Мы свободны

«Росчерк черным по бумаге — словно бритвою по вене, Черно-бело-красный флаг над головой — как зов к измене. В небе черные кресты голубоглазой белой расы. В крематориях сжигают тонны порченого мяса. Самые прекрасные цветы растут из грязи, Самые прекрасные люди — это мрази, Самые падшие женщины неприступны, Самые благие деяния преступны. Четкий профиль, черный китель, крыльев сталь средь туч сияет, Страх в глазах пятном кровавым на поверхность проступает. Злые черные собаки по ту сторону решетки, Злые черствые насмешки — как удары мокрой плетки.» Otto Dix — Черно-Белое

Просыпаться за несколько минут до будильника — несомненно, прекрасная привычка. Особенно, если тем самым будильником являлись удары без толики сожаления или хоть чего-нибудь в этом роде. В покрытом тяжёлым покрывалом сна сознании всплыли воспоминания о том, как лет в четырнадцать он вскакивал ни свет ни заря на поле, помогать отцу копать землю. Тогда он каждый раз бормотал о том, как хочется спать, а теперь эти моменты даже согревали что-то внутри. Реальность жестока. Мирно тлеющий уголёк воспоминаний способен не только согревать сердце. Он непременно разгорится, превращаясь в безжалостный пожар, что своими янтарными языками обжигает некогда певчую, мечущуюся в клетке из рёбер птицу. Обжигает, но не добивает. Сжигает дотла перья, лишая способности летать, обращая клетку в раскалённую тюрьму, а все чувства — в пепел. Ведь он не знает, живы ли его мать с отцом. А вдруг… вдруг отец вернулся с фронта или прислал весточку? Вдруг мать спаслась, успела сбежать из города, который теперь покоится в руинах? Неведение добивает. И тогда, чуть дрожа, мы наблюдаем, как промозглый ветер реальности ласково напоминает о себе, раздувая пепел у ног. Наруто проснулся от ощущения чего-то неизбежного, что стояло где-то рядом почти осязаемым сгустком холода, тисками сдавливало грудную клетку, пытаясь всколыхнуть слабую тревогу. А вязкий сон никак не хотел отпускать парня, цепляя сознание и заволакивая обратно в свои сети, из-за чего пришлось резко разлепить припухшие веки. Чуть мутноватые глаза бездумно скользили по верхней полке, пока с постепенно просыпающимся разумом просыпалась и ноющая боль во всём теле. Он внезапно ощутил себя в прямом смысле этого слова куском мяса. Где-то на фоне грохотал стук колёс о рельсы, оповещая о том, что в лагерь привезли новых приговорённых к смерти людей. Большая часть из них будет обращена в безобразную кучку пепла, меньшая — погибать постепенно. Тридцать седьмой невесело усмехнулся мрачным мыслям, до последнего стараясь не двигаться, чтобы не встревожить ещё сонный организм. Отчего-то он был уверен, что до подъёма оставались считанные минуты, и вскоре понял — не ошибся. Быстро встать под крики немцев, получить свою порцию зелья, подавить митинг организма, найти раздражающие колодки и построиться… он успел выучить эти действия всего за день и уже приготовился к нескольким часам борьбы с холодом на улице во время апеля, да не тут-то было. — Nummer 75037, — прогнусавил один из вошедших в барак немцев. — Schritt nach vorn. — Киба, — полушёпотом позвал он хмурящегося парня через плечо, заслышав своё мерзкое «имя», — что он сказал? — Шаг вперёд, — пробубнил он, буравя взглядом двух солдат, что глазами изучали блок. — Готовься, — мрачно добавил он. Сердце сделало два мощных болезненных толчка. Узумаки приказал себе не морщиться и, сглотнув, вышел из очереди. — Folge mir, — сухо скомандовал солдат, кивая на выход. Заключённый солдат, конечно же, не понял, но сейчас не нужно было переводчиков, чтобы осознать смысл сказанного. Он удручённо выдохнул и пошёл вперёд. Тело, понимая, что его ждёт, отказывалось двигаться, и пришлось себя пересиливать, слыша тихое в спину «Только попробуй мне помереть». Наруто обернулся, широко улыбаясь: — Ещё тебя переживу. Слишком громкие слова для тех, кто был брошен в Аду, что по иронии судьбы оказался на Земле. Слишком воодушевлённо выглядела медленно сползающая теперь улыбка. Но Наруто был бы не Наруто, если бы предал данное себе обещание — ни за что не сдаваться.

***

«Жизнь» в Аусшвице-1 шла своим чередом, пока сквозь разошедшиеся швы хмурого неба выглядывал тусклый свет. Узумаки послушно следовал за немцем, слыша тяжёлые шаги второго за спиной и изредка оглядываясь по сторонам. Перед глазами предстала знакомая картина: высоко поднятый полосатый шлагбаум медленно пропускал выстроившихся людей; одетый в неизменно белоснежный халат «Ангел смерти» проверял каждого, показывая, кому на смерть, кому работать. Лишь единиц отсеивали и отправляли в третью сторону, о которой Наруто не знал. Тихо вздохнув, он перевёл напряжённый взгляд на людей, толпящихся у газовой камеры. Старики, женщины с детьми, они ожидали своей очереди на «дезинфекцию» так спокойно, словно не чувствовали холодное дыхание смерти в затылок. Они не знают, они верят… — Dorthin, — безэмоционально произнёс солдат сзади, за плечо разворачивая замешкавшегося Узумаки в другую сторону и откровенно удивляя этим привыкшего к оплеухам белобрысого. Вместо того, чтобы хорошенько ударить по спине дубинкой, он просто показал, куда идти. «Затишье перед бурей», — едко усмехнулся внутренний голос. Чувствуя, как сердце сковывает скрипучим тонким льдистым слоем, парень посмотрел в затылок немца и не увидел в нём жизни. Тот шёл, аки заведённая игрушка, выполняя очередную команду и напоминая собой мертвеца куда больше, чем заморенные голодом и замученные мусульмане. Тряхнув головой, Наруто посмотрел на обшарпанное двухэтажное здание, что создавало впечатление огромного голодного монстра, готового сожрать свою новую жертву. «Block № 11» — блок смерти, если верить слухам. Солдат украдкой усмехнулся. Блок смерти, значит, да? Что ж… Он шагнул на порог.

***

Подняться по лестнице оказалось той ещё задачей. Тело напрочь отказывалось повиноваться охваченному ужасом разуму, когда Узумаки увидел заключённого с вышитой меткой — звездой Давида. Пропитавшийся кровью, потом и выделениями, полосатый костюм висел мешком на иссохшем и обезображенном пытками еврее. Однако толчки в спину и грубая речь, о значении которой, в принципе, можно особо не задумываться, не позволяли так просто остановиться. Парня буквально затолкали в кабинет, погружённый в полумрак, худо-бедно разгоняемый настольной лампой. Он дёргано оглянулся. У двери смирно стояли двое. Стояли спокойно, словно их здесь вообще не существует. Даже не посмотрели на него. Наруто, передёрнув плечами, медленно повернулся к тому, что сидел за письменным столом. Сложив в стопку напечатанные листы, весьма молодой офицер СС чуть склонил голову, чтобы снять фуражку со сверкнувшей в тусклых лучах лампы кокардой с черепом, и глянул на вызванного тридцать седьмого. Тот, в свою очередь, не спешил поднимать глаза, а когда поднял — тут же напоролся на мёртвый взгляд без каких-либо признаков человечности. Что можно прочитать в нём? Прикоснёшься и пристынешь. Эсэсовец, так и не дождавшись действий со стороны заключённого, с гулким выдохом кивнул на стул напротив, мол, присаживайся. Что парень и сделал машинально, как только отошёл от оцепенения. — Имя, — бросил немец коротко. — И-ихь б-бин… Сзади послышались смешки, а офицер иронично изогнул бровь, откидываясь на кресло и складывая руки на груди: — Я говорю по-русски. Конечно, не то зачем на допросы к нему водят?.. Наруто, проклиная всех несуществующих в этом месте Богов за свой неожиданно проснувшийся отупляющий страх, тряхнул головой и уже открыл рот, чтобы произнести слова, как замер, шокировано глядя в чёрные глаза напротив. Голос… этот ледяной голос, тогда, перед проверкой… — Вы… это же вы… — Молчать! — моментально поняв, что собирается сказать едва не подскочивший на месте заключённый, громко каркнул эсэсовец, опасно сверкнув в полумраке очернённым металлом в глазах. Он кашлянул в сторону и повторил: — Имя фамилия. — Наруто Узумаки, — уже твёрдо произнёс военнопленный, собрав всю свою волю в кулак, и тут же понял, что опять облажался. Тёмные брови вопросительно приподнялись, делая эту бесстрастную бледную маску на йоту живее. — Александр Найдёнов, — исправился он, глядя на начавшего записывать информацию эсэсовца. И только сейчас, с трудом переборов страх, парень заметил спадающую на один глаз иссиня-чёрную чёлку, разительно отличающуюся от классической «зализанной» причёски немцев. Да что там, этот офицер вообще ничего общего с голубоглазой белой расой не имел, кроме манер и отношения к окружающему. Странный. — Агентурная сеть, связной, кто командир отряда, — продолжили монотонно расспрашивать так, словно эти вызубренные наизусть рядовые вопросы утомили. На удивление, этот говорит по-русски почти идеально. Наруто громко хмыкнул и упрямо приподнял подбородок, вызывая интерес у ранее не подававших признаков жизни немцев сзади и заставляя офицера устало прикрыть глаза рукой. Учиха не любил, когда люди начинают сопротивляться. А ещё он не любил повторяться. Шипяще выдохнув и отняв ладонь от лица, он чуть отъехал от стола, чтобы выдвинуть полку под столешницей, и, поразмыслив, достал что-то, сразу спрятав в рукав. — Агентурная сеть, связной, командир, сколько человек в отряде, — голос стал тихим и вкрадчивым, а глаза покрылись ледяной коркой, когда за ними промелькнуло что-то необъяснимое. — Хрен тебе, — фыркнул Узумаки и с вызовом уставился в лицо напротив. На миг показалось, что выточенная, словно из кварца, маска побледнела ещё сильнее, лишая молодого офицера эмоций вовсе. Если они вообще были. Он прекрасно понимал, что будет дальше, но страх за голубой радужкой больше не промелькнул. Напротив, взор набирался смелости, когда парень смотрел в глаза, в которых, казалось, не было даже зрачка. Одна большая пропасть. Учиха же смотрел долго, холодно и жёстко, а потом его взгляд резко метнулся куда-то в район плеча, где виднелось ещё не засохшее светло-кровавое пятнышко, которое сам Наруто не заметил и вообще давно о почти затянувшемся ранении позабыл. Он слишком явственно почувствовал, как руку сводит от этого взгляда иллюзорной болью, словно офицер видел…видел насквозь. — Что ж, — как-то воодушевлённо выдохнул тот, упираясь руками в стол и поднимаясь, — я даю тебе последнюю попытку. Думаю, можно не повторять. — Я тоже думаю, что могу не повторять, — с натянутой усмешкой парировал красный винкель, ощущая, как по телу пробегает ледяная волна. Нет, это был не страх. «Готовься», — прозвучало в голове голосом Кибы. Склонив голову чуть набок и расстегнув верхнюю пуговицу чёрного кителя, эсэсовец аккуратно вышел из-за стола, медленно, почти беззвучно шагая к своей цели. К Наруто. Тот внутренне сжался, хотя уверенности в глазах не убавилось, даже когда чужой холодный взгляд ощутимо прошивал насквозь немой угрозой. — Ну, давай, — начал нервно Узумаки, напрягаясь всем телом и усмехаясь. — Что ты сделаешь? Убьёшь? Не страшно! — выпалил он, нахмурив светлые брови, когда Учиха слегка наклонился к нему. — Нет, — бледные губы изогнулись в едва заметной усмешке. — Ты сгниёшь здесь. Ровный безжизненный голос превращал эту оболочку без чувств в нечто, чему даже человеческий образ не помогал. Мертвец. Живой мертвец. — Да ты уже сгнил! — рыкнул Наруто, метко плюнув в эту идеальную с виду и уродскую на деле рожу, из-за чего тот отшатнулся и выпрямился, прикрыв глаз. Почти никакой реакции. — Только трупной вони не хватает, — уже вызверился он, взглядом провожая подходящего обратно к столу офицера. Сгнил. Эти слова эхом отозвались в голове Учихи, почти болезненно впиваясь мелкими иголочками в мозг, однако ни один мускул на его лице так и не дрогнул. Он также спокойно вытер лицо салфеткой, отбросив ту куда-то в сторону, и снова повернулся на маленьких каблуках высоких тяжёлых сапог к парню. — Возможно, — жуткий оскал. Спрятанная ранее заточка выскользнула из рукава в ладонь и обожгла холодом лезвия кожу. Мгновение. Офицер резко оказался около напрягшегося парня, рывком вонзая острое лезвие точным ударом в то место, где на ткани высыхало маленькое алое пятнышко. Ослепляющая вспышка. Боль. Наруто согнулся, широко распахнув глаза, и из горла вырвался беспомощный хрип. Учиха быстро поднял глаза на оживившихся немцев у двери и указал взглядом на ничего пока не соображающего парня. Те в мгновение ока оказались около юнца, поднимая за шкирку со стула и заламывая руки за спиной. Оглушительный хлопок режущей боли вытолкнул из реальности. Перед глазами на миг всё вспыхнуло белым от новой одуряющей волны, а потом погрузилось во мрак. Писк в ушах остро ввинчивался в череп, пронизывая виски раскалённой спицей и накалывая на себя мозг, хотя болеть должно было не там. Мир снова замер. Вдох. Выдох. Хриплый вдох… В нос ударил запах сигаретного дыма, которому явно не было места в этом тёмном, пропитанном холодом мире, но мгла перед глазами начала медленно рассеиваться, являя взгляду нечёткую картинку. Судя по тому, что эсэсовец уже сидел напротив, положив ногу на ногу, отходил Наруто весьма долго. Хмыкнув, Учиха сделал затяжку, втягивая щёки, из-за чего его острые скулы начали выделяться ещё сильнее. Допрашиваемый тряхнул головой и прикрыл глаза ненадолго, смаргивая рябь перед ними. Боль внезапно пропала, говоря о том, что тело накрыл болевой шок. — Моя работа состоит в том, Наруто, — с усмешкой выделил он последнее слово, — чтобы я знал о людях всё. И я узнаю. Советую тебе не препятствовать мне в этом. — А то что? — дрожащим голосом спросил юноша. Язык отчего-то не хотел слушаться своего хозяина. Офицер выпустил дым через нос и закатил глаза так, словно перед ним стоял ребёнок, который никак не хотел понимать очевидного. Правда, ребёнок с заломленными руками и торчащей из плеча заточкой, от лезвия которой вязкими каплями тянулась кровь… Учиха развернулся к столу, чтобы затушить сигарету в пепельнице, и встал, тяжёлой поступью подходя к Наруто. — Ты всё ещё не передумал? — поинтересовался он, снова наклоняясь и плавно проводя указательным пальцем по ручке ножика, на что получил очередной упрямый взгляд. — Как знаешь. Тонкие пальцы обхватили заточку, чтобы провернуть её один раз. Снова боль. Снова яркие вспышки перед глазами. Казалось, что всё его нутро ухнуло куда-то вниз, когда лезвие провернули ещё раз. Парень громко замычал, но не позволил обжигающему лёгкие и горло болезненному крику вырваться наружу на потеху этому ублюдку. — Командир отряда, — раздался скрипучий голос почти над самым ухом. — Р-разве… я непонятно гов-ворю… — онемевшие губы не слушались, а слова казались осколками битого стекла, что своими острыми гранями разрезали хрупкие стенки горла, — ты ничего не получишь, сука! — громко выкрикнул Наруто в бледное, безразличное ко всему лицо. Эсэсовец, вытащив лезвие и выпрямившись с невнятным «угу», отошёл к столу, чтобы привалиться к нему поясницей. Покрывшиеся ещё большей коркой льда глаза с прищуром смотрели в скривившееся от боли лицо. В губы легла новая сигарета. — Beginnen [нем. приступайте], — жёстко скомандовал Учиха, прикрывая глаза и потирая пальцами переносицу. И тут Узумаки с ужасом осознал: сейчас будет ещё хуже… — Halte Ihn [держи его], — гаркнул один из вышибал, хватая дубинку. Первый удар пришёлся сзади, под коленки, из-за чего ноги Узумаки подкосились, и он рухнул вниз, больно ударяясь о пол. Он стиснул челюсти, максимально напрягая мышцы и… Дубинка врезалась под рёбра, сгибая не успевшее приготовиться тело пополам, а за голову внезапно схватили, не позволяя склониться ещё ниже. Воздух из лёгких вышибло окончательно вторым мощным ударом в живот. Наруто инстинктивно раскрыл рот в попытках протолкнуть хоть каплю спасительного кислорода, но ничего не выходило. На третий раз более жёсткий удар пришёлся по позвоночнику, пуская разряд электричества по всему телу и заставляя раскрыть рот в беззвучном крике. Перед распахнутыми глазами уже не плясали разноцветные круги. Вместо них пришла темнота, в которой каждая клеточка тела отзывалась на удушающую боль. Кажется, в горло врезалось что-то, разрываясь нитью. Удар. На этот раз где-то в груди. Холод расплавленным металлом стекает по забившему тугой судорогой тело. Ещё один мощный удар мышцы. Вхолостую. Металлический привкус на губах… Развернувшись и подойдя к окну, офицер закурил. Ему не нравилось неделями смотреть на людей, которых ему приказывали пытать, по ниточке вытягивая информацию. Не хотел смотреть в глаза, зная, что сейчас испытывает человек. Не сказать, что ему было какое-то дело до чужих чувств, но… Учиха выдохнул дым, стараясь переключить внимание с хрипов на расползающиеся по заляпанному стеклу сизые завитки. А он даже не кричал. Немец поморщился, задирая рукав и смотря на часы. Другие дела ждать не будут. — Hör auf [отставить], — сухо бросил он, отщёлкивая дотлевшую сигарету в приоткрытое окно. — Genug für heute [на сегодня достаточно]. Двое солдат тут же отпустили руки так и не проронившего почти ни звука юнца, сразу упёршегося ими в пол. Наверное, рефлекторно. Учиха медленно подошёл к замершему сгорбленному телу, садясь перед ним на корточки и протягивая руку, чтобы поднять лицо за челюсть. Мутный, лишённый высших мозговых функций взгляд увещевал о том, что допрашиваемый находился где-то далеко не здесь. Однако тот со слишком вялой упрямостью дёрнул головой, и офицер убрал руку, поднимаясь. В чёрных глазах было трудно найти хоть что-то кроме давно застывшего за ними безразличия. — Bringt Ihn zurück [ведите его обратно].

***

Сегодняшний апель оказался не таким долгим, как обычно бывает, — с подступающими холодами многие измученные заключённые замерзали, и теперь их истлевшие тела лежали безобразной кучей у бараков. И это ещё только конец лета. Киба прикусил губу, стараясь не смотреть по сторонам и переминаясь с ноги на ногу. Перетаскивать это всё ведь будут они… Грязь, окропляющая её же кровь, начинающие разлагаться трупы — за последние месяцы темноволосый юноша, казалось, привык к этому, но каждый раз оно по-новому сковывало горло липкой подгнившей хваткой, пробуждая утихший ужас. А ещё Наруто не было слишком долго, что добавляло масла в разгорающийся огонь, который раскалял нервы. Стоило об этом подумать, как откуда-то сбоку послышались грубые немецкие вскрики, заставляя Кибу обернуться на них. Двое немецких солдат толкали стволами винтовок бледного советского солдата, откровенно насмехаясь над ним. Тот совсем не казался обделённым солнечными лучами, а теперь больше походил на дешёвую пародию вчерашнего себя. Лишь посиневшие глаза лихорадочно блестели упорством, которое, похоже, засело там навечно. Взгляд приковало к немаленькому пятну, что вызывающе ярко расцвело алым на плече юноши, который хмурился, поджимал губы и изо всех сил цеплялся за жизнь. Выглядел он, мягко говоря, хреново. Двигался ещё хуже. Краше только у стен бараков собирают. — Ты… — осипшим голосом произнёс парень, когда Узумаки буквально закинули в серый измождённый строй. — Ты как? — Не такой уж и страшный этот ваш, — почти бессвязно пробубнил он, сплёвывая в сторону кровь и натягивая шальную улыбку, — Палач. — А это что тогда? — кивнул Киба на плечо и нахмурился, рывком прихватывая за предплечье другой руки, когда парня начало заносить. Откуда-то издалека эхом дошёл истошный болезненный вопль выдернутого из другого строя заключённого, которого жестоко стеганули по голой спине, повалили на землю и потащили куда-то за руку прямо по острым камням. — Шрамы украшают мужчин, — внезапно весело отозвался Наруто с дрожью в голосе от увиденного, выдёргивая конечность и вставая рядом. Синий винкель, не менее напуганный зрелищем, нахмурился сильнее, вглядываясь в опьянённые болью глаза и склоняясь к выводу, что тому неплохо прилетело ещё и по голове. Наруто же подобными размышлениями не изводился, больше занятый подготовкой к тому, чтобы ноги не подкосились, а истерзанное тело не подвело до конца этого чёртового дня. Верилось в это как-то расплывчато. Ах, да. Теперь он не просто кусок мяса. Теперь он самая настоящая отбивная. Белобрысый хохотнул нервно своим мыслям, утирая тыльной стороной ладони оставшуюся кровь на губах и вызывая к себе ещё больше внимания, особенно со стороны почему-то молчащего Кибы. На выкриках штубовых он уже не подскакивал. — Убирайте это всё, скоты! — раздался хриплый баритон немца, и заключённые послушно разбрелись по главной улице. — Что убирать? — нахмурил лоб юноша, получая сухой кивок в сторону. Взгляд недоверчиво проследил за ним, и сердце пропустило пару ударов, следом заколотилось в ускоренном темпе. Пустой, отбитый на допросе желудок скрутило спазмом, и парня согнуло в приступе тошноты, благо, нечем было. Да, Наруто собственными глазами видел, как тела солдат таяли под огнём пулемётов. Как их уродовали разорвавшиеся снаряды артиллерии или мины, но… — Поджилки затряслись? — ядовито усмехнулся один из проходивших мимо эсэсовцев, подталкивая дубинкой в повторно раненное плечо со спины. Тело тут же прошило острой болью, а конечность противно заныла. Пришлось крепко сцепить зубы потому, что нельзя… нельзя показывать, что тебе плохо. Не здесь… — Я своим товарищам глаза закрывал, — глянув исподлобья, процедил сквозь зубы Узумаки, с усилием заставляя себя двигаться. Он перестал понимать, как попал сюда, не знал, как отсюда выбраться, пока ноги бездумно несли вперёд. В голове билась одна единственная мысль: дожить до вечера…

***

Прохладное, пропитанное запахом сырости сероватое помещение тонуло в каком-то густом полумраке, который едва разрезал такой же серый свет из окна. Разве что, на пару тонов ярче. Словно какая-то картинка, внезапно потерявшая всю свою цветность. Казалось, здесь можно было услышать звон разбивающихся о раковину серебристых капель, что эхом отлетал от стен, и даже приглушённые голоса за покоцанной дверью не могли заглушить его. Старый, порядком доставший озноб гулял по телу, и Учиха, качнув головой, подошёл к раковине. Руки ткнулись в вентиль, не с первого раза откручивая оный: из-за ещё не засохшей маслянистой крови пальцы то и дело соскальзывали. Вскоре крючковатый кран натужно захрипел, и парень спешно подставил ладони под ледяную воду, чувствуя, как холодные иголочки приятно покалывают кожу. Когда повсюду льётся кровь, тебе уже не важно: свою ты льёшь или чужую. Он опустил глаза, наблюдая, как по желтоватой керамике расползаются алые разводы другой загаженной жизни. Новая кровь, которую не смыть ни водой, ни мылом, ни хлоркой. Она намертво пристаёт к коже незримым слоем поверх тех, предыдущих, вызывая отвращение, что самой тошнотой подступало к горлу. Заместитель коменданта раздражённо закрутил кран, и взгляд неосознанно поднялся вверх, к грязному, покрытому пятнами и мелкими трещинками зеркалу, вылавливая своего двойника. Тот кислотно ухмыльнулся. Его чёрные глаза смотрели холодно, зло. Ещё мгновение, и двойник вот-вот подавится издевательским смехом, однако сегодня он отчего-то предпочёл молчать. Кто он? Знакомый? Друг? Заклятый враг? На виски давило, и от носа по поджатым губам скатилась горячая капля, очерчивая алой дорожкой острый подбородок и падая в раковину. Разбившись крупной кляксой, кровь примешалась к той, что не смылась с поверхности, окрашивая разбавленные розоватые разводы в какой-то тёмный. — Отлично, — прошипел Учиха, вновь открывая воду и запрокидывая голову назад. Времени оставалось всего ничего, а Мадара ждать не любит…

***

Глаза боятся, а руки хватаются за новые и новые тела. Пальцы чувствуют, как под сухой кожей замёрзла или только остывала чужая угасшая жизнь, обдавая напоследок гнетущую пустоту внутри морозцем. Чувствуют, как на подушечках и на ладонях остаётся этот след, как рёбра изнутри покрывает острыми иглами инея, на который накалывались эмоции. Этот мороз ворвался в душу парня незваным гостем, властно выметая собой мысли о боли. А ведь она была… Под рубашкой наверняка всё расцвело багрово-фиолетовым, почти не оставляя и толики надежды на целые рёбра. О немеющей, постепенно отказывающей руке Узумаки старался не думать. Складывать тела в тележку поверх друг друга и считать их. Как доски…

***

— Ты опоздал, — жёстко произнёс мужчина. Его слова отдались в груди отвратительной вибрацией. Учиха младший спокойно присел за свободный тёмный стол, без особого интереса наблюдая за тихо кипящей работой. Заключённых, разбирающихся в драгоценностях, специально отбирали для того, чтобы они отсеивали фальшивый хлам — единственное, что оставалось от сожженных теперь людей. — Сколько у вас? — задумчиво произнёс Мадара, разглядывая, как очередная золотая серёжка аккуратно опускается щипчиками на небольшие весы под бледной лампой. — Пока сорок граммов, — моментально ответили ему. — Прекрасно, — наслаждаясь своей властью, хохотнул старший Учиха и взял в руки весьма роскошные на вид бусы. — Как твоя жена? Дома все здоровы? — подойдя к старому усатому дядьке. — Возьми, ей это понравится. Три месяца осталось… Офицер, достаточно насмотревшись на несказанную пафосную щедрость Мадары, деликатно кашлянул, привлекая к своей как-то быстро забытой персоне внимание. Он сразу же повернулся и, хмыкнув, отошёл от заключённых, грузно присаживаясь по другую сторону стола. — Забыл. Доброе утро, Саске. — Зачем звал? — не расщедриваясь на взаимные пожелания, холодно отозвался приёмный сын. Мужчина бы удивился такому дерзкому тону, возможно, даже наказал за это, но разве не он ли учил хладнокровию младшего Учиху? Поэтому тот лишь приказал своему секретарю принести две чашки кофе. — Вас ведь уведомили о моём приезде? — Да. — Так вот цель моего визита, — выждав некоторую паузу, Мадара продолжил, — твой небольшой отпуск. Он улыбнулся, хотя его чёрные глаза смотрели холодно, так внимательно, будто он знал каждую потаённую мысль человека, о которой ему самому неизвестно. Одно это покрытое круговыми шрамами на левой стороне лицо вызывало у подчинённых холодный ужас и желание как можно быстрее выполнить поручения, исчезнув из обзора. Однако Саске был знаком с лицами и пострашнее этой фальши, поэтому лишь вскинул брови: — Ты приехал сюда ради того, чтобы сообщить мне об отпуске? — Разумеется, нет. Меж дверей просочился секретарь, невидимой тенью оказавшись около стола. Поставив поднос с металлическим кофейником, сахарницей, молочником и двумя чашками, молодой мужчина тут же отступил на шаг назад и встал по стойке «смирно». — Вольно, шарфюрер, — проговорил старший Учиха и аккуратно подтянул к себе серебристую чашечку, кивая мужчине на выход. — Главное, чтобы порядок был, — продолжал говорить он, разливая горячий кофе и перемешивая сахар так, что вычурная ложечка ни разу не коснулась стенок чашки. — И я поручаю его тебе и ещё нескольким своим доверенным людям в связи со скорой проверкой. Разбавив напиток молоком, Мадара протянул его офицеру, а потом уже отпил сам. Его глаза наполнились какой-то гордостью за условно своего отпрыска, что вызвало жгучее отвращение у Саске, но парень скрывал свои отзвуки эмоций донельзя хорошо. — Когда закончу с бумагами, я приступлю к этому, — с ледяным спокойствием ответил он, и только железный самоконтроль не позволял сорваться яду, который, не найдя выхода, начинал жечь гортань. — Это всё? — Нет. Мне доложили, что Йохан не хочет убивать младенцев. — Кто это? — скривился парень. — Доброволец. Новенький, в общем. Займись им, Саске. Так и не притронувшись к кофе, Учиха младший поднялся из-за стола, ускоренным шагом покидая помещение. Новая головная боль, которую Мадара с радостью повесил на него, уже давала знать о себе накатывающими волнами раздражения, и его не могли утихомирить даже мысли об отпуске.

***

— Наруто, — обеспокоенно позвал Киба, наблюдая за чудом дожившим до вечера солдатом. Тот с трудом разлепил свинцовые, раскалившиеся веки, переводя какой-то застекленевший и поблёскивающий в полумраке взгляд на так называемого соседа по нарам. Он мужественно отстоял несколько часов апеля, пережил целый день истончающей рассудок и тело работы, а теперь не мог даже пошевелиться, не без помощи доползя до койки. Узумаки то бросало в испепеляющий жар, то било крупной дрожью, и всё это кричало только об одном: воспаление. Поесть он так и не смог, благородно отдав свою порцию Кибе. Подрагивающая рука скользнула по груди, пальцы забрались под ткань, чтобы по привычке обхватить свой талисман — единственное, что осталось от настоящих родителей, и… — Ублюдки… — сквозь зубы процедил солдат, обратно кладя руку вдоль струной натянутого тела. — Последнее отобрали. — Что отобрали? — тихо отозвался синий винкель. — Талисман… — Странно, что ты ещё в самом начале без него не остался, — горькая усмешка. Киба понимал, к чему всё идёт. Его ладонь легла на пылающий лоб Наруто, и он поджал губы. Того лихорадило, и если ничего не сделать, то его либо немедленно отправят в крематорий, либо его рука начнёт гнить заживо. — Лёх, у нас нет выбора, — мрачно заявил парень, спешно спрыгнув с нар. — И времени. — А я что тебе сделаю? — донеслось до него недовольное. — Если зараза не страшная, то жив будет, а если страшная, то и нечего на него тратиться. Всё равно помрёт. — Ты бы не забывал, Алексей… — слегка раздражённо процедил Киба, — кто и почему сидел в подвале. — Со мной всё норма… — Лежать! — приглушённо шикнули, не позволяя Узумаки встать. Собственно, у него бы и не получилось. Мужчина со вздохом прикрыл глаза и провёл по лицу рукой, приподнимаясь на локте. Этот парень был прав, но водку с бинтами здесь найти сложно, никакого хлеба не хватит, чтобы поменяться, а тут из-за новичка тратиться… Он всё же недовольно потянулся к тайнику под молчаливыми взглядами других заключённых, выдвигая кирпич под доской и доставая кулёк, чтобы протянуть его хозяину. Каждая найденная или украденная человеком вещь считалась здесь по праву его и только его. Парень забрал куль, быстро взбираясь обратно к Наруто и приводя в чувства. — Это, конечно, не медицинский спирт, но лучше, чем ничего. — Как ты достал это? — глухо произнёс Узумаки, стараясь протолкнуть воздух в ноющие от слишком больших глотков лёгкие. — Потом научу, — сказал Киба голосом, не терпящим возражений. — А сейчас глотни для храбрости. Будет неприятно. — Водку?.. — Наруто, — почти умоляюще протянул парень, — скоро отбой, и это не должны увидеть. Я пока не горю желанием снова оказаться в подвале. Тридцать седьмой хотел было уточнить, но понял. Понял ведь всё с первого раза, просто хотелось как-то успокоить эту поднявшуюся бурю в душе. Дрожащие пальцы быстро расстёгивали верхние пуговицы, не всегда с первого раза вынимая оные из петельки, а когда раненное плечо оголилось, Узумаки уставился на удивлённого чем-то соседа и чуть привстал. — Что? — спросил юноша, опуская взгляд к расковырянному заточкой ранению. Теперь пришла его очередь удивляться. До тех пор, пока в опьянённом лихорадкой разуме не вспыхнуло робкое воспоминание. Подчинённые офицера посадили мало что соображающего юношу на стул и по команде покинули ненадолго кабинет. Шея не выдержала веса ставшей отчего-то тяжёлой головы, и та беспомощно свесилась. Рана внезапно защипала, когда к ней приложили вымоченную в чём-то то ли ватку, то ли тряпку, а Наруто не смог отреагировать на это, либо попросту не поверил ощущению, пребывая сейчас где-то не здесь. Холодные пальцы прошлись вокруг ранения так, словно офицер приклеивал пластырь… … зачем это ему? Рука, чуть дрожа, потянулась за полупустой бутылкой, резко поднося горлышко к губам. Парень тряхнул головой, чтобы прогнать откровенно бредовое наваждение и, поморщившись от противного запаха, мужественно приложился, сделав один небольшой глоток. Противная жидкость тут же обдала глотку жаром, горячим комом падая в желудок. — А теперь терпи, солдат, — глядя на морщащегося парня, пробормотал Киба, забирая бутылку и аккуратно отклеивая пластырь. — Ты не пугайся того, что я не врач, уж тут мозгов много не надо, — всё не унимался он, пытаясь заговорить снова теряющего нить с реальностью Узумаки. Тёмно-чайные глаза бегали по чужому болезненному лицу, ловя мутный взгляд и стараясь задержать на себе, пока руки уже тянулись с промоченным куском бинта к ране, а сам он, не переставая, что-то рассказывал. Когда-то у него не вышло вытащить друга. Страх, затоптанная в грязи вера… нельзя позволять этому затмить разум. Только не снова. В глазах на миг всё снова потемнело. Рёбра опалило новой болью, когда спина, не выдержав, выгнулась, и белобрысый схватился за что-то здоровой рукой, чтобы удержать тело на месте. Оно не выдерживало такого насилия над собой. Пришлось судорожно вбирать воздух рваными кусками и снова сцеплять зубы, чтобы проглотить рвущийся наружу крик, а боль не ударила в голову ещё сильнее. Наруто слишком явственно почувствовал себя разобранной по частям марионеткой, которой кто-то очень добрый решил вонзить раскалённую спицу в плечо. Слабость накатила на тело с такой силой, что захотелось представить, будто он просто засыпает, а не позорно теряет сознание, и лишь приглушённый голос с трудом вытягивал обратно, не позволяя забыться. — Нужно посмотреть рёбра… — донеслось приветом из какого-то потустороннего мира, вынуждая расклеить глаза. — Не сломаны, — сдавленное. Вздох. — Ты молодец. — Спасибо, я… — Узумаки облизнул пересохшие губы до омерзения липким языком, — я надеюсь, что это не станет напрасным. — Ты не умрёшь. Понятно? Парень хотел было открыть глаза, чтобы посмотреть на Кибу, однако это оказалось бесполезным. Темнота находила с каждой новой судорогой, из-за чего выстрадавший своё разум постепенно потухал. Что ж… второй день можно считать пережитым.