С искренней ненавистью

Это было смелое заявление. Услышь его Ханамия — пострадало бы и второе колено Теппея. Не то чтобы Ханамия вслух отрицал их отношения, говорил что-нибудь вроде «Это только секс» и так далее, нет. Ханамия не говорил об их отношениях вообще. Словно ничего не было. Иногда Теппей начинал всерьез сомневаться, а было ли что-то на самом деле. Если бы кто его спросил, Теппей, пожалуй, не смог бы ответить, что именно его привлекло в Ханамии. Он не раз и не два пытался сформулировать ответ, он всматривался в свое отражение в зеркале, словно оно могло ему подсказать, но так и не понял. Может быть, это было простое, не объяснимое ничем, кроме гормонов, влечение. Теппей не знал. Ханамия его завораживал — вот, пожалуй, единственное, что он мог ответить. После их матча с Кирисаки Дайчи мысли о Ханамии не отпускали Теппея. Это не было что-то конкретное, просто его не оставляло ощущение незаконченного дела. Периодически он подумывал о том, чтобы отловить Ханамию, например, после школы и... поговорить, что ли. Теппей не очень понимал, чего хочет. Он решился после матча с Йосен. Они выиграли четвертьфинал и выходили на финишную прямую. Вроде как время для решительных поступков. Теппей пришел к Кирисаки Дайчи ко времени окончания занятий, но у ворот сообразил, что ждать, возможно, придется долго — Ханамия и его команда вполне могли остаться на тренировку. Должны же и они тренироваться — ну, хотя бы незаметно избивать своих соперников. Эта мысль рассердила и придала решимости. Теппей прошел на территорию школы, спросил у какой-то девочки, где находится баскетбольный клуб, получил ответ и пошел в указанном направлении. Баскетбольная команда Кирисаки Дайчи действительно тренировалась. Рико бы одобрила, подумал Теппей, глядя на то, как Ханамия гоняет команду. Слово «милосердие» было незнакомо им обоим. Теппей проторчал в двери минут пять, прежде чем его заметили. Рыжий парень, атакующий защитник, от неожиданности пропустил пас от Ханамии. — Ямазаки, не спать! — рявкнул тот, но тут раздался голос центрового, Сето: — Ханамия, у нас гости. Ханамия обернулся. Остальные двое тоже заметили Теппея. В наступившей тишине звонко щелкнула жвачка. — О, смертничек явился... — протянул кто-то, но Ханамия резко мотнул головой, и снова наступила тишина. — Что нужно? — спросил Ханамия, глядя на Теппея. Губы его растянулись в усмешке — будто маску надел. Теппей вдруг понял — ему нравится то лицо, что спряталось под маской. — Ханамия, — произнес он, глядя Ханамии в глаза и старательно игнорируя прочую команду, — нам нужно поговорить. — Нам? — тот выгнул бровь, глядя на Теппея насмешливо и нагло. — Мне — не надо. Кто-то чуть слышно хмыкнул, и Теппей увидел, как у Ханамии дернулся рот. Это неожиданно обнадежило. — Нам, — уверенно повторил Теппей. Несколько мгновений Ханамия молчал, глядя на него сквозь прищур как в прицел. Потом проговорил: — Свободны. Команда будто отмерла. Сдвинулись с места, прошли на выход, едва не задевая Теппея плечами. Когда за последним закрылась дверь, Ханамия наклонил голову, глядя на Теппея все с той же будто приклеенной усмешкой. — Так я слушаю тебя, Киеши Теппей. Теппей резко выдохнул. Он понятия не имел, что хочет сказать Ханамии. Ну не говорить же: «Мне от тебя что-то нужно, но я не знаю, что». — Ты приходил на нашу игру с Йосен? На мгновение у Ханамии стало точно такое же выражение лица, как после их матча: глаза широко распахнуты, рот приоткрыт, и Теппей дернулся вперед, словно загипнотизированный, но Ханамия тут же вернул ухмылку. — Нет, — протянул он. — Я ходил на игру с Тоо. На Имаеши посмотреть. Жаль, что он вас не разделал. Теперь я очень рассчитываю, что вы выберетесь в финал и сыграете с Ракузан. Обязательно приду смотреть, как вас размажут. Ты будешь плакать? — Мы выиграем, Ханамия, — ответил Теппей и улыбнулся. После слов Ханамии ему стало очень легко. — Я рад, что ты собираешься прийти на матч. Ноздри у Ханамии задрожали. — Ты проиграешь, — бросил он, уже не пытаясь удержать улыбку. — Ты проиграешь и поймешь, что все было зря. Ты зря впахивал, зря гробил свою ногу, зря подставился нам. Все было зря, понимаешь?! Последнюю фразу он выкрикнул. Эхо звонко отскочило от стен пустого зала, и Теппей шагнул еще ближе, почти вплотную. — А ты утешишь меня, если мы проиграем? В серо-зеленых глазах — теперь Теппей отчетливо видел, какого они цвета — плеснул ужас. Он не очень понимал, что и зачем говорит, но у него было чувство, что Ханамия как раз все прекрасно понял. И боится. Чего? Страшного-то точно ничего не происходит. — Я... — начал Ханамия медленно, и Теппей замер, на мгновение перестав дышать. — Я вознагражу тебя, если вы выиграете. Теппей вздрогнул. Всем телом, от макушки до пяток, словно вместо слов Ханамия ударил его разрядом тока. У всего происходящего все еще не было определения, Теппей все еще не очень понимал, что происходит, но его тянуло все ближе и ближе к Ханамии, пока они не оказались на таком расстоянии, на котором иных вариантов уже нет. Ханамия потянулся вверх, Теппей чуть наклонился. Они встретились на полпути — и много позже Теппей счел, что это был знак. У Ханамии были твердые, сухие, обкусанные губы. Одновременно они были мягкие и сладкие. Он взрыкивал в поцелуй, кусался, потом вцепился Теппею в плечи, больно сжимая пальцы. Теппей в ответ обхватил его за талию и прижал к себе. Посреди спортивного зала школы Кирисаки Дайчи он целовал Ханамию Макото, а тот целовал его в ответ. Прижимался всем телом. Стонал. Стискивал плечи. Наверняка останутся синяки. Где-то хлопнула дверь, и этот звук расцепил их. Они шарахнулись в разные стороны — и замерли, не сводя друг с друга глаз. Ханамия поднял руку и провел пальцами по губам. Этот жест будто что-то взорвал в голове Теппея. Он снова сгреб Ханамию в объятья, толкнул, прижал спиной к опоре щита, поцеловал, жестко удерживая за подбородок. Ханамия ахнул ему в рот, закинул руки на шею... Они целовались как одержимые, втирались друг в друга бедрами, стонали в поцелуй... Теппей кончил первым, с силой прижимая бедра Ханамии к своим, тиская его задницу и впиваясь ртом в его шею, а Ханамия больно дергал его волосы, судорожно дышал и вздрагивал в руках. — Псих… — выдохнул он, когда они оба немного продышались, и коротко и зло рассмеялся. — Ты понимаешь, что ты псих? — Почему? — удивился Теппей. Ему было довольно сложно следить за сутью того, что говорил Ханамия — очень уж завораживали двигающиеся губы. Он даже провел по ним пальцем, и Ханамия сердито мотнул головой. — Он еще спрашивает! Ты понимаешь, что происходит? Это безумие! — Но ты же не против, — улыбнулся Теппей. Несколько мгновений Ханамия смотрел на него снизу вверх откровенно злым взглядом. Потом вывернулся из объятий. — Чтобы никто тебя не видел, понял? Дома Теппей долго стоял перед зеркалом, рассматривал обкусанные губы. Потом повернул руку, чтобы разглядеть плечо. Синяки были там — отчетливо проступали в виде пальцев. Отметины Ханамии на его теле. У него уже была одна такая метка, и Теппей не мог не думать, что эти нравятся ему больше. Улыбаясь, Теппей провел по ним ладонью. Потом ему представилось, как Ханамия касается каждого синяка своими яркими, четко очерченными губами. Пришлось прижаться лбом к стеклу — оно было холодное и немного успокаивало. Ханамия сдержал обещание — в своем стиле, разумеется. После финального матча он дождался Теппея в туалете, затащил в кабинку, толкнул, понуждая сесть на унитаз, а потом опустился сверху, приспустил шорты Теппея вместе с трусами и взял в руку член. Смело, откровенно и без единого слова. Они смотрели друг другу в глаза все то время, пока рука Ханамии скользила вверх и вниз по стволу — грубовато, почти болезненно и так остро, что Теппею хотелось кричать. Внутри все кипело: эйфория от победы, осознание, что вот тут, после этого матча, Ханамия дождался его… Чтобы поздравить, чтобы… Теппей смотрел на лицо перед собой, на темнеющие глаза, на приоткрытые губы… На Ханамии была рубашка со шнуровкой, и Теппей залип взглядом на мелькающие в вырезе ключицы. Потом наклонился, впился в шнурок зубами, потянул, чтобы развязать. Ханамия коротко, низко рассмеялся и оттолкнул его голову. — Она декоративная, придурок! Теппей тряхнул головой: — Неважно! — и впился губами в ямочку между ключицами. А потом аккуратно прикусил кожу. И тогда Ханамия застонал. Подался бедрами вперед, еще раз, и еще, сильнее сжал руку на члене Теппея, сгреб его за подбородок второй рукой, вздернул голову, поцеловал… Всего стало слишком. Теппей судорожно всхлипнул, обхватил Ханамию за талию, вжал его в себя… Они кончили одновременно, не разрывая поцелуя. Потом Ханамия отстранился, поднял, ухмыляясь, руку и широко провел ладонью по лицу Теппея. — Так и ходи. Теппей рассмеялся, поймал Ханамию за запястье, поцеловал ладонь. — Я умоюсь же, Ханамия. На лице Ханамии мелькнуло раздражение, а потом он наклонился и снова поцеловал Теппея. Они выбрались из кабинки минут через десять. Вернее, Ханамия выбрался, велев Теппею остаться. Изнутри было слышно, как он моет руки, шуршит бумажным полотенцем. Потом хлопнула дверь, и Теппей покинул кабинку. Долго оттирал лицо, пока не смыл пятна спермы. Потом снова смотрел на свое отражение, думал — он грязный же после игры, потный, от него наверняка пахнет ужасно. Интересно, Ханамии это было неприятно? Или, наоборот, понравилось? Теппею представилось вдруг, как после матча с Кирисаки он вот точно так же подкарауливает Ханамию в туалете. Мокрого от пота, горячего, взбешенного Ханамию. Член дернулся, пришлось замереть, упираясь руками в край раковины, и несколько раз глубоко вздохнуть, чтобы успокоиться. Жаль, что он этого не сделал. Впрочем, он бы этого не сделал — он был слишком зол после той игры и не желал больше никакого Ханамии Макото в своей жизни. И сыграть предложил не потому, что действительно хотел этого — просто знал, что Ханамия разозлится. Хотел этой реакции. Хотел сделать больно. Что же случилось? А может быть, ничего не случилось. Может быть, он сам этого не понимал, но Ханамия нравился ему задолго до матча, тем и злил. А может быть, Теппей просто переплавил свою злость во что-то иное, потому что ненавидеть Ханамию не хотел. А может быть — и это вероятнее всего — он просто бисексуальный подросток с бушующими гормонами, и почему-то именно Ханамия Макото особенно этим гормонам приглянулся. Вздохнув, он вытер лицо и вышел из туалета, прихрамывая. Нога, не подведшая его во время матча, о которой он забыл, пока зажимался в туалете с Ханамией, наконец дала о себе знать. Боль разливалась от колена, идти было тяжело, хотелось поджать левую ногу и всю дорогу до раздевалки пропрыгать на правой. И это была вина Ханамии. И из-за этого Теппей не мог отделаться от ощущения, что он имеет на Ханамию право. В этот же день Алекс предложила возможность лечения в Америке, и тогда Теппей подумал, что это самый счастливый день в его жизни. Этим же вечером ему пришло сообщение с незнакомого номера. Текст гласил: «Сыграем еще?» Пока Теппей соображал, кто бы это мог быть и что это значит, пришло следующее: «Завтра в нашем спортзале. И чтобы парни тебя не видели». Теппей, хмурясь, начал набирать в ответ: «Кто это?», и тут пришло третье сообщение: «Не тупи, идиот». Хмыкнув, Теппей написал ответ: «Я приду». А потом не удержался и набил еще одно сообщение: «Я тоже очень хочу тебя увидеть». Поставил смайлик и отправил, улыбаясь. Но Ханамия, естественно, не был бы самим собой, если бы оставил за ним последнее слово. Позже, когда Теппей уже собирался ложиться спать, ему пришло еще одно сообщение: «Вот как раз видеть тебя не больно-то и хочется». Теппей пришел завтра. Он успел осмыслить все случившееся и понять, что, по всей видимости, влюбился в Ханамию Макото. Слово «влюбился» казалось удивительно неуместным, но лучшего Теппей подобрать не мог. Что там себе думал Ханамия, Теппей, естественно, даже не представлял. Не исключено, что в спортзале его поджидает весь состав команды Кирисаки Дайчи, включая запасных, с битами, одолженными у бейсбольного клуба. Или Ханамия установил скрытую камеру и будет потом его шантажировать. Эти мысли очень развлекали, и входя в зал, где было тихо и темно, не считая света, что падал из открытой двери подсобки, Киеши улыбался. — Дебил, — проговорил Ханамия — он стоял, привалившись плечом к косяку, и крутил в руках мяч. — Чего ты скалишься? Теппей не стал отвечать — забрал из рук Ханамии мяч и полез целоваться. Они ввалились в подсобку, Ханамия — спиной вперед, врезались в дверной косяк, а потом Теппей притиснул Ханамию к стене. Они жались друг к другу, терлись — суматошно, глупо, Ханамия больно, зло кусался и постанывал, когда Теппей с силой проводил ладонями по его спине. Всего было мало. Поэтому Теппей выдернул майку Ханамии из шорт, сунул под нее руки — и задохнулся от ощущений. Это было то, о чем он мечтал — горячая кожа, липкая от пота после тренировки. Не хватало только раскаленной, бьющей по нервам злости, но когда Ханамия захлебнулся стоном от того, что Теппей погладил его поясницу, вытянулся на цыпочках, выгнулся, вжимаясь своими бедрами в его... вот тогда Теппей решил, что без злости, пожалуй, обойдется. И Теппей кончил. Кончил, притираясь к Ханамии, вжимая его в себя, впиваясь поцелуем ему в губы. Ханамия шипел на периферии слуха и сильно вздрагивал. — Придурок, — проговорил он почти жалобно, когда Теппей ослабил хватку и слегка отстранился, — ты мне чуть ребра не сломал. — Прости, — покаялся Теппей. — Ты очень... Он задохнулся и смолк — он понятия не имел, что сказать. Ты очень... какой? Красивый? Но Ханамия не был красив. Сексуальный? Или еще круче — горячий? Ага, скажи что-нибудь такое Ханамии Макото. Ханамия смотрел на него пристально, будто ждал продолжения фразы, потом скривился. — Я в душ, — бросил он. — Ты со мной? Теппей не успел на это ответить, но, видимо, успел радостно просиять, потому что Ханамия скорчил глумливую рожу. — Ну да, конечно, дебил. Кто тебя пустит-то? Развернулся и пошел на выход из спортзала, но в проеме остановился, обернулся через плечо и бросил: — Завтра. Назавтра они зажимались в раздевалке, и в этот раз Ханамия притиснул Теппея к стене. Расстегнул на нем брюки, а потом вдруг сполз вниз, глянул на него и — Теппей смотрел во все глаза, не в состоянии поверить в то, что видит — провел языком по члену. Дальше Теппей плохо помнил, что произошло — его накрыло обжигающей, ослепительной волной, и несколько мгновений он не ощущал и не воспринимал вообще ничего, только взгляд Ханамии будто жег его лицо. Потом они сидели на скамейке, и Ханамия ерзал у Теппея на коленях, и давал тискать себя за задницу, и притирался бедрами, и громко стонал в шею. Через несколько дней Теппей все-таки забрался к Ханамии в душ. Это был первый раз, когда они увидели друг друга голыми. Теппей смотрел на Ханамию и не мог отвести взгляд — он бы даже, наверное, отошел на пару шагов, чтобы посмотреть издали, как на картину, если бы не подозревал, что его за это убьют. Ханамия был красивый. Тонкий, гибкий, сильный. Изящный, пожалуй. Совсем не такой, как сам Теппей. Именно тогда, когда он смотрел на Ханамию под струями воды, к нему наконец пришло оформленное желание — захотелось положить Ханамию на кровать и обцеловать, облизать, обтрогать каждый сантиметр его тела. Более того, Теппею захотелось сделать это не один раз. Он ничего, разумеется, не сказал. Они просто целовались под струями, Ханамия опять кусался — он любил кусаться, — а Теппей гладил его по плечам, по спине, по заднице, потом осмелел — провел пальцами между ягодиц. Ханамия ахнул, сжался, вскрикнул — и кончил Теппею на бедро. В этот раз они покидали школу вместе — благо было уже темно, и увидеть их никто не мог. Ханамия, и это было очевидно, не хотел, чтобы кто-то видел их вместе. Было немного обидно, но только в те моменты, когда Теппей задумывался над этим, что ему почти не удавалось — едва только он принимался размышлять о Ханамии, как все мысли утекали в известном направлении. Периодически он думал, что хорошо бы поговорить, понять вообще, что у них за отношения, — но и это тоже не получалось. Просто как-то не до разговоров было. Да и виделись они не то чтобы часто — не каждый день даже, и максимум на пару часов, на территории Кирисаки Дайчи, чаще всего — в раздевалке. Целовались, зажимались, дрочили друг другу, пока в коридоре не начинал звенеть ключами ночной сторож, или у Ханамии тренькал телефон, или Теппей вспоминал, что не предупредил бабушку и дедушку, что задерживается. Мучительно хотелось больше: времени, встреч… всего остального. Параллельно начинало хотеться ерунды — то есть, Теппей не считал это ерундой, но Ханамия наверняка счел бы, озвучь ему: просто погулять бок о бок где-нибудь в парке, может быть, съездить куда-то вместе, посидеть в кафе, поговорить, наконец… Один раз в сообщении, которое Ханамия прислал Теппею днем, было: «Жди у ворот». Теппей дождался, дисциплинированно не отсвечивая, когда стартовый состав баскетбольной команды вышел из школы. Не то чтобы ему нравилось подчиняться и прятаться, но подставлять Ханамию не хотелось — тот явно дорожил своей репутацией бездушного мудака и признаваться в том, что состоит в сомнительных отношениях с Киеши Теппеем, очевидно, не был намерен. У самых ворот Ханамия распрощался со своими приятелями, а потом прицельно пошел именно туда, где схоронился Теппей. — Пойдем, — проговорил он, подойдя. — Мать сегодня придет поздно, на вечер квартира свободна. — О… — только и смог на это ответить Киеши. Ханамия, глядя на него, закатил глаза. — Только не вздумай спрашивать, чем мы будем заниматься! Даже ты не можешь быть настолько туп. — Я просто удивился, — улыбнулся Теппей. — Никогда не думал, что ты позовешь меня к себе домой. — Я хочу трахаться, — раздраженно ответил Ханамия. — Причем желательно с комфортом. А от всех этих обнимашек ощущение… — …что обделили, — подхватил Теппей. Ему было невероятно хорошо: они шли вместе, как ему и мечталось, они разговаривали, и Ханамия открыто признавался, что хочет его. Ну хорошо, хочет трахаться. Теппей решил думать, что «с тобой» Ханамия просто опустил. — Надо же, ты хоть что-то соображаешь, — пробормотал меж тем Ханамия, поглядывая на него искоса. Из его уст это звучало почти как комплимент и обнадеживало. — Ханамия, — проговорил Теппей, — давай сходим в выходные куда-нибудь? В кино, например? Ханамия даже остановился. Смерил его изумленным взглядом, будто видел впервые. Потом пожал плечами. — Кино — это идея, да. Ханамия жил в большом новом доме, в квартире вроде той, которую занимал Кагами, разве что более обжитой. Пока Теппей разувался и снимал куртку, глазея по сторонам, Ханамия скинул пальто и ушел куда-то. Через полминуты зашумела вода, потом Теппей услышал его голос: — Моя комната — прямо по коридору. Комната Ханамии была очень… обычной. То есть, нормальная комната нормального парня. Разве что более аккуратная и чистая, чем у самого Теппея. Еще тут было много книг. Постеров с баскетболистами не было — не то чтобы Теппей их ждал. На столе возле ноутбука ему померещилось что-то знакомое, он подошел ближе и к изумлению своему увидел разворот журнала с фотографией команды Сейрин с Зимним Кубком в руках. Пока Теппей недоумевал, вернулся Ханамия — подошел, глянул на обложку журнала, ухмыльнулся. — Дай сюда. — Зачем он тебе? — спросил Теппей, не выпуская журнал из рук. Ханамия оскалился. — Сам как думаешь? Дрочить. Теппей часто заморгал, ощущая, как приливает к щекам кровь. — Э-э-э… ты шутишь? Ханамия шагнул к нему вплотную. Сжал запястье, практически выкручивая руку. — Ну что ты, Киеши. Конечно, я серьезен. Я же влюблен в тебя со средней школы. — Врешь. — Вру, — неожиданно легко согласился Ханамия. А потом дернул Теппея на себя за лацканы пиджака и поцеловал. Они раздевали друг друга быстро, судорожно, путаясь в руках. Повалились на кровать, кое-как выпутались из штанов, потом Теппей потянул с Ханамии трусы. Перед лицом качнулся член, и тогда у Теппея в голове будто что-то перемкнуло — он наклонился и одним движением забрал его в рот. Ханамия выдал прерывистое: — А-а-а-х!.. — и пальцы его впились в волосы Теппея. А тот сосал, дурея от ощущения нежной кожи, от солоноватого вкуса и пряного запаха, заполняющего ноздри, втягивая воздух носом, потом выпустил член изо рта, потому что дышать стало невозможно, провел языком по головке… Громко вскрикнув, Ханамия кончил: часть спермы попала Теппею в рот, часть — на лицо. Он ошарашенно заморгал. Ханамия смотрел на него снизу вверх, растрепанный, с красными пятнами на щеках, и тяжело дышал. Теппей хотел сказать что-нибудь, но не смог. Воздух в комнате был густым, острым, пряным, горячим, как сам Ханамия. Дышать им было почти невозможно. Теппей сгреб Ханамию за бедра, подтянул ближе, наклонился, обнял, прижал к себе, провел языком по шее, притерся всем телом, ощущая, как горит кожа Ханамии, какой он теплый, жесткий, гибкий… Тот вдруг зазмеился, выворачиваясь из объятий, и когда Теппей чуть ослабил хватку, выдвинул ящик из-под кровати и что-то перебросил оттуда практически Теппею под руку. — Давай, не тяни. Обмирая, Теппей смотрел на то, что достал Ханамия. Это была пачка презервативов большого размера и тюбик со смазкой. Теппей перевел взгляд на Ханамию — в серо-зеленых глазах потихоньку зажигалось раздражение. — Что? Что ты тормозишь? — Ханамия, ты… — Теппей сглотнул. — Ты хочешь, чтобы я… Это было удивительно настолько, что казалось невероятным. Пару раз, признаться, Теппей уже задумывался о том, что будет, когда у них с Ханамией дойдет до полноценного секса, но почему-то полагал, что Ханамия не захочет быть снизу. Теппей не был против, совсем нет, ему, по большому счету, это не казалось важным… но Ханамия, который предлагает себя трахнуть, в картину мира не вписывался никак. Видимо, он думал слишком долго — Ханамия раздраженно закатил глаза, резко выдохнул и спросил с ядовитой издевкой в голосе: — Где вас, таких медленных, делают? С тех пор, как мы встречаемся, ты безостановочно тупишь! Ученые столько бьются над созданием вечного двигателя, а тут природа сама создала вечный тормоз. Ты с рождения такой? Или это как-то связано с травмой колена? Ну и что ты молчишь? И какого черта ты скалишься? — Мы встречаемся? — переспросил Теппей. Рот сам собой растягивался в улыбке, наверняка очень дебильной и счастливой, и Ханамия, без сомнения, очень хотел ему сейчас врезать, но Теппей не мог удержаться. На мгновение в глазах Ханамии мелькнул все тот же панический ужас. А потом он растянул губы в язвительной усмешке и откинул голову на кровать. — Ну ты и дебил. — Как скажешь, — Теппею было в этот момент решительно все равно, как назовет или кем действительно считает его Ханамия. Тот мог сколько угодно лгать, притворяться, актерствовать и лицемерить, но истинная его сущность неизменно проглядывала через любые маски, и как бы Ханамия ни язвил, ни играл и ни ранил словами, когда он говорил правду, ошибиться было невозможно. Он действительно был искренним. — Макото, — позвал Теппей, и Ханамия вздрогнул всем телом и уставился на него ошарашенно. — Макото, я влюбился в тебя… Сказал — и подумал, что неправильно выразился, неточно; немедленно захотелось пояснить, добавить, может быть, рассказать, как и когда это случилось, но Ханамия не дал ему такой возможности. Он гибко вскинулся, будто змея из травы, обхватил Теппея за шею, впился губами в губы и потянул на себя. Это было лучше любых слов и признаний — тело Ханамии оказалось еще правдивее, чем он сам. Теппей подхватил его под поясницу, вжимая в себя, они целовались, сталкиваясь зубами, гладили друг друга беспорядочно и жарко. Теппей впивался пальцами в ягодицы Ханамии, разводил их, касался между, осторожно, даже робко — он почти потерял голову, но ему все еще было страшно. А Ханамия между тем окончательно утратил терпение — он дернулся, почти сбросив Теппея с себя, и вскинул руку с зажатым в пальцах тюбиком. — Я сломаю тебе второе колено, если ты не перестанешь тормозить! Теппей поцеловал его снова. Ханамия рыкнул ему в рот, прикусил нижнюю губу и, видимо, сам открыл тюбик, потому что в следующее мгновение Теппей ощутил на пальцах прохладный гель. Он отстранился, и несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза, а потом Ханамия широко ухмыльнулся и забросил ногу Теппею на плечо. Внутри все свело короткой судорогой, и секунду Теппей боролся с собой, чтобы не кончить прямо тут, на месте, не касаясь себя, от того, какими глазами смотрел на него Ханамия, как вольно и привычно лежал он в объятиях. Каждая впадина, каждый изгиб — они совпадали идеально, как детали паззла. Или так казалось Теппею. Он провел двумя пальцами между ягодиц, коснулся входа — Ханамия слегка вздрогнул, — потом медленно протолкнул внутрь кончик указательного. У Ханамии задрожали ресницы, рот приоткрылся: Теппей видел все это, потому что не сводил с него глаз. Он наклонился ниже и коснулся приоткрытых губ своими, одновременно проталкивая палец глубже, и поймал тихий стон. Ханамия отвел вторую ногу в сторону, а той, что лежала на плече Теппея, потянул его к себе. Одновременно Теппей глубже протолкнул палец — вернее даже, у него было ощущение, будто палец сам въехал внутрь, — и Ханамия выгнулся и коротко ахнул. — Больно? — выдохнул Теппей. На лбу выступила испарина, он чувствовал, как сжимаются вокруг пальца горячие стенки, и от мыслей, что в этой тесноте окажется его член, вдоль позвоночника будто искры пробегали. Ханамия мотнул головой — он не отрывал от Теппея взгляда, пряди волос прилипли ко лбу. — Давай еще… Теппей дал еще. Второй палец протолкнуть было труднее, Ханамия морщился, кажется, ему было больно, но он только мотнул головой, когда Теппей предложил остановиться. Было так тесно и туго, он не мог вообразить, как вообще туда может войти что-то больше двух пальцев. — Длинные… — проговорил Ханамия, когда Теппей вставил пальцы до основания. Он вздрагивал. Теппей вздрагивал тоже. Было очень тихо, только их дыхание и было слышно, сорванное, тяжелое, будто в финале матча. — Растягивай, что ты как маленький, — добавил он сквозь зубы. Теппей повернул голову и поцеловал его колено. Плечу было мокро, нога Ханамии норовила соскользнуть, и Теппей положил руку ему на бедро, придерживая. Чуть толкнулся пальцами внутрь. Развел. Снова толкнулся. Снова развел. А потом Ханамия подался ему навстречу, и от этого движения, плавного и сильного, пальцы ушли еще глубже, хотя казалось, что глубже некуда, Ханамия звонко ахнул, прогнулся и застонал, низко и изумленно. — Еще… Теппей толкнулся пальцами сам, стараясь воспроизвести движение, и, видимо, у него получилось, потому что Ханамия выдал новый стон. Теппей снова толкнулся — пальцами внутрь и вперед всем собой, его член уперся Ханамии в бедро. Они застонали в два голоса. Теппей начал двигаться сильнее. Его член терся о ногу Ханамии, его пальцы охватывала нежная горячая глубина, и все мысли оставили его. Прерваться сейчас даже на то, чтобы вставить в Ханамию член, он не мог — он не был способен даже думать в эту сторону. Ханамия стонал. Ханамия метался. Его взгляд, беспомощный и отчаянный, шарил по лицу Теппея, руки скользили по плечам, то ли лаская, то ли пытаясь уцепиться. Его кожа была мокрой и горячей. Внутри него было мокро и горячо. — Еще, еще, еще, еще… — выдал он вдруг. — Давай, давай, ох-х-х… Тихо рыкнув, Теппей наклонился, чтобы поцеловать его. И в этот момент раздался звонок в дверь. Один раз, два, а затем — нетерпеливый трезвон. Ханамия замер. Его руки, обхватившие Теппея за шею, подрагивали, лбом он вжимался в лоб. — Хочешь открыть? — выдохнул Теппей и чуть шевельнул пальцами — почти не нарочно. Ханамия крупно вздрогнул. Трезвон повторился. — Мама… — проговорил Ханамия. — Черт… Его руки сжались сильнее, он прикрыл глаза, стиснул зубы. Потом прошептал: — Вытаскивай… Все, что позволил себе сделать Теппей, чтобы выразить переполняющие его чувства — с силой сжать бедро Ханамии. Тот даже жаловаться не стал. Только выдохнул, когда Теппей аккуратно вытянул пальцы. — Сиди тут тихо, — проговорил он и начал стремительно одеваться. Теппей смотрел, как скрывается под одеждой тело — на бедре потихоньку проступал синяк. Член все еще стоял и болезненно ныл. Хотелось кончить. Хотелось схватить Ханамию, уронить его на кровать и все-таки вставить… За Ханамией закрылась дверь. Теппей прикрыл глаза, резко выдохнул и лег. Из-за двери он слышал голоса: Ханамии, раздраженный и одновременно удивительно нежный — Теппей ни разу еще не слышал, чтобы он так разговаривал, — и высокий женский, незнакомый и узнаваемый одновременно. Мать и сын разговаривали с одинаковыми интонациями. Теппей вдруг поймал себя на мысли, что хочет с ней познакомиться; одновременно ему стало очень страшно. Ханамия вернулся через десять минут. — Мать в ванной, — проговорил он. — Пошли. Он практически выволок Теппея в прихожую и нетерпеливо притоптывал, то и дело поглядывая на дверь ванной, пока тот натягивал куртку и кроссовки. Потом крикнул: — Мам, я до комбини! Открыл дверь, вытолкнул Теппея на площадку и выскочил сам. Лифт в доме Ханамии был со стеклянной стеной, из которой открывался вид на Токийскую телебашню. Несколько секунд Теппей бессмысленно созерцал залитый огнями оранжевый силуэт. Потом взглянул на Ханамию. Тот стоял, как и Теппей, лицом к прозрачной стене, глядя на город. Подвижные пальцы его выстукивали дробь на стекле. Почувствовав взгляд Теппея, он повернулся, и губы его моментально сложились в язвительную усмешку. — Такой крутой облом, правда? — спросил он насмешливо. Мучительная нежность залила Теппея, поднялась в нем, как вода, до горла, завладев дыханием. Ханамия был ядовитый и колючий, как какое-нибудь экзотическое растение, открытое по сути своей, не имеющее иных щитов. Теппеем овладело неудержимое желание встать между Ханамией и миром — но не чтобы защитить от Ханамии, как он однажды сделал, а чтобы защитить его. Он шагнул ближе, сгреб Ханамию в объятия, прижал к груди. Тот застыл, то ли изумленный, то ли рассерженный. Теппей не знал, что сказать, чтобы не выдать только что подуманное — за такие мысли, тем более озвученные, Ханамия сломал бы ему уже даже не ногу, а шею, — а потому сказал самое глупое, что только можно было: — Я люблю тебя. Когда дверцы лифта открылись на первом этаже, они все еще целовались. К счастью, по позднему времени снаружи никого не оказалось. Всю следующую неделю они встречались каждый день, чаще всего — в спортзале Кирисаки Дайчи, перемещаясь потом в раздевалку, а иногда в душевую. Разумеется, ничего серьезного не выходило — не в раздевалке же это делать и не в душевой, они оба заслуживали лучшего. В квартиру к Ханамии попасть больше не удавалось — его мать, персональный ассистент директора в какой-то очень крутой компании, на работе, конечно, задерживалась, но не допоздна, а в командировки почти не ездила. Собственно, тот раз, когда Ханамия привел Теппея домой, был единственным, когда Ханамия-сан должна была прийти очень поздно. Компания устраивала банкет, и она собиралась там присутствовать, но, как сказал Теппею Ханамия, босс отпустил ее. В один из дней Теппей, не выдержав, предложил Ханамии пойти к нему домой. — Нет, — отрезал тот. Теппей удивленно вскинул брови. — Но я же был у тебя дома. — Тебя там никто не видел, — голос Ханамии звучал так, как будто он вот уже час объясняет туповатому ребенку, почему дважды два равно четыре, и изрядно от этого устал. — А твои старики наверняка не выходят из дома, они меня точно увидят. — А ты не хочешь, чтобы нас видели вместе? — спросил Теппей, не сводя с Ханамии глаз. Тот скривился. — Не хочу. Оказалось, что это обидно. Настолько обидно, что на следующий день Теппей не пошел к Кирисаки Дайчи. И весь вечер то убеждал себя, что поступил абсолютно правильно, и вообще, стоит все это прекратить, то злился, что ведет себя как непонятно кто, Ханамия ему в чувствах не признавался и, наверное, вообще не хочет ничего, кроме секса, и зачем Теппею что-то еще от него нужно? Именно этот вечер выбрала Алекс, чтобы позвонить и сообщить, что все улажено, его ждут в клинике в начале следующей недели, и она проверяла, есть места на самолет в субботу, и если он пришлет ей правильное написание своего имени, она даже готова купить билет, и Теппей, ты же не передумал, нет? Сразу после Алекс позвонил Хьюга, а потом Рико. Они уже все знали и жаждали увидеть Теппея немедленно. А то вдруг он все-таки передумал. И только поздно вечером, ложась спать, счастливый, радостный, вдохновленный, Теппей понял, что подспудно грызло его весь вечер. Отъезд в Штаты означал расставание с Ханамией. Теппей пришел к воротам Кирисаки Дайчи на следующий вечер. Он боялся, что Ханамия покинет школу вместе со своей командой, и придется отлавливать его при всех или следовать за ним до дома. Но обошлось. Вышли Хара и Ямазаки в компании второго состава. Вышел Сето — он плелся нога за ногу, как обычно. Фурухаши так и не появился, но Теппей уже знал, что тот часто засиживается в библиотеке, и не стал дожидаться. Когда Сето скрылся, Теппей вошел в ворота и привычной дорогой направился к спортзалу. Ханамии в зале не было. Хмурясь, Теппей зашел в раздевалку, но и тут было пусто. Вода в душевой не шумела, но на всякий случай Теппей заглянул туда — там никого не оказалось. — Он на крыше. Вздрогнув, Теппей обернулся — и встретился взглядом с пустыми глазами Фурухаши. Несколько мгновений они смотрели друг на друга в упор. Потом Фурухаши отвел взгляд и принялся аккуратно складывать полотенце. — Спасибо, — опомнился Теппей. — Не за что, — был ответ. Поведение Фурухаши было поводом для размышлений — с чего бы ему сообщать человеку, которого он должен считать заклятым врагом своего капитана, где найти этого самого капитана? Теппей решил, что поразмыслит над этим потом. Ханамия действительно был на крыше. Сидел, откинувшись спиной на парапет, и прижимал к лицу носовой платок. Подойдя ближе, Теппей к ужасу своему увидел на платке пятна крови. — Макото! — позвал он, подходя ближе. Тот вскинул голову и уставился на Теппея злыми глазами. Пришлось замереть на месте — приближаться к такому Ханамии было опасно. — Что случилось? Ханамия ухмыльнулся, скривив рот. — Отрабатывали удар локтем в лицо. Отработали! — Почему на тебе? — глухо спросил Теппей, чувствуя, как к горлу подкатывает гнев. Глаза Ханамии блеснули; он поднялся на ноги и шагнул к Теппею. — Потому что мне было так больно внутри, что только внешняя боль могла меня отвлечь, — он оскалился. — Меня терзает мука скорого расставания, Киеши Теппей. Вот думаю, — он сделал еще один шаг, — ведь если перебить тебе позвоночник, ты никуда не сможешь уехать. А ты так доверчиво поднялся сюда, на крышу. Наверное, ты думаешь, раз парни ушли, тебе ничто не угрожает? Неужели ты слишком туп, чтобы допустить, что это ловушка? Возможно, они не ушли, и сейчас поднимутся к нам? Или у меня есть другие подручные? Или я сам вполне в состоянии скинуть тебя с крыши? Лететь, конечно, невысоко, зато приземляться очень больно! Протянув руку, Теппей поймал его за руку, переплел пальцы, потянул к себе. Ханамия смотрел на него из-под челки злыми и несчастными глазами. — Прости, — проговорил Теппей тихо. — Я должен был тебе сказать… но сначала я думал, что тебе наплевать, а потом… потом как-то не до того было. Вышло скомканно и глупо. Ханамия кривил рот, не сводя с него глаз. — Как ты узнал? — спросил Теппей — он не знал, что еще можно сказать. Ханамия фыркнул и закатил глаза. — Мама навела о тебе справки. Спросила, знаю ли я, что ты скоро уезжаешь. Знаешь, в моей жизни было не так много случаев, когда я оказывался в идиотском положении, и почему-то большинство из них связаны с тобой. — Откуда твоя мама про меня вообще узнала? — спросил Теппей изумленно. Ханамия снова фыркнул. — Увидела тебя в окно. Поняла, что я не просто так запер дверь на внутренний замок, который нельзя открыть ключом снаружи. И когда мы вышли из подъезда, она следила за нами. — Там толком и увидеть ничего нельзя было, — проговорил Теппей, улыбаясь. Он по-прежнему держал Ханамию за руку, тот не вырывался, и Теппей был готов нести любую чушь, лишь бы Ханамия перестал злиться. — Ты огромный и хромаешь, — пренебрежительно бросил тот. — Этого достаточно. Наступила тишина, вязкая и тяжелая. Теппей не выдержал первый. — Я же вернусь, — проговорил он тихо. Получилось просительно. Ханамия скривился. — О да, конечно! И я буду встречать тебя возле трапа, в белом и с букетом роз! Может, мне еще пояс верности надеть? Теппей подтянул его еще ближе, обнял за талию, притягивая к себе. Ханамия не сопротивлялся. — Что ты хочешь, чтобы я сказал, Макото? Что ты хочешь, чтобы я сделал? Я буду звонить тебе. Можем хоть каждый день созваниваться, хочешь? Если ты вдруг сможешь приехать в Штаты, я буду ужасно рад. Сам тебя встречу в белом и с букетом роз, хочешь? Но я не могу отказаться, Макото. Я хочу вылечиться. Я хочу играть еще. Ведь это же не моя вина, что мне надо уезжать! — Ага, — голос Ханамии звучал глухо и напряженно. — Это моя вина. Теппей замер, сжимая Ханамию в объятиях — одна рука на спине, вторая — на загривке. Его захватило такой чудовищной круговертью чувств, что на мгновение Теппей растерялся. Гнев мешался с нежностью, горечь — с печалью, обида — с любовью, и над всем этим разливалась тоска. Они еще не расстались, а Теппей уже скучал по Ханамии. — Пойдем, — проговорил Ханамия, когда тишина стала совсем невыносимой. — Не могу же я отпустить тебя без прощания, хоть это и разбивает мне сердце. Он не врал, хотя, возможно, и сам не догадывался об этом. Язвил, насмешничал, издевался — но не врал. Они расстались около полуночи, когда у Ханамии раз уже в пятый зажужжал мобильный. И после Теппей проводил Ханамию до дома — ему от школы было полчаса пешком, — и тот даже не спорил. На прощание Ханамия одарил Теппея ошейником из укусов — на проводы в аэропорт пришлось надеть шарф, а следы сходили две недели. Больше Теппей с Ханамией не увиделся. В аэропорт тот предсказуемо не приехал.