Мы свободны

«Её танец безумен для светлых глаз, ключевою водою умоет нас. По разбитым дорогам в рассветный ход, безымянным пророком она спасёт. Так пляшет смерть на седых лугах, под чёрной луною с косой в руках. Сквозь тень лесов да туманов сеть, мы боимся смотреть как пляшет смерть. Её танец прекрасен для тёмных глаз. Наговоров, проклятий обрывки фраз, по губам одиноко на крови сглаз. Полушепотом бога разлучит нас…» Сруб — так пляшет Смерть

Сегодня светило солнце. Оно окрашивало неизменный свинец в небе какой-то хрустальной лазурью, какая бывает только осенью и запечатлеется в душе многих на оставшееся время до первых заморозков. После промозглых серых дней даже лучи казались теплее, однако в голове было удивительно пусто. Он не смотрел в небо. Не хотел ли, не мог… не важно. Снова грязь. Снова кровь. Снова этот отвратительный запах смерти и мучений, нависший над головами каждого тяжёлой гробовой плитой: крематорий попросту не справлялся с таким количеством трупов. Поэтому недалеко от лагеря день и ночь пылали костры. Клубы тошнотворного дыма стлались по земле, и вонь сожженных человеческих тел забивалась в нос, с покачиванием оседала на дне лёгких. Все дышали этим смрадом. Этот дым… он душил. Сводил с ума. Снова шагают два солдата: сзади и спереди. Словно бы у кого-то был шанс убежать. Наруто даже усмехнулся. Снова в одиннадцатый блок. Снова кровь. Грязь. Кровь. Грязь. Смерть. Смерть… Дрожащий вдох ошпарил лёгкие. Стараться не дышать слишком глубоко. Не видеть. Не слышать. Не думать. Не чувствовать. Хотелось закрыть глаза и никогда больше их не открывать, чтобы картины ставшего хоть на мгновение перестали выжигать мозг своими бликами. — Быстрее, — раздражённо рявкнул немецкий солдат, добавляя парню скорости резким толчком в спину. Наруто фыркнул и нахмурился, завидев впереди стену между изъеденными пулями и временем десятым и одиннадцатым блоками. У неё тоже было своё имя — Стена Смерти. Одна только Смерть. Поодаль стояло трое: двое солдат и ненавистная чёрная тень, которую Наруто для себя так и окрестил. Четвёртая была у стены. Заведённые за спину и связанные руки, покрытая пылью шинель, мелко дрожащие плечи… Она ссутулилась, низко опустив голову, из-за чего длинные спутанные волосы не давали разглядеть лицо. Впрочем, это оказалось ненужным, когда новая порция боли ударила сначала по сердцу, а тело так не вовремя ослабло. — Хината! — надрывно выкрикнул парень, желая броситься вперёд, но противоречиво отшатнувшись. — Что здесь происходит?! Как будто он не знал… Сзади толкнули, за плечи удерживая готовое сорваться тело на месте. Вряд ли происходящее нуждалось в объяснении, когда рука чёрной тени медленно поднималась, когда револьвер снимался с предохранителя, когда дуло посмотрело точно в его лоб. — Здравствуй, Наруто, — почти любезно произнёс Учиха, снова выделяя последнее слово и склоняя голову набок. Заключённый попытался рыпнуться, но хваткие руки удерживали на месте, не позволяя дёргаться. Он сглотнул, бегая широко раскрытыми глазами между дулом, надменным взглядом и девушкой. Мрачная улыбка эсэсовца ощутимо била по натягивающимся струной нервам, но даже собственная смерть, дышащая прямо в лоб, не могла заставить её бояться, когда Хината робко посмотрела на хмурящегося Узумаки. — Я же уже сказал, — сквозь зубы начал юнец, стараясь оторвать взгляд от заблестевших из-за скопившихся слёз светло-фиалковых глаз, — ты можешь убить меня, но всё равно ни черта не получишь. — Я это хорошо помню, — кивнул Саске. Голос стал тише и глубже. Казалось, повторная попытка запугать смертью не удалась. Он не боится. В прошлый раз Учиха просчитался, недостаточно хорошо зная психологию русских солдат. И он быстро усвоил этот урок. — И я понимаю, что недооценил тебя. Что ты слишком горд, чтобы испугаться… — короткий смешок, — какой-то смерти. А вот она… Кивок на девушку. — Она боится. Саске медленно направил револьвер в сторону Хинаты. Тридцать седьмой неотрывно следил за быстро скатывающейся по испачканному лицу слезой, за тем, как дрожат её прикрытые веки… а потом она отвернулась. Её даже не стали трогать, по-видимому, просто бросив в грязный подвал. Гулкий удар сердца отозвался протяжным нытьём. Наруто не успел поблагодарить небо за то, что его товарищ жив, как оно решило снова так жестоко забрать девушку. Отвратительный холод беспомощности вновь опалил тело огнём. — Её смерти ты тоже боишься, — безжизненно закончили после недолгой паузы, невесомо поглаживая указательным пальцем спусковой крючок и немигающе смотря в глаза заключённого. Узумаки замер. За рёбрами стало невыносимо больно, то ли от осознания всего, то ли от того, что хрупкая мышца давно его подводит. Взгляд посиневших от злости на самого себя глаз встретился с холодным чернильным омутом, который вот-вот затянет его на самое дно. — Всё, что от тебя требуется, ты помнишь. Я жду. Наруто не выронил и звука, снова принимая эту молчаливую игру. Но вряд ли он способен пересмотреть мёртвого. Да и зачем? Короткий удар сжимающейся мышцы. Боль. Всё произошло быстро: щелчок без выстрела, громкий всхлип Хинаты, оборвавшиеся струны нервов. — Тварь! — Узумаки сорвался в крике, и он дёрнулся слишком сильно, чтобы расслабившиеся солдаты удержали тело, но он не успел. Его схватили также быстро, предварительно ударив дубинкой по спине. На это он почти не обратил внимание. Саске лишь вздохнул, задумчиво покрутив барабан и поджав губы. Взвёл курок. Снова направил дуло на замершую девушку. — Две. Решай. — Прекрати! — Решай, — жёстко прорычал Учиха, удивляя подчинённых своим внезапным проявлением эмоций. Звонкий потусторонний смех за спиной заставил вздрогнуть, отчего также дрогнувший палец надавил на спусковой крючок. Выстрел. Рухнувшее вниз безвольной тряпичной куклой тело. Кровь… моя новая кровь… — расхохоталась Костлявая, подлетая к растекающемуся алому пятну. — Нет! Наруто выкрутился из цепких лап немцев и рванул вперёд, уже занося руку для удара, но Учиха увернулся, ударяя ногой под колено парню. Тот моментально рухнул, больно проехавшись по земле и счёсывая кожу на ладонях. Новый болезненный толчок сердца сковал тело, не расщедриваясь на силы встать или хотя бы просто разогнуться. — Nun was hast Sie so[ну что ж вы так], — досадно цокнул языком эсэсовец, рукой останавливая ринувшихся было вперёд подчинённых. Он глянул в сторону, слабо надеясь, что Костлявая исчезла, и подошёл к Наруто. Тот всё же нашёл в себе силы разогнуться, и теперь просто сидел на коленях, смотря быстро мельтешащими глазами куда-то вперёд. Рука метнулась к груди, комкая рубашку чуть левее от центра, словно бы это могло хоть как-то заглушить то, что сейчас творилось за костями. Душегуб каким-то седьмым чувством понял, что юноша перед ним сейчас не сможет что-либо сделать, поэтому спокойно сел снова на корточки перед ним под настороженными взглядам солдат. — Таких людей всё равно нужно убивать, — доверительно сообщил Учиха. — Ч-что ты сказ-зал, ублюдок?.. — сквозь зубы прошипел Узумаки, изо всех сил стараясь не морщиться от острых фантомных покалываний в груди. Саске хмыкнул, безразлично скользнув по побелевшему виду взглядом, и продолжил: — Её даже не пришлось пытать. Она сообщила всё. Сдала вас с потрохами, Наруто. Тот поднял взгляд, сглатывая тугой ком в горле и неверяще кривя лицо. — Отряд был расстрелян под Польшей. После того, как вы ушли, — поняв, что просто так ему не поверят, спокойно проговорил Учиха и поднялся, уже разворачиваясь, но голос допрашиваемого его снова привлёк. — Так жестоко… — хрипло начал он. — Так бессмысленно, подло… так не по-человечески лишать всех жизни, — и замолчал ненадолго, поджимая губы. — Словно у тебя… у всех вас есть на это право. Наруто медленно поднял голову, встречаясь взглядом с застывшим полубоком немцем: — А что, если сжечь твоих родителей… родственников, товарищей… а? — зашипел Узумаки, — или расстрелять? Просто так! Что тогда?! — уже закричал под конец он, зло вцепившись глазами в чужие. — У меня нет их, — внезапно честно и в то же время флегматично признался Саске, пожав плечами. На миг он даже показался озадаченным или просто был слишком спокоен, в то время как Наруто дробило на части изнутри. И это злило ещё сильнее. — И поэтому ты решил отыграться на других, да?! Немец бесцветно ухмыльнулся: — Думаешь, всё так просто? — вперился он в парня тяжёлым взглядом. Где-то рядом она напевала знакомые слова, побуждая Учиху забрать и этого пленного, но он, не без усилий игнорируя Костлявую, отвернулся и скомандовал: — Bringt zurück. Und… entfernen Sie hier[ведите обратно. И… уберите здесь]. Наруто неотрывно следил за удаляющейся фигурой до тех пор, пока двое засуетившихся солдат не подняли его за предплечья, разворачивая и толкая вперёд. Как всегда жёстко. Говорить себе было нечего. Лишь послушно шагать обратно, на очередную бесполезную работу, которую немцы с радостью подсовывают заключённым. Пустота. Завывающая. Рано или поздно это всё равно должно было случиться. И никого не волнует, если ты хочешь остаться в том самом «рано». Пора уже привыкнуть к таким простым правилам, Узумаки. Теперь Хинаты точно больше нет. В какой-то степени эсэсовец был прав: за то, что она предала родину, девушку на ней же и расстреляли бы. Но признавать все эти факты всё равно было слишком трудно для него. А ведь она… она была в него влюблена. Конечно, не говорила этого из-за своей застенчивости, да и война — не слишком подходящее время для всего этого, однако парень чувствовал. Он поднял голову, наконец сумев зачем-то посмотреть вверх. Да. Сегодня светило безразличное солнце.

***

Солнышко светит, птички порхают, играют дети, цветы срывают. Жизнь так прекрасна, полна богатства, никто не хочет с нею расстаться.

Если не сходишь с ума в первый же день — то со временем к этому всему можно было привыкнуть. Как и к дышащей во всех ненависти, к сердцам, желающим возмездия. — Что это всё значит? — глухо спросил Наруто, разглядывая выданные ему серые брюки с пиджаком. Когда-то они принадлежали человеку, которого, скорее всего, уже нет в живых, а теперь этот костюм заставили надеть парня, наверное, чтобы заранее не пугать прибывших. — Это значит, что прибыли цуганги, — со вздохом ответил немец, не без труда выговаривая русские слова. Он не грозился дубинкой, автоматом, а лишь беспокойно вглядывался в лагерштрассе. На апеле отобрали четыре человека, объясняя это тем, что они должны принять новоприбывших. Почему доверили это заключённым — неизвестно. — Почему мы?.. — всё же спросил тихо Узумаки, не открывая взгляда от поднимающегося шлагбаума. — Кто же захочет последние тёплые дни здесь праздновать? — горько усмехнулись ему. — Отдыхают, поди, — раздался сбоку незнакомый голос, на который не было желания оборачиваться. — А мы их работёнку выполняем. Слава небу, сегодня не трупы. — Не дурите только, — безо всякой угрозы тихо попросил немец, — пожалуйста. Я правда не хочу никого убивать. На самом деле не все они были жестоки. Разве люди виноваты в том, что в их стране фашизм?.. Вскоре каждый по команде двинулся к своему столу. Привезли четыре тысячи человек, поэтому и четверо. И им предстояло заполнить карточки для каждого. Наруто вспомнил свои первые впечатления, когда залаяли сторожевые овчарки, пугая ничего пока не понимающих людей. О количестве прибывших он старался не думать, поставив перед собой цель: быть терпеливым и хоть как-то подбодрить, успокоить. Возможно, попытка сделать добро другим поможет заглушить то, что сейчас выло подобно тем едва не срывающимся с цепи псам.

Дорогой дальней, лесом, оврагом проходят люди усталым шагом. Все эти люди давно в дороге, устали спины, разбиты ноги. Свои пожитки несут с собою, бремя всей жизни, все прожитое. Плетутся рядом, держась за полы, дети, которых лишили школы.

— Имя, фамилия. — Григорий Лешкович. «Как и моего приёмного отца зовут»… — проныло внутри. — Возраст. — Сорок шесть лет. — Профессия. — Учитель. «Больше месяца не протянет», — совсем поник внутренний голос, пока красный винкель в опрятной одежде старался не думать и записывать данные подрагивающей рукой. — За что?.. — тихо спросил Узумаки, поднимая глаза на тронутое морщинками благородное лицо. — За… — замешкался мужчина, — за дочку коммунистку. Её искали, но я её не выдал. И здесь не выдам!

Спокойна местность, но знают люди, что где-то битва, ревут орудья. Младших забрали в первом отборе, а кто постарше — в профилакторий. Тот, кто умеет, прочтет таблицу, её воткнули прямо в пшеницу. И так спокойно, вдаль, друг за другом, они шагают лесом и лугом, в немом восторге глядят повсюду, как будто верят такому чуду, что тут на смену годам мученья придет к ним радость и возрожденье.

— Пожалуйста, не бойтесь. Ваша фамилия? — Петрашевский, — дрожащим голосом ответил паренёк, на вид не старше двадцати пяти. — А профессия? — На заводе работал. Но теперь уж мне точно не работать, сам понимаешь… Люди проходили один за другим. Старые, молодые, больные или здоровые… По преимуществу были отцы, отважно искупающие вину за своих детей. Они не знали за собой преступлений. Их единственная вина была в том, что они родились не теми, попали в облаву или накормили бродягу, который в итоге оказался «опасным партизаном». — Где мы?.. Что это за местность? — Освенцим, — с трудом выдавил из себя Узумаки. — Езус Мария! — вскрикнул пожилой мужчина, снимая с головы шляпу. — Меня привезли туда, где умер мой двоюродный брат… — Это в самом деле Освенцим?.. — удивляются другие.

Вдруг стали, смотрят застывшим взглядом над рощей пламя… Пахнуло смрадом. Окаменели… Что это, боже? Прошел от страха мороз по коже. Тут крикнул кто-то: «Стойте, ни шагу, людей сжигают здесь, как бумагу!»… Но подошел тут патруль солдатский и человек с ним в одежде штатской, с виду приятный, глядит не хмуро: «Верьте! Ведь мы же несем культуру. Людям, живущим в двадцатом веке, можно ль так думать о человеке? Можно ли бросить живых в могилу, употребляя так гнусно силу? Кто же поверит в такие басни? Вы оглянитесь, где тут опасность? Ручей струится, цветы сияют… Горят лохмотья, тряпки сжигают. А запах этот вам показался. Неужто кто-то тут испугался?»

— Нас не сожгут? — выдохнул седой старичок, отчего-то доверчиво бегая глазами по лицу парня. — Нет… сжигают только евреев. Подходят измученные, ошеломлённые, дрожащие. Они вынуждены были стоять и ждать. Наруто работал уже несколько часов, не вставая с места, язык одеревенел, а голова шла кругом от повторения одних и тех же вопросов, от выслушивания жалоб: «В чём мы виноваты? Что же это такое? За что нас схватили?». В глазах мелькало пятнами, и казалось, что нет конца этому потоку людей. — Знаете ли вы, что такое трупы? Счастливый, не знаете. Мой сын погиб, связистом был… И жена погибла… Дома горят, трупы повсюду. Ах, вы даже представить себе не можете, что там творится! Наруто поперхнулся и тряхнул головой: — Что такое трупы — это мы знаем. Следующий. Имя и фамилию, пожалуйста…

— Наш страх напрасный, — люди сказали, смерть ждет нас в тюрьмах или в подвале в камерах тесных, где мрак годами, на эшафоте, в угрюмой яме. Он прав, все это нам объясняя, картина смерти совсем другая. Серые стены, везде засовы, угрюмый сумрак, замки, оковы, страшная кара за преступленье… Приговор смертный и исполненье. Но умереть здесь, среди пшеницы, где солнце греет, порхают птицы, за то, за то лишь жизни лишиться, что ты не немцем посмел родиться? Кому тут польза от нашей смерти, детей ли наших?.. Нет, нет, не верьте! Пойдемте смело! Чего вы стали? И зашагали… (Кристина Живульская, «Я пережила Освенцим» отрывок)

Поздний вечер. Или ночь… Наруто не удержался, прикрывая глаза на пару секунд. Но одуряющая головная боль никуда не делась: глаза выжигало расплавленным металлом, взгляд не мог уловить выбивающиеся из строчек буквы, которые в свете прожектора и вовсе терялись. Путались мысли, путались слова, чувства, и от этого пустота внутри начинала закипать. Она разжигала каждую клетку почти отказывающего тела, распирала рёбра, и пришлось крепко стиснуть челюсти, чтобы не завыть. Осталось зарегистрировать ещё десяток… Оставшиеся уже не могли стоять, поэтому кто-то лежал на носилках, кто-то на холодной земле, устланной мёртвыми шелестящими листьями. А эсэсовцы ругались, перепрыгивая через них и жалуясь, что это всё стеречь им. Ах, какие же несчастные. Узумаки наклонился с карточкой к мужчине в самом расцвете сил и не увидел в нём той самой силы. Она увядала, забирая с собой последнее — жизнь. Надо отдать должное выматывающей работе. Собственных сил на скорбь уже не оставалось. — Фамилия? — еле слышно спросил тридцать седьмой. Мужчина поднял глаза на него: — Моя фамилия? Я ведь уже умираю… Не всё ли равно, кто здесь умер? Наруто поджал губы, выдавливая из себя улыбку. Пусть они видят напоследок её, а не грязь и чужие смерти. В том, что мужчина доживал последние минуты, сомнений не было. — Но всё-таки фамилия мне нужна, — ещё тише пробубнил парень, — для порядка. — Для порядка, говоришь… — прохрипел мужчина, заворожено смотря в это едва удерживающееся спокойным лицо, — да, порядок для них — всё. Прокофьев, сынок. Спасибо тебе… дай, пожалуйста, свою руку. Наруто, уже не выдерживая полусогнутого положения, сел рядом с ним на колени, протягивая ладонь и чувствуя, как её обхватывают чужие, подрагивающие и ещё тёплые. Душа снова разлеталась на осколки, когда умирающий перед ним человек, едва улыбаясь в ответ, заговорил: — Ты прекрасный парень… Я знаю, что здесь на самом деле творят, и видел, как ты старался поддержать каждого. Я хочу… — он вдохнул глубже, чтобы, во что бы то ни стало, закончить, — я хочу, чтобы ты жил. Война кончится, сынок. Только живи, хорошо?

***

А Смерть снуёт туда-сюда. Смерть выбирает себе новую жертву. Склоняется, прислушивается, пытаясь поймать чужое хриплое дыхание. Саске следил за ней взглядом, стоя у барака и подперев плечом стену. Он не знал, какую из зол выбрать: смотреть на его самую верную галлюцинацию и частую гостью или обращать внимание на пришедшую в череп разламывающую боль. Возможно, свежий воздух помог бы хоть как-то освежить разум, но о каком воздухе здесь может идти речь? Костлявая остановилась у юноши, что сидел прямо на земле у трупа, зажав голову руками и почти незаметно раскачиваясь из стороны в сторону. Учиха видел, как сползла его грустная, но такая светлая улыбка, как тот изо всех сил старался держаться ради тех, кого уже выбрала она. Нет, к такому он привык, и это давно не вызывает эмоций, лишь становится омерзительно и грязно. До побелевших костяшек и тихой, давно охрипшей ненависти. К обессилевшим заключённым ураганом подлетел эсэсовец, спотыкаясь о тела и на них же наступая. Оглядев всё кругом, взмахнул в воздухе хлыстом и заорал: — Долго будете регистрировать это дерьмо? Что? Ещё не всё?! Немец уже почти замахнулся на сжавшегося пленного, но резко замер и выпрямился по стойке, услышав злое: — Erschieße[пристрелю]. Он дёргано повернулся к подходящему офицеру и что-то сбивчиво затараторил, и его речь остановили лёгким взмахом руки. — Смотри, чтобы сам этим же дерьмом в крематорий не попал, — чужим жёстким голосом прошипел Саске почему-то на русском. Узумаки, услышав уже достаточно знакомые низкие нотки, поднял голову и вперился непонимающим взглядом в его обладателя. — А ты и остальные свободны, — уже спокойнее добавил он, повернувшись к юноше. Офицер помешал дойти до крайней точки отчаяния и протянул ладонь, а работающий со скрипом измотанный мозг туго понимал, что тому нужно от зажатой в руках карточки прибывших. Поэтому Наруто так и продолжил мерить его странным взглядом, благополучно забыв о том, что вообще нужно бы подняться. — Карту, — терпеливо пояснил Саске, уже чувствуя, как в ушах начинает гудеть. Спустя несколько секунд Узумаки всё же догадался протянуть оную Учихе, поднимаясь с земли и застопорённо, скорее инстинктивно отряхивая штаны. Тот рывком выдернул бумаги из рук, впихивая тупо хлопающему глазами эсэсовцу: — Ausführen[выполнять]. И, развернувшись на пятках, поспешил ретироваться. Парень глянул на заматерившегося, судя по гавкающим злым ноткам, немца, всё ещё пребывая в ступоре и откровенно не понимая всей ситуации. Настрадавшийся мозг отказывался воспринимать информацию, больше походя на кусок ваты, поэтому Наруто принял единственное верное решение. Идти на нары. Конечно же, теперь уже без ужина. Стоило только подумать о еде, как желудок скрутило в тугой узел, требуя хотя бы воды. Просто воды… Опустошённые глаза слепо шарили по покрытой пеленой ночи дороге, чтобы ноги не уронили такое же ватное тело.

***

Саске прекрасно знал это ноющее под черепом чувство от отсутствия сна. Игнорировать его уже практически не получалось, а ноги цеплялись друг за друга, размывая надежду как можно быстрее добраться до своего кабинета. Земля норовилась вот-вот скинуть парня с себя, собственное же тело ощущалось безучастным мешком с костями, и когда его всё же начало заносить слишком сильно, за предплечье внезапно схватили, предварительно встряхнув. Да так, что писк в голове, по ощущениям, просверлил в висках сквозную дыру. — Что, хреново тебе? — с какой-то злой от бессилия обидой прозвучал звонкий голос, вынуждая разомкнуть веки. Однако это мало чем помогло — картинка перед глазами попросту поплыла, подобно растекающейся акварели, и пришлось ориентироваться только на слух. Чёрные провалы глаз смотрели слишком странно, поблёскивая в темноте так, будто офицер где-то далеко не здесь. Наруто нахмурился и прикусил губу, коря себя. Чёртова детская надежда, вера… чёртово желание помочь тем, кто нуждается в помощи, даже если это, мать его, фашист. Не исключено, что его просто подначивал недавний инцидент. Почувствовав, что тот уже готов прилечь прямо тут, заключённый тихо рыкнул, разрываясь между жгучим желанием бросить его здесь и своей наивностью. Пришлось подтолкнуть к кирпичной стене, чтобы была какая-никакая опора. Но внутренняя борьба закончилась, стоило проблеску разума появиться в чужих глазах. Учиха нахмурился и попытался отмахнуться, только вышло это слишком вяло для убедительности — Добей, — после тщетных попыток выдохнул он, озвучивая новое желание Узумаки, и стукнулся затылком о стену. Сознание грозилось либо померкнуть, либо подкинуть в горящий разум дров в виде очередных наваждений. — Чего? — зло выпалил солдат, крепче прижимая к сомнительной опоре, когда офицер снова терял нить с реальностью и начал съезжать вниз. — Добей, — любезно повторили, судя по всему, уже не осознавая сказанного. — Знаешь что, — проскрежетал Наруто, — я бы с радостью, да вот жизнь дорога. Ты-то забудешь или вообще не станешь запоминать такой мусор, а меня застрелят. А знаешь, что ещё?.. Дыхание спёрло, когда жгучая злоба поглотила весь кислород, и было непонятно: на себя или на несправедливую жизнь, свалившуюся на ещё неокрепшие плечи слишком тяжёлым грузом. Но так просто он не мог пройти мимо. Воспитание или то, что, вроде как, принято считать благородством… — А ещё для меня есть только одна нация — люди, — Узумаки вздёрнул подбородок, упрямо смотря в какие-то помутневшие глаза. — И я родился человеком, а не животным. Мне всё равно, еврей, поляк, цыган… да блин, хоть немец! Собственные слова застревали в горле, однако этот треклятый ублюдок, кажется, слушал. Не факт, правда, что всё сказанное дошло до его мозга, но слушал. — Сумасшедший? — нашёл в себе силы язвительно заметить Саске, едва удерживаясь в этой реальности. — Может быть. Но я родился там, где принято помогать друг другу, а не истреблять за то, что не тем родился, понял?! В голосе всё чаще проскальзывали рычащие нотки, и военнопленный уже попросту терял терпение доказывать что-либо. Да и кому? Офицеру СС, который, не дрогнув, отправил на тот свет наверняка не одну сотню простых граждан, и Хинату туда же? Абсурд. Взгляд чёрных глаз буравил долго и тяжело, а потом Учиха всё же выдохнул: — Лучше вали, пока тебя не заметили и действительно не расстреляли. А ведь вероятность на это была серьёзно высока. — Ты чуть не упал. — И что?! — шикнул он, уже с невесть откуда взявшейся силой отталкивая возомнившего себя героем заключённого. — Ты не мать Тереза, а я не тот, кому следует помогать. В носу как назло противно защекотало, и уже через мгновение к бледным губам скатилась тёмно-алая капля, приковывая взгляд опешившего Узумаки. Они всё-таки пришли. Серебристые тени… повсюду… Зловещие шепотки окутывали разум бредовым тёпло-холодным покрывалом, утягивали за собой, и пришлось пересиливать себя, чтобы сорваться с места под удивлённым возгласом. В голове который раз сверкнула мысль, что он не успеет, а потом сознание всё же померкло. Из горла вырвался горький смешок, и Наруто упёрся подбородком в грудь, вспоминая о том, что себе, в общем-то, тоже нужно помочь. Он уже собрался последовать хорошему совету просто валить, но стремительно удаляющаяся тень привлекла внимание, кажется, снова собираясь прилечь прямо на главной улице. — Вот же ж… — скрипнул зубами парень, осматривая местность на наличие немцев, и догнал эсэсовца, снова подхватывая за предплечье. — Ну и кому ты что доказать хотел? Его, по всей видимости, уже не услышали. Зато услышал кто-то ещё, тяжёлой поступью подходя сзади. — Добрый вечер, — прохрипел чей-то голос, из-за которого Наруто едва не подскочил на месте. — Что делаем в столь поздний час на улице, уважаемый? Парень медленно обернулся, стараясь удержать Учиху и чудом не падая за ним же. Холод пробежался по спине, когда опасно поблёскивающие глаза высокого мужчины в белом халате прищурились. Он посмотрел на ношу. — Я… это… — А-а. Саске, — понятливо протянул он и усмехнулся. — Пожалуй, я поблагодарю вас за неожиданную помощь и поспешу доставить его в нужное место. Позвольте… Мужчина подхватил всё ещё кое-как удерживающегося на ногах офицера, закидывая его руку на своё плечо и оглядываясь. Наруто растерянно оглядел белый халат, потом узкое бледное лицо. Было в нём что-то хищное, как и во взгляде, однако он удивил своей сдержанностью и интеллигентностью, несмотря на то, что перед ним один из полосатого стада. — Думаю, вам уже пора, молодой человек. Блоковые будут крайне недовольны. Наруто лишь слабо кивнул, наконец-таки собираясь дойти до своего «дома» и просто лечь спать. Желательно не думая о том, сколько на него свалилось сегодня, а сколько предстоит пережить завтра. О последующих же днях думать вовсе не хотелось…

***

— Schneller, быстрее. — Мама, мама, что мы будем делать? — спросила девочка лет пяти, стыдливо пряча светло-голубые глазёнки за спиной взволнованной женщины. Полсотни человек загнали в раздевалку, и теперь все вынуждены без смущения и стыда раздеться. Этого и не было. Был только лихорадочный, застывший в воздухе ужас и надежда, горящая подобно языку пламени на свечи, колыхающемуся на слабом ветру. Ещё чуть-чуть, и подует сильнее. — Мыться будем, доченька… — Все сюда. Раздевайтесь и складывайте вещи в том углу, — приказал лысый дядька в форме. Толпа обнажённых женщин, детей, стариков… все двинулись в открытую дверь, что пускала в серую, пугающую своими размерами душевую. — Быстрей, раздевайтесь и проходите, — еле сдерживая раздражение, проговорил немец, подгоняя совсем уж старенького и ослабевшего дедушку. — Давай же, старик, шевелись, — он захлопал ладонями, выжидающе глядя. Дедушка, явно не понимающий русского с немецким акцентом, напугано вскинул серые глаза, показывая рукой на одежду. — Ja, ja. Schneller, — закивали в ответ. — Ты тоже, скорее, — немец повернулся к замешкавшейся женщине со впалым животом, и та поторопилась, прикрывая груди. — Запоминайте, где ваши вещи. Оставшиеся спешно двинулись в душевую. И тяжёлая металлическая дверь с пронзительным скрипом захлопнулась. Лишь некоторые осознавали, что она отрезала их от всего. Люди смотрели по сторонам, недоверчиво разглядывали серые обшарпанные стены, обхватывали себя руками; матери прятали своих детей за спины. — Co my tu robimy?[польский. что мы здесь делаем?] — Nie wiem[я не знаю]. Тишина. Нарушалась она редкими репликами и шумным дыханием. Одна женщина преклонного возраста зажала голову руками и зажмурилась, чувствуя, что она обречена. — А где вода? Почему с нами дети?.. Никто не ответил. Все как один посмотрели вверх, когда на крыше послышался странный шум, напоминающий шаги. Какой-то старый мужчина осмелился подойти к двери с круглым маленьким окошком, и постучал, указывая рукой на, вероятно, сломавшийся душ. Вдруг по трубе с отверстиями, проходящей от потолка до самого пола, шумно посыпались серебристые кристаллики. — Oszukali nas! Jest to gaz! Śmiertelny gaz!..[нас обманули! Это газ! Смертельный газ!] Словно повинуясь неслышимому сигналу, закричали. Многие женщины, не выдерживая нахлынувшего после смирения страха, надрывно зарыдали, кто-то молился, кто-то неустанно стучал ладонями по стенам, по двери. Закашляли, схватившись за грудь… — Газ! Газ!.. — слышались вскрики со всех сторон. — За что?! — хрипло прокричал черноволосый мальчишка сквозь кашель и слёзы, не удерживаясь на ногах и падая на пол. — Мамочка, за что нас обманули?! Совсем уж молодая девушка, удерживая рот рукой, опустилась к нему, молчаливо прижимая к голым ключицам голову и зажмуриваясь. — Я с тобой, слышишь? Я с тобой… Боялась позволить сыну видеть, как старые, молодые, слабые и сильные один за другим падали, не успевая попрощаться с родными. Закрывала ему уши, чтобы не слышал мольбы о помощи и криков. «Успокоился», — подумалось ей. До последнего верила, что именно так, пока не повалилась сама, так и не выпустив из рук своего ребёнка. Фабрика смерти по очереди забирала жизни. Вскоре прибегут заключённые из зондеркоманды, чтобы отнести умерщвлённые тела в крематорий. Ничто не могло потревожить её мерную работу.

***

Мы всегда пытаемся казаться в чужих глазах сильными. Зачем нам это? Ответ донельзя прост. Боимся. Себя ли, кого-то ещё… Правда, мало кто может признать это, считая тот самый страх слабостью. Паршивая логика, принятие которой станет самым настоящим ударом по самолюбию. А что потом? Саске моргнул, зачем-то пытаясь понять сокрытый в расплывающемся потолке глубокий смысл. А потом мы замерзаем. В тех самых собственноручно выстроенных баррикадах, жестоко расстреливая каждого, кто посмел приблизиться хоть на сто метров. Глупая гордость, не позволяющая и мысли допустить о том, что даже самым сильным положено хоть иногда побыть слабыми. Побыть просто самим собой. Он моргнул ещё раз, и только когда картинка приобрела более-менее чёткий вид, понял, где находится. Раздражение начало робко пробиваться сквозь стену слабости, и он попытался принять полусидячее положение, из-за чего белоснежный кабинет опасно накренился. — С добрым утром, Саске. До тошноты знакомый сиплый голос только подбавил злости, и парень покосился на вошедшего доктора, не удосужившись повернуться к нему. — Ну и что я здесь делаю, Орочимару? — он всё же повернул голову, чтобы одарить мужчину не самым доброжелательным взглядом. — А ты не помнишь? Орочимару присел в своё кресло напротив, отпивая дымящийся чай и никак не реагируя на острый язык его нередкого «пациента». Тот вскинул брови, явно не удовлетворённый таким ответом. — Ну-у… Тебе стало плохо, — поняв всё без слов и пожав плечами, так же спокойно сообщил доктор и снова отпил из аккуратной чашечки, внимательно наблюдая за парнем. Он и так не отличался особым загаром, а сейчас и вовсе слился с кабинетом, если бы не ярко контрастирующий чёрный китель и иссиня-чёрные волосы. — Отлично, — прошипел себе под нос Саске, цепляясь за скрипнувшую кушетку пальцами и силясь встать. — Я бы не советовал Вам, герр Учиха, так резко подниматься, — насмешливо проговорил Орочимару, получая на это очередной убийственный взгляд. — Я бы не советовал тебе указывать, — парировал горе-офицер, всё-таки пытаясь принять вертикальное положение, о чём тут же пожалел. Если до этого комната просто плыла, то сейчас она в буквальном смысле встала с ног на голову, и если бы Саске вовремя не опёрся о стену рукой, то ватные ноги не удержали его. — Сказал же, — напускной печальный вздох. Но мужчина так и остался сидеть на своём месте, предпочитая дождаться, когда Учиха упадёт, чтобы потом поднять, дабы не получить своей же врачебной заботливостью по лицу. — Ты забыл о лечении? — Если кому-нибудь расскажешь… — особенно ядовито раздался чуть хриплый голос. — Да-да, я помню, — Орочимару опустил чашечку на блюдце, — если расскажу кому-нибудь, то лично окажусь на столе Менгеле. — Твоя память просто напрашивается на похвалу. — Благодарю, — мужчина поднялся, поставив блюдце на стол, и подошёл к окну. — Тебе следует что-то делать со своей мигренью. Бездействие приведёт к не самым хорошим последствиям. — Смысл? Всё равно подохнем, когда русские доберутся. А они доберутся. Саске всё же сел обратно, шаря по карманам в поиске сигарет. До одури хотелось пить, но он предпочёл просто травить себя едким дымом. Из упрямости. — Ну, если рассматривать всё с твоей позиции, то смысла жить вообще нет, — хрипло усмехнулся Орочимару и повернулся, прищуривая свои светло-зелёные глаза, чем живо напомнил настоящую змею. — Всё равно, как ты говоришь, подохнем. — Угу, — глубокомысленно изрёк Учиха. — Курить есть? — В твоём состоянии… — Я спрашиваю, курить есть? — он скривил губы, выжидающе глядя на пожимающего плечами доктора. Мужчина со вздохом полез по карманам штанов и, наткнувшись пальцами на портсигар, достал, протягивая не в меру раздражительному парню. Тот, не особо церемонясь, взял сразу две и слабо кивнул в знак благодарности. — Кстати, забыл спросить. Ты вообще ничего не помнишь из вчерашнего инцидента? — А есть что-то запоминающееся? — глухо проговорил Саске, чиркая серебристой зажигалкой у кончика сигареты. — Кто-то, — поправил мужчина. — Например тот, кто помог тебе не свалиться посреди улицы, — и заинтересованно повернулся, предсказуемо натыкаясь на колкий взгляд. Учиха даже замер, чуть прищуривая один глаз от дыма. — Заключённый. В темноте не разглядел, но вроде с короткими светлыми волосами. Последние слова прозвучали как выстрел. В лоб. Саске поперхнулся дымом — слишком глубоко вдохнул. Почему-то нарисовался образ именно того упрямца, которого офицер допрашивал. «Для меня есть только одна нация — люди. И я родился человеком, а не животным. Мне всё равно, еврей, поляк, цыган… да хоть немец! Может, я сумасшедший, но я родился там, где принято помогать друг другу, а не истреблять за то, что не тем родился, понял?!» — словно эхом отдался в голове голос того парня, и зажатая между пальцев сигарета перекочевала в ладонь, крошась и обжигая кожу тлеющим кончиком. Он ничего не ответил, сжимая зубы и поднимаясь, затем практически незаметно исчезнув из кабинета. Внезапно стало стыдно и отвратительно от самого себя. За ту самую слабость.

***

Каждую ночь заталкивать себя в забытье всё глубже и глубже. Стараться выровнять дыхание, чтобы пришёл сон, кишащий изувеченными трупами и страхом. Наверное, это лучше, чем пришедшие тяжёлым дымчатым наваждением родители. Да, всего на миг там будет легче… Но только там, ведь с пробуждением это хрустально-хрупкое чувство спокойствия и тихого счастья оставит лишь очередной глубокий рубец в душе. Наруто так и не заснул, несмотря на убийственное истощение. И не только физическое. Холод и темнота. Они были здесь повсюду. Внутри, снаружи. Сковывали затуманенное сознание, ненадолго позволяя провалиться в жалкое подобие дрёмы, из которого тут же рывком выдёргивало покалывание в заживающем плече или же перманентное чувство, что скоро апель. О первом парень начал даже забывать, как и о физиологических потребностях, стремительно истончающих слишком молодое тело. Он провёл ладонью по лицу и протяжно выдохнул, стараясь вытолкнуть из себя слабость и гнетущие мысли. Впрочем, под тихие болезненные стоны умирающих и стук зубов, доносящихся со всех сторон в темени, это было крайне затруднительно. Внезапно в голове вспыхнули обрывки фраз и мутные, нежелающие видеть всё это чёрные глаза. Почему-то в душе поселилась странная мысль о том, что этот, как оказалось, Саске вовсе не был тем, кем его так красочно описывали заключённые и кем он выставлял себя сам. Или же это просто банальное желание верить в то, что у каждого есть причина быть таким, какой он есть сейчас. Ведь рассказы старших учат нас, что нет в мире никакого «зла» и «добра». Люди сами взращивают беспощадных личностей, кровожадных психопатов, идеализируют войны, отчего-то в упор не замечая, как губят не только окружающих, но и себя. Сами становятся скульпторами, что из чистого камня высекают самого настоящего демона, после чего все называют его злом. Наруто вздохнул, не понимая, когда он успел стать «философом» и нахвататься таких бредовых мыслей. Может, когда взглянул в ту самую пропасть в чужих глазах? «Да отцепись же ты», — мысленно простонал парень, закрывая лицо руками и переворачиваясь на бок. Ему уже порядком надоело размышлять о причинах беспощадности очередного немца вместо того, чтобы набираться сил до апеля. Ведь причин этих может и не быть, просто эта осточертевшая наивность не давала покоя, несмотря на то, что Узумаки прекрасно знал о ней и даже пробовал избавиться. Хотя пытался ни о чём не думать. Всю ночь пытался. Нужно просто выживать. И не из ума, желательно.