Мы свободны

«Nun, liebe Kinder, gebt fein Acht Ich bin die Stimme aus dem Kissen Ich hab' euch etwas mitgebracht Hab' es aus meiner Brust gerissen Mit diesem Herz hab' ich die Macht Die Augenlider zu erpressen Ich singe bis der Tag erwacht Ein heller Schein am Firmament Mein Herz brennt!» Rammstein — Mein Herz brennt

«Дети, внимание! Тише смех, я голос тьмы Я создан болью, и кое-что Принес для всех Из груди вырвав это с кровью И с этим сердцем властен я Прийти в ночи, закрыв вам веки Я буду петь, для вас друзья Пока на небе ярко светит Сердца свет!»

Солнце давно село, позволяя чернильной темноте опуститься на степи. Рука потянулась за выключателем, и ненавистный всеми фибрами души кабинет залился мерцающим из-за обезумевшей моли светом изогнутой настольной лампы. В глазах рябило от десятков прочитанных дел заключённых, ноги гудели. Саске, устало выдохнув, отошёл от стола и внезапно пнул что-то носком сапога. Тихо звякнув, оно отлетело к стене, привлекая своим отблеском внимание. Учиха медленно прошёл следом за звуком, наклоняясь и с каким-то вялым удивлением подбирая с пола порванную нить. На ней повис вытянутый кристаллик, чем-то схожий с цветом глаз сегодняшнего упрямца. Взгляд скользнул по блеснувшим в свете лампы неровным граням, украшенным засохшими кровавыми подтёками, и парень тихо хмыкнул, уже замахиваясь, чтобы выкинуть бесполезную стекляшку в приоткрытое окно, но вдруг замер. Ладонь будто обожгло чужой жизнью, заставляя раскрыть её и безразлично уставиться на эту безделушку. Он, тряхнув головой, поджал губы. Устал. Слишком. Где-то за спиной почувствовался знакомый омерзительный холодок пепелища, вынуждая сорваться с места и, закинув стекляшку в один из ящичков, тенью раствориться в темноте коридора. График перевыполнен, поэтому к концу недели Саске мог позволить себе вполне заслуженный отдых дома. Она пошла следом.

***

Темнота. В сознании, вне его. Она сковывает. Она утягивает за собой, пожирая разум и требуя подчиняться. Протяжно выпустив из себя окислённый воздух, Саске закрыл глаза и задержался подушечками пальцев на подрагивающих веках, словно бы это могло остановить размывающиеся границы реальности и бреда. Он мог бы добраться до разбросанных по полу таблеток, но последние силы ушли ещё тогда, у порога квартиры. «Я хочу сыграть с тобой в одну игру». — Пошла вон. Смех. Она рассмеялась так заливисто, словно парень сказал какую-то глупость, противоречащую всему, на чём стоит мир. Не женщина, не мужчина. Не человек и не зверь. У Неё нет тела. У Неё нет облика. Она всегда рядом, но Её не существует. Или же… «Я хочу рассказать тебе сказку на ночь…» — Я сказал вон! — хрипло рыкнул Учиха, силясь унять нарастающий гул за черепом. Её просто нет, её не существует… «Ошибаешься…» Сознание толкнуло куда-то вперёд. Приближение Рождества всегда рождало в душе особое волнительное чувство, превращая каждый день в праздник. Мальчик стоял перед дверью своей квартиры, переминаясь с ноги на ногу и мужественно ожидая своей участи. Вместо того, чтобы пойти в театр, как он и обещал отцу, Саске остался во дворе с друзьями, предпочитая валяние в снегу культурным увлечениям. — Да открывай же, — пробормотал он, хмурясь и снова вставая на носочки, чтобы дотянуться до звонка. Закоченевшие на морозе пальцы вряд ли справятся с замком, да и доставать ключи из мокрых карманов как-то не очень хотелось. Тишина. Даже шаги не слышны. Удручённо вздохнув, темноволосый мальчишка утёр покрасневший нос и глянул на свои ноги. Замечательная картина: спрессованный снег мёрзлой коркой облепил все штаны, забрался в ботинки и теперь медленно таял, впитываясь водой до самого белья. Ощущение не из приятных, а ещё запросто можно простудиться, зато было весело. Не то, что в театре — сидишь по два часа, если не больше, стараясь не только не заснуть, так ещё и сделать умный и заинтересованный вид. Он позвонил снова, получая в ответ всю ту же тишину. Ещё раз вздохнув, Саске с недовольным лицом полез по карманам, пытаясь подцепить еле двигающимися пальцами ключи. Но на этом его приключения не закончились. Замок, как и ожидалось, не поддавался усилиям и недовольным бормотаниям добрых пять минут, и только когда мальчик окончательно разозлился, тот щёлкнул, впуская замёрзшего бедолагу в дом. Он остановился на пороге, закрывая дверь и оглядываясь. Свет не горел. — Пап? — негромко позвал он, скидывая мокрые изнутри ботинки и щурясь. — Итачи? Ответом стало лишь мерное тиканье часов и медленно капающая с крана вода откуда-то с кухни. Поджав губы, Учиха тихо прошёл в отцовский кабинет, насторожено вглядываясь в темноту, что немного разгонял янтарный свет фонарей, льющийся из большого окна. — Папа?.. Неужели они с братом опять ушли куда-то, не дождавшись его? Саске тряхнул головой, прогоняя эти мысли. В груди странно засосало что-то отдалённо напоминающее обиду, и он со вздохом направился в гостиную, включая по дороге свет. — Ну и ладно, — насуплено буркнул себе под нос Учиха, резко останавливаясь взглядом на диване и замирая. Вязкое чувство беспокойства протянуло к нему свои мерзкие щупальца, забираясь под одежду и обдавая кожу скользким холодком. И чем ближе мальчик подходил к дивану, тем сильнее и сильнее его утягивало в липкие объятия страха, когда тёмные глаза бегали по спящему с виду отцу. — Пап, — подойдя ближе, слабо потрепал он за плечо мужчину. — Папа! Папа, проснись! Саске вцепился в руку, уже настойчивее расталкивая слишком крепко спящего отца, но так и не получая отклика. Пальцы внезапно почувствовали неживой холод сквозь ткань белоснежной рубашки, и мальчишка отдёрнул руку, неосознанно прижимая ту к груди и замирая застекленевшим взглядом на спокойном лице. Он слишком явственно чувствовал, как за собственными рёбрами что-то обрывалось, нить за нитью, когда он то и дело склонялся над застывшим лицом в попытках уловить дыхание, но… Ничего. Абсолютно. Дрожащая ладонь скользнула по не вздымающейся более груди, пока другая удерживала рот, чтобы из горла не вырвался раздирающий его в ошмётки беззвучный крик. Ещё раз. И ещё… Снова ничего. Он мёртв. Ничего. НИЧЕГО! — Пап… Папа! — голос всё же сорвался на истошный вопль, а горячая влага, дрогнув, разрезала бледные щёки. — Нет… Нет, нет! Папа, прекрати! Итачи… Саске попятился назад, путаясь в своих же ногах и неверяще мотая головой. Широко распахнутые глаза не имели сил оторваться от отца, хоть и картинка перед ними поплыла рябью из-за скопившихся слёз. Он рос без матери — она умерла после родов, а теперь за ней отправился и отец… — Пожалуйста, перестань! — надрывно закричал мальчик, цепляясь за небольшой столик ногами и заваливаясь назад. — Пожалуйста… Учиха понял, что его уже не услышат, но охрипший от крика голос неустанно повторял одно и то же слово, с каждым разом затихая. Как забился в угол комнаты — не заметил. Голова безвольно упала в ладони, колени прижались к груди, а тихие всхлипы становились всё реже. Сколько не кричи — никто не услышит. Кроме неё… Смерть. Не женщина, не мужчина. Не человек и не зверь. Её не существует, а почти ласковый взор прожигает насквозь, прогорклое стылое дыхание опаляет кожу, хотя стояла она, вроде, в другом углу. Она наблюдала. Кажется, на детский крик всё же сбежались соседи. Помнится, хорошие люди. Кажется, кто-то тянет руки и просит поднять глаза. А опустевший взгляд застыл в противоположном углу. Костлявая улыбалась. Какие-то люди в форме, нескончаемые вопросы и незамедлительные ответы, скользящие безразличные взоры. Саске не успел поймать тот момент, когда его увели из квартиры, не смог понять, кто стоит перед ним, почему зовёт по имени, почему просит посмотреть, почему так похож на одного из их фамилии. Он больше не искал спасения от прямого взгляда, как обычно это делал, просто смотря куда-то сквозь. Было всё равно. Костлявая периодически навещала, предпочитая появляться тогда, когда жизнь в этом чужом большом доме заснёт, уходя с её пробуждением. Однажды проснувшемуся мальчику показалось, что это всё было лишь кошмаром… плодом больного воображения, но со временем он начал понимать — проснуться не получится. Потому, что таких затяжных снов не бывает. Все предметы реальнее, чем он желал, а мягко улыбающиеся гувернантки в скромных платьишках слишком живые. Иногда Саске хотелось изуродовать эту, казалось, пришитую к лицу раздражающую эмоцию. Кровавое месиво искренней этой фальши. Мальчик стоял у стены, зачем-то пытаясь пересмотреть Адольфа Гитлера, глядящего прямо с картины на стене. Почти живой. — Доброе утро, Саске. Сегодня ты проснулся гораздо раньше обычного. Учиха младший нехотя прервал зрительный контакт с фюрером, медленно поворачиваясь к высокому плечистому мужчине: — Не спится. — Я рад, что ты начинаешь разговаривать со мной, — усмехнулся Мадара, делая к нему шаг. — А ещё мне нравится твой взгляд на Адольфа. Уверен, ты стремишься служить родине. — Не помню, чтобы я такого говорил, — огрызнулся Саске. Фугаку никогда не был сторонником формирования национал-социалистической партии, не желая такого и своим детям. В итоге старший отравил отца и исчез из Германии, по какой-то причине оставив в живых младшего, прекрасно зная, что вся семья Учиха — нацисты. И сбежал. — Я служу своей фамилии, мой мальчик. Своей родине, — задумчиво протянул мужчина, глядя на своего преемника и подходя к нему ещё ближе. — В наших жилах течёт кровь арийцев, и мой долг сохранить её, воспитав в тебе настоящего гестапо. Как своего сына. — Я никогда не стану твоим сыном, Обито, — скривил губы мальчик, разворачиваясь обратно в свою комнату. Он предпочитал называть опекуна настоящим именем, а не тем, которое он позаимствовал у прославившегося в своё время деда. Костлявая хохотнула, добродушно наблюдая за тем, как Учиха изо всех сил удерживал разваливающийся на неровные части череп. Он сидел на кровати, сгорбившись и зажмурившись, с трудом приходя в себя от эха воспоминаний, что врезались в разум ржавыми гвоздями и вновь отравляли кровь. Видеть это раз за разом. Снова и снова, снова и снова… «Тебе понравилась моя сказка?» — Уходи… — одними губами. «Это значит, нет? Я исправлюсь…» И вновь всё померкло. Этот парень никогда не сомневался в натасканных ищейках гестапо, которые найдут любого по не оставленным следам. Его тоже нашли, вернув в Германию, следом отправив в Краков. Теперь он сидит здесь, на коленях, в смирительной рубашке и завязанными за спиной руками, словно его уже заточили в приюте для душевнобольных, а не привели на допрос. Впрочем, сомневаться в методах допроса в Аусшвице-1 тоже не приходилось. Стены пропитанного бесчисленными смертями подвала давили на грудь, грозясь вот-вот расколоть вдребезги защитную оболочку, но достаточно натерпевшийся за свою жизнь Итачи вряд ли сломается перед пыткой. В это хотелось верить. Молодой мужчина спокойно посмотрел на стоящего спиной к нему эсэсовца, прикидывая в уме, на что тот способен. Отчего-то он застыл, не решаясь показать своё нацистское лицо. А ещё к концентрированному запаху смерти примешивалось что-то другое. Пожара ненависти чёрное огниво… — Знаешь… — неожиданно раздался низкий голос тихо, вырывая Итачи из мыслей. — Я никогда не любил прятки. Ироничная усмешка выбила из колеи, как и весь тот фарс, что устроили здесь фашисты. Однако он молчал. — Может, потому, что я всегда проигрывал, не знаю. Слишком много мыслей начали поднимать в душе нешуточное волнение, подцепляя своими острыми крючочками защитную оболочку. — Но на этот раз я нашёл тебя, — сквозь безразличие медленно просачивался почти несдерживаемый яд, обращая спокойный голос в утробный рык. — Мой любимый… — повернулся эсэсовец, являя своё лицо, — старший братик. Итачи замер. Замерло и сердце, что сдавило ледяными тисками, когда в его глаза жадно вгрызлись чужие. Яркие вспышки прошлого мерцают где-то внутри осколками битого стекла и стремительно теряются во мраке, словно их пожирала эта медленно надвигающаяся тень. Он судорожно выдохнул, неверяще моргнув и посчитав, что ему померещилось. Нет… — Саске! — вырвался какой-то чужой голос, затихая так, словно он мог спугнуть это наваждение, пришедшее в виде его младшего брата. Но тело среагировало куда быстрее, почти рванув вперёд, несмотря на связанные руки. — Сидеть, — с предостережительным отвращением прошипел парень. Учиха старший обмер. Оболочка покрылась трещинами. Застывший на десяток лет образ вечно обижающегося ребёнка медленно расползался тлеющими лоскутами, сгорая в этих опасно поблёскивающих глазах напротив. В них не было ничего, кроме жажды. Жажды чужой смерти. — Что… — он попытался сделать голос как можно твёрже, задирая голову и вглядываясь в нависшего сгустком чего-то ужасного брата, — что с тобой сделали?.. Только сейчас, когда раскачивающаяся под самым потолком голая лампа отбросила свет на бледное лицо, Итачи осознал, насколько его младший брат был зол. Нет, оно так и осталось безжизненной маской, только глаза выдавали его: плотоядный блеск ушёл, делая образовавшуюся во взгляде пропасть какой-то матовой. Мёртвой. — А со мной что-то не так? — любезно поинтересовался Саске, склоняя голову набок и почти добродушно улыбаясь. — Как ты попал к нацистам?.. Защитная оболочка начала медленно осыпаться с тела, заваливая что-то внутри обломками, когда Итачи смотрел в эти до боли родные глаза, которые переставали казаться знакомыми. — Тебе напомнить, братик? Сильно огрубевший с возрастом голос больно резанул по сознанию, ядом проникая сквозь образовавшиеся щели и медленно отравляя, казалось бы, и без того изгнившее нутро. Старший опустил голову и, не имея сил выдержать волну эмоций, дал им волю. Его ненавидели. Так сильно, что это чувство застыло в воздухе, делая его тяжелее. И нечему было удивляться. Брат стоял напротив, напоминая собой сторожевую овчарку, которую от смертоносного рывка удерживает не такая уж и крепкая цепь. — Прости ме… — Прости?! — голос Саске сорвался в крике, и тот широко распахнул глаза, больше не в силах сдерживать свою тёмную ауру. Резкий удар сапогом в висок вышел точным, практически валя обездвиженного почти заключённого набок. Хотя он и свободным не сопротивлялся бы. — Всё, что ты можешь сказать мне, так это прости?! Итачи зажмурился, не понимая: от боли в зазвеневшем из-за удара черепе или где-то за грудной клеткой. Но он давно мечтал быть убитым руками младшего брата. И он обязан молчать. До победной. — Саске, я разрушил твою жизнь, но ты прости меня? — срывающимся голосом проговорил парень, внезапно нервно рассмеявшись. Грудной хриплый смех больше напоминал воронье карканье, заставляя старшего вздрагивать, и прекратился так же резко, как и начался. — Покончи с этим… Старший Учиха думал, что произнеси он эти слова — его мир будет окончательно похоронен под обломками изляпанного жизнью прошлого, только те отчего-то дались легко. Слишком легко. — Да с радостью, братик! — с каким-то истерическим смешком выпалил Саске, быстро расстегивая кобуру и доставая револьвер, направив дуло точно в голову. Он всегда крепко держал оружие. Сейчас рука отчего-то мелко задрожала, а картинка перед бешеными глазами пошла рябью, и пришлось сморгнуть не вовремя выступившую влагу. Итачи поднял голову, скользнув спокойным взглядом по смотрящему на него дулу, и остановился на лице младшего. Он не должен был этого видеть… Парень прикусил губу, пытаясь справиться с желанием банально обнять, успокоить или сказать что-то незначительное, как тогда, в детстве. В детстве… Губы дрогнули и приподнялись в слабой улыбке: — Я всё равно буду лю… Гром от выстрела срикошетил от стен, больно ударяя в голову, а потом тело завалилось назад. Саске расслабил ладонь, позволяя револьверу с грохотом выпасть из руки, и отшатнулся, налетая спиной на стену. Взгляд полуприкрытых глаз безжизненно скользнул по растекающейся алой луже и тут же потонул в пространстве. Офицер СС съехал спиной по стене, утыкаясь лбом в согнутые колени и обхватывая себя руками так, словно здесь стоял лютый мороз. Все десять лет мечтать о чужой смерти и дрогнуть у её порога. Позор. — А я продолжу ненавидеть… «Время лечит», — красивые слова, бесспорно. Нет. Оно никогда не обладало теми свойствами, которыми его зачем-то наделяют наивные люди. Оно всего лишь помогает похоронить воспоминания, рождая новые проблемы, истории… Новые затёртые, исписанные страницы в книге, которую мы все привыкли называть «жизнью». Воспоминания никогда не уходят навсегда. Они обязательно вернутся, и эхо опалит разум глубоко запрятанной болью, заставляя сжимающееся сердце пропускать удар за ударом. Саске осознал себя сидящим на полу и привалившимся спиной к кровати. Было уже плевать: и на залюбовавшуюся тварь, и на шум в голове, и на треклятые таблетки, до которых он так и не дотянулся. Парень подскочил на месте, ринувшись в ванную и остервенело стирая почти высохшие дорожки с лица. Он ненавидел себя. За чёртову слабость.

***

— На тебе всё заживает поразительно быстро. — Ну да, — Наруто не сдержал улыбки и опустил глаза, тут же опоминаясь, — ой, вот только не надо называть меня собакой, ладно? — хохотнул он и провёл рукой по затылку. — У меня тут друг собачник, лучше эсэсовцев с ними ладит. — Я знаю его, славный парень. Его хотели привлечь к службе в агентурную сеть, но он верен своей родине. А главное себе. Белокурая девушка лет двадцати пяти мягко улыбнулась, отмечая что-то в своей тетради. С тех пор, как Узумаки познакомился с одним из самых, как оказалось, невинных методов допроса, прошло два дня. Его всё же взяли в ревир. Ничем не отличается от обыкновенных бараков, только здесь ты окружён больными и не надо вставать на апель. «Врачами» были заключённые или добровольно идущие немки-медсёстры, коих не сыскать. Им, конечно, не платят, и почти никто их не контролирует, поэтому лечить здесь как таково нечем. Катарина показалась юноше прекрасной девушкой, готовой помогать тем, от кого отвернулись… все. А ещё она неплохо разговаривала на русском и польском. — Ты очень храбрый, — подняла она глаза на красного винкеля и закрыла тетрадь, сидя на его койке полубоком. — Недаром иностранцы русских солдат недолюдьми называют. Они просто боятся, что не сравнятся с вами. Наруто тихо выдохнул, опуская взгляд и комкая в руках колючее одеяло: — Катарина, а почему ты решила нам помогать? — Я хочу помогать людям, что же с ними было бы без меня? — грустно улыбнулась она. — Понимаю, помощи здесь и не видно почти … — Я рад, — резко перебил затихающую девушку Наруто, — рад, что не все потеряли голову, особенно здесь. Она посмотрела на лучисто заулыбавшегося парня и внезапно поняла, что счастлива. Нет, это было не то яркое чувство, которое нам описывают в книгах или рассказывают в сказках, когда тебе кажется, что готов свернуть горы, и прочая навязываемая чепуха. Нет. Это тихое, почти неслышное ощущение, бьющееся изнутри даже несмотря на то, что война. Она может помочь тем, кто однажды поможет кому-то ещё. Спасённая в скудных условиях жизнь, за которую ты не ждёшь ни награды, ни похвалы. И это было её правдой. — Мы все равны, — после довольно затянувшейся паузы заговорила Катарина. — И каждый из нас по-своему отплатит за свои ошибки, даже если в зеркале он видит ангела в белых одеждах. Неожиданно по бараку разнёсся скрип открывающейся двери, и девушка моментально подскочила, чуть ли не бегом направляясь с тетрадью в руках к нескольким вошедшим людям. Наруто вздрогнул, нехотя выглядывая и натыкаясь взглядом на знакомую тёмную фигуру. В душе завозилась утихшая было злость, и парень забрался подальше на койку, вслушиваясь. — Guten Tag, Herr Uchiha[добрый день, герр (господин; сэр) Учиха]. — Rührt euch[вольно], — послышался спокойный голос, и Узумаки стиснул челюсть, стараясь не зарычать от злости. Надо же, парень никогда не думал, что его выведет из равновесия один только вид эсэсовца. — Ich weiss, dass du jedem helfen willst, kommt aber bald eine Uberprüfung, und ich muss auf Ordnung achten. Ich nenne Nummer diejenigen, die nicht mehr hier bleiben können. [я знаю, что ты хочешь помочь каждому и прочее, но грядёт проверка, и я обязан навести порядок. Я буду называть номера тех, кто больше не может пребывать здесь]. — Jawohl [так точно], — голос Катарины дрогнул, и офицер, не задерживаясь на ней, медленно зашагал вперёд, внимательно изучая записи. — Nummer 74012, — задумчиво проговорил офицер, — im Krematorium, — и обвёл карандашом. Девушка низко опустила голову, понимая, что его уже не спасти, и пытаться что-то сделать, чтобы его не отправили в крематорий, — бессмысленно. Она медленно шла рядом и молчала. Просто молчала. Кажется, это едва ощутимое чувство начинало стеклянным звоном трескаться под напором неподкупной реальности. — Nummer 74263, — Учиха повернулся к девушке, и та отрицательно покачала головой, закусив нижнюю губу. — Es ist klar. Im Krematorium. Наруто вслушивался в этот ровный, бесстрастный голос, частично понимал сказанное и осознавал — это невыносимо. Хотелось вскочить, остановить чудовище и не позволить решать судьбы людей, хотелось сделать хоть что-нибудь, но… Парень грустно усмехнулся и покачал головой, прикрывая глаза. Что он может? Его не услышат. А если и услышат, то не захотят понимать. Разве кому-то есть дело до одного из полосатого стада, считающего иначе? Вряд ли в нашем языке найдётся слово, способное выразить всё то, что происходит в Освенциме. Голод, усталость, физическая боль… всё это постепенно сошло на нет, заменяясь куда более ярким чувством. Оно билось за рёбрами вместе с неровно отбивающим ритм сердцем. Узумаки неосознанно приложил ладонь слева от центра груди, пытаясь утихомирить разрывающуюся от чего-то необъяснимого мышцу. Этот механизм начинал подводить всё чаще, вызывая своими болезненными сбоями подозрение на нездоровье. Так легко обводить номера людей, заменившие их имена, лишая жизни просто потому, что не все способны выдержать условия, в которых немцы не бывали сами… — Nummer 75037. Это было «именем» Наруто. Услышав его, тридцать седьмой вздрогнул и распахнул глаза. По телу прокатился холод, скользкой змеёй забираясь куда-то под больно пропустившее несколько ударов сердце. На миг ему показалось, что вот он — конец. — Im Krema… Катарина рывком повернулась к Узумаки, быстро бегая глазами, и сбивчиво заговорила: — Es… Es geht schnell auf dem Weg der Besserung, Herr Uchiha[он быстро идет на поправку, герр Учиха]… Паршивец в чёрной шкуре остановился и без особого интереса проследил за ней, цепляясь взглядом за военнопленного. Чернильная пропасть в глазах сверкнула металлом, когда Наруто поднял голову, с едва заметной улыбкой принимая свою судьбу, и прямо посмотрел на эсэсовца. Снова без страха. Хоть и пустой, его взгляд буравил долго и тяжело. Игра в гляделки. Глаза в глаза. А потом он отвернулся и, так и не дорисовав кружок, раздражённо проговорил: — Also, morgen muss er zur Arbeit gehen[значит завтра идёт на работу]. Потеряв интерес к заключённому, офицер двинулся дальше, равнодушно реагируя на едва сдерживаемые всхлипы девушки и продолжая монотонно называть номера, чего Наруто уже не слышал. Не мог. Внутри начала расползаться чуждая ему ранее пустота от осознания своей беспомощности, отвратительно холодя рёбра и замораживая эмоции. Всего лишь чистая случайность. Везение, если здесь можно так выразиться.

***

Шёл девятый день. Или десятый. Разбери, когда каждый новый день — калька предыдущего. Нескончаемая работа, начиная с уборки листьев, к чему все стремились, и заканчивая уборкой трупов. К этому привыкнуть трудно, но скрепя сердце можно. Рана на плече постепенно заживала, Наруто даже наловчился продуктивно работать, почти не тревожа её. Киба, как и обещал, научил парня воровать у немцев так, чтобы не заметили. Таким образом, он обеспечил сносными тёплыми ботинками и себя, и нескольких человек в бараке, отблагодарив за ту помощь. Моральные ценности искажались под гнётом борьбы за жизнь и необходимости воровства. Узумаки понимал, что слабость души приведёт к верной гибели и затянет на самое дно, откуда не будет выхода. Человек, потерявший дом, родных, даже свою одежду… короче говоря всё, чем он владел, — он станет пустым. Оболочка, у которой не осталось ничего, кроме страданий и физиологических потребностей. Жизнь со смаком отбирала всё, поэтому солдат старался держаться за людей, вмиг ставшими товарищами, а те, в свою очередь, могли доверять ему. Так, тайком выручая друг друга, жить было действительно легче. — Смотри, что нашёл, — отвлёк от мыслей Киба, озираясь и доставая из кармана две сигареты. — Ты куришь? — нахмурился Наруто. — Нет, — мотнул он головой, — простак ты. На хлеб обменять можно! — Вы бы ещё погромче болтали, — проворчал снующий туда-сюда Юрка, выглядывая немцев. — Спрячь! — Да черти сейчас отдыхают, — махнул юноша рукой, а находку всё же аккуратно спрятал. — Устали, бедненькие. Юра лишь цокнул языком, а Наруто хохотнул, отбрасывая метлу и смотря по сторонам. Порывистый ветер безжалостно срывал листья с деревьев, и завтра вся главная улица будет снова усыпана ими, хотя сейчас она очень даже казалась чистой. Визуально. — Пойдём, попробуем махнуться до апеля. Солдат кивнул и направился следом за соседом, уже мечтая поскорее забраться на нары и отдохнуть. За эти неполные две недели, которые он провёл в лагере, Узумаки сдружился с Кибой и даже успел подраться, потом сразу же помириться. Характер взрывной у обоих, благо, немцы не заметили. Синий винкель шёл чуть впереди, что-то оживлённо рассказывая, и не мог перебить уставшие мысли, ворохом копошащиеся в светлой голове. Наруто резко обернулся, спиной почувствовав чей-то прожигающий взгляд. Сначала ему показалось, что это всего лишь паранойя, появление которой не станет для него новостью, а потом глаза выловили чёрную тень, медленно выпускающую клубы дыма и смотрящую отчего-то прямо на него. Офицер по неизвестной причине появлялся на улице к вечеру, когда не видно остальных эсэсовцев. — Урод, — тихо прорычал парень и спешно поравнялся с Кибой. Лето скоропостижно скончалось.