Мы свободны

«Мне нужен враг, чтоб был таким как я — Безжалостью измученный подонок. Бутылкам отпивающий края, Слабеющий от старости ребёнок» Дельфин — Мне нужен враг.

Каждый из нас хоть раз в жизни задумывался, а что такое… смерть эта? Ну, наступит она, у каждого наступит. А дальше что? Существует ли продолжение после интригующего единичного события под названием «эпилог» в книге жизни? Смерть — это неотъемлемая её часть. Всё, что когда-либо было создано — умрёт. Разрушится, хотим мы того или нет. Нас не спросит никто. Думая над этим слишком часто, мы рано или поздно приходим к выводу, что это не кончается: бесконечный цикл создания и разрушения. Время ли это, или мы сами… А потом мы задаёмся вопросом: а вдруг родимся снова? Вдруг на самом деле нет этой пугающей пустоты, а наша душа всего лишь выбирает себе новую оболочку, стирая все воспоминания, все мысли, привычки, жесты… А существует ли вообще та самая «душа», собственно? Может, это всё выдумки какого-то безумца, который не мог или не хотел верить в существование простым куском мяса, нанизанным на скелет? Эти вопросы — ловушка. Страшный сон, от которого не проснуться… — Герр Учиха?.. Саске нехотя перевёл взгляд на доктора в белом халате, понимая, что ушёл слишком глубоко в пространные мысли. Глухая пустота прошла, заменяясь чем-то другим, что резало внутренности холодными лезвиями. — Ты, я смотрю, с утра на ногах, — пробормотал парень, вновь опуская взгляд на раскрытую папку. — Наука ждать не будет, — Орочимару развёл руками, изучая цепким змеиным взглядом присутствующих. Тонкие пальцы смяли края папки, а глаза быстро бегали по сухим перечислениям имён, проводимых опытов. «Г.К. Кох; пол: мужской; возраст: 13; лечение: удары током, ртутные маски, кастрация после неприжившейся инъекции гидрохлорида. Диф.диагноз: заражение крови». Саске моргнул, пытаясь прогнать от себя нечёткий образ ребёнка. — Может, присядете? — любезно поинтересовался Орочимару, на что получил резкий ответ: — Постою. — А вот я не откажусь, — пробасил стоящий сзади высокий рыжий подчинённый, который был назначен помощником, и грузно присел в предложенное кресло. Саске смерил его долгим взглядом и захлопнул папку, молча подходя к молодому мужчине, чтобы отдать на изучение. Желания вчитываться в проводимые опыты не было. Осмотрелся. Неизменно белый, вычищенный до малейшей пылинки кабинет, без лишних предметов мебели или вообще какого-то хлама, которым так любят засорять свою «жизнь» в Аусшвице другие сотрудники. Даже рамочек с фотографиями нет. «Идиллия», — думал каждый входящий сюда. — Отвратительно, — тихо зашипел Учиха. Заинтересованно разглядывающий парней Орочимару кашлянул в кулак, и чуть кивнул на выход: — Пройдёмте. Войдя в лабораторию, Саске поморщился: от резкой смены освещения в глазах помутнело. Помещение буквально тонуло в белёсом свете в отличие от полумрака кабинета Орочимару, в котором тот предпочитал находиться. И из этой белизны постепенно проявлялись тёмными пятнами хирургические столы, шкафы с инструментами, чугунная ванная. В углу стоял один из подопечных доктора, стягивая окровавленные резиновые перчатки и убирая в карман чёрного кожаного фартука. Светловолосый улыбнулся и, поправив круглые очки, кивнул в знак приветствия. — Ты, полагаю, ещё ни разу не был в этой… — Орочимару хрипло хохотнул, останавливаясь и поворачиваясь к заместителю коменданта, — святыне? — И, надеюсь, больше не побываю, — нахмурился последний. Вскинув глаза, он был скован собственной же глупостью. Ведь старался не зацикливаться на увиденном. На хирургическом столе содрогалось совсем маленькое тельце ребёнка, накрепко привязанное ремнями. На соседнем лежал другой… — Близнецы? — безжизненно спросил Учиха, озадачено разглядывая раскрытые рёбра и брюшную полость второго. — Именно, — судя по голосу, мужчина улыбнулся. Поворачиваться и убеждаться в этом абсолютно не хотелось. Каково это, чувствовать себя трупом не хуже, чем тот самый ребёнок? Саске не ощутил ни тошноты, ни шока, ни жалости. Ничего. Скребущая рёбра пустота, заполняющая собой разум и отвлекающая от дел, которых, между прочим, было немало. Очередная галочка, уведомляющая о том, что в этой области Освенцима также всё в порядке. Гнетущая тишина разрывалась лишь шелестом пролистываемых бумаг, заставляя Учиху обратить внимание на подопечного Орочимару, спокойно пьющего чай. Около развороченного тела. Благо, хотя бы не за хирургическим столом. — Думаю, предварительную проверку лаборатории можно считать оконченной? — мужчина бросил на заместителя долгий оценивающий взгляд и улыбнулся чему-то своему. — Да, — инертно отозвался тот, желая немедленно ретироваться из пропитанного запахом крови помещения. Отчего-то он не решился перешагнуть через мысленно проведённую черту, так и оставшись стоять у двери. — Оу, кстати… Саске резко повернулся к светилу науки, поджимая губы. — Менгеле хочет обследовать того мальчишку, — совершенно ровным голосом заявил Орочимару, привычно натягивая хищный оскал, который вызывал у парня жгучее желание содрать его с лица. — И что за обследование? — скорее машинально спросил Учиха, так как холода в голосе было куда больше, чем интереса. Спрашивать, о ком идёт речь, в принципе, не имело надобности. Он посмотрел прямо в глаза доктору. Иногда мужчине казалось, что будь у Саске такая способность, то всё, что случайно попадётся его взору, будет пылать пламенем. Чернильным пламенем. Но он стойко выдержал этот взгляд ввиду привычки находиться с отчётами перед Ангелом смерти и изредка самим фюрером. — Менгеле собирается публиковать одно из своих главных наблюдений относительно человеческой крови, — заученно выдал Орочимару, — и тот заключённый показался ему прекрасным экземпляром для исследований. Саске поражённо ощутил, как в груди неприятно засвербело. Он пристально глядел на мужчину, словно желал пробуравить его лоб взглядом. Увы, всё же никакими сверхъестественными способностями он не обладал. Возможно даже к лучшему. — Нет, — сказано, как отрезано. — Что «нет»? — Достаточно с Менгеле на этот период, — офицер презрительно скривил рот. Орочимару удовлетворённо хохотнул, а янтарные глаза блеснули, словно он видел этого чёрного человека насквозь: — Вполне ожидаемо. — Я не знаю, чего ты там ожидал, — раздался скрипучий голос, — но я могу поделиться с тобой своим личным наблюдением. Он сделал шаг к доктору и подался вперёд, почти к самому лицу мужчины: — Кровь у всех красная.

***

Столовая. Двенадцать часов двадцать пять минут. Медленно. Слишком медленно… Саске неотрывно смотрел на часы, словно бы треклятая минутная стрелка, увязнув в патоке желания остановиться навсегда, могла вот-вот решить его судьбу. Чего он ждал? Наверное, вряд ли понимал, просто рассеяно водя ложкой по тарелке с ещё горячей кашей. Собственно, тому, что он вообще забыл в столовой, в которой ел раза три от силы, Учиха также не мог найти объяснение. Голова была забита ежедневными бесполезными совещаниями, на которых он обязан присутствовать, как временный заместитель коменданта. Выслушивать новые директивы, сводки восточного округа, статистика лагеря… Всё это выматывало, алчущей молью изъедало изношенный мозг. Замысловатая паутина мыслей окутывала, не позволяя даже скрежету стульев о пол и громким голосам пробиться в разум. В голове роились какие-то обрывки фраз. Словно бы что-то случилось тогда. Словно бы слова того белобрысого заключённого запали глубоко в душу и давили всё сильнее, поднимая в груди клокочущее раздражение. — Разрешите к вам присесть? Саске глянул исподлобья на источающего какую-то жизнерадостность и энергию Менгеле, который, не став дожидаться ответа, уселся напротив. Он внезапно осознал, что спокойно поесть или, если быть точнее, поковыряться ложкой в тарелке, не выйдет. Мужчина заказал себе порцию еды, состоящую из яичницы с беконом и чая. — Такое мясо, между прочим, вредно для желудка, — бесцеремонно заметил Йозеф, посчитав молчание приглашением завести очередную светскую беседу, — надо было гренки заказать… — Для чего вам номер 75037? — сходу спросил Учиха, наблюдая за тем, как не в меру разговорчивый мужчина едва не промахнулся вилкой мимо рта от нахлынувшей радости. — Простите?.. — Парень, которого вы присмотрели. Русский, — уточнил он. — Это очень глубокая тема, которая требует времени, — авторитетно заявил Менгеле, и его глаза маниакально заблестели. — У вас же есть время обсудить её? На миг взрослый мужчина показался Учихе неусидчивым ребёнком с длинным списком неутешительных психических расстройств, несмотря на то, что он самый настоящий гений и гордость самого Гитлера. Впрочем, демонстрировать восторги и глубокую заинтересованность даже с этими фактами Саске не собирался, коротко и ясно ответив: — Нет. — Понимаю, — философски изрёк Менгеле, — на вас, герр Учиха, столько забот возложено… Но всё же, могу ли я полюбопытствовать, что вызвало у вас интерес к моей работе? — Не из научных побуждений, — попытался как можно спокойнее выдохнуть Саске, начиная жалеть о том, что завёл этот разговор. — Или военная тайна? — Нет, что вы! — торжественно воскликнул мужчина, привлекая внимание других обедающих людей, и, оглянувшись, поправился, — я готов рассказать вам о своих планах, — гораздо тише. Парень стиснул челюсти и кивнул. — Понимаете… — затворнически начал Менгеле, — этот мальчишка поразительно похож на одну из моих пациенток, что вполне может оказаться родством. И я подумал о том, что попытка взаимной пересадки органов может сделать настоящий прорыв в науке! Далёкий от медицины и вообще науки в целом Учиха, ожидающий чего угодно, но только не этого, подавился воздухом. И Йозеф, не смея допустить, чтобы офицер закашлялся, быстро встал из-за стола, собираясь похлопать по спине, но напоролся на уничижительный взгляд, намекающий на то, что офицер явно не был рад спонтанным прикосновениям. Мужчина улыбнулся, уже желая присесть обратно, но внезапно спросил, учуяв слабый остаточный запах табака: — Герр Учиха, вы курите? Табак может вызвать онкологию, — покачал он головой. Саске озадаченно отстранился, глядя на мужчину по-другому. Он поджал губы, мысленно костеря себя на этот раз то, что вообще пришёл сюда. — Спасибо, что предупредили, — язвительно зашипел офицер, но светило науки, кажется, не заметил такого тона, усаживаясь обратно. А вот офицер наоборот поднялся. — Вы ешьте, вид у вас усталый. Организму нужна подпитка. — Аппетит пропал. Мальчишку того не трогайте, — отчеканил Учиха и спешно вышел из общего зала. Менгеле проводил его удивлённым взглядом и лишь пожал плечами, наконец, принимаясь за свой подостывший обед.

***

Работать «на благо» Рейху потому, что иного выхода не было. Хах, что может быть лучше? Наруто устало выдохнул, рассматривая свои раскрытые ладони, на которых красовались огрубевшие за последнее время мозоли. Парень не смог долго стоять, поэтому сейчас смирно сидел прямо на земле у барака — так называемого варшаума, ожидая своей очереди помыться. Отчего-то сегодня не пускали внутрь сразу. Кто-то говорил о ежедневной уборке блока, кто-то неустанно твердил о комиссии. Много слухов, в общем-то. Некоторые из них разъясняли, почему здесь стали усерднее следить за порядком. — В Биркенау хуже, — заметив непривычную для красного винкеля задумчивость, проговорил сидящий рядом Киба и ободряюще улыбнулся. — Биркенау? — Наруто вопросительно поднял глаза на того. — Нет, я знаю, что это Аусшвиц 2… — Там… — Киба замялся, но вскоре продолжил, — здесь хотя бы овощи обычно не гнилые и разрешают мыться. А там всюду чёрная жижа. Везде, понимаешь?.. Если в Освенциме соблюдают какой-никакой порядок, то в Биркенау такого нет. Люди так и остаются умирать в грязи. А когда холодает… — парень перевёл дыхание, — заключённые примерзают друг к другу. Представляешь, ты просыпаешься и не можешь встать, потому что к тебе примёрз уже умерший человек. Узумаки, встретившись взглядом с грустно улыбающимся другом, оцепенел. По телу пронеслась оторопь. — Ты…был там? — спросил он осипшим голосом. — Да. — Значит, здесь мы выживем, — как-то слишком беззаботно отозвался горе-солдат и дружески похлопал парня по плечу, ловко пряча за ширмой широкой улыбки холодный ужас. — Да куда денемся. Рано или поздно это закончится, — он подхватил заразительную улыбку Наруто и повернулся к дымящему неподалёку немцу с собакой, — ну, долго там ещё? — Сейчас, — рядовой кивнул и подошёл к юнцам, отщёлкивая окурок и протягивая поводок не самой ласковой овчарки Кибе, — посмотри за ним, — и улыбнулся краешком губ. — Привет, Ральф, — парень потрепал морду весьма грозной и коренастой на вид собаки, абсолютно не опасаясь её. Впрочем, она даже не зарычала. Наруто изумлённо смотрел то на друга, то на животное, которое буквально млело от немного грубоватых почёсываний, но упорно сохраняло серьёзный вид. Не домашняя собачка, всё-таки. — Ого… Киба вопросительно уставился: — Чего ты? — Они же… шкуру содрать готовы… — А с ними надо уметь общаться! — радостно воскликнул синий винкель. — Вот Ральф меня хорошо знает. И уважает, — он с гордостью поднял указательный палец вверх. — Или дар какой. Всегда с собаками ладил, поэтому мне иногда разрешают с ними посидеть. Узумаки, достаточно насмотревшись на гордо восседающую псину, робко потянул к ней руку в надежде погладить. Та сразу навострила уши и утробно зарычала, оскаливая внушающие клыки и заставляя моментально одёрнуть конечность. — Кто ж так руки собакам тянет? По локоть отгрызёт же, и будешь с культёй ходить, — ехидненько усмехнулся непрофессиональный кинолог, на что Наруто фыркнул. На самом деле сейчас было спокойно. Нет, сковывающий порой ужас никуда не делся, просто каждый, кто находился здесь, нуждался хотя бы в паре минут этого зыбкого спокойствия. Скрывать свою боль за стеной преувеличенной надежды и оптимизма, стараться как можно дольше продержать умиротворённую атмосферу, если здесь такое возможно, обманывать себя, чтобы хоть на несколько минут стало легче — уже вошло в привычку, въелось под истончающуюся кожу. Закапывать глубоко в себе многочисленные потери близких, делая из души кладбище. Закон существования людей. Закон выживания. Наруто, немного помолчав, уже собирался ответить что-то особенно колкое на замечание друга, но вышедший из барака немец отвлёк. — Заходите. И побыстрее. Узумаки спешно поднялся с земли и вошёл в блок, утопающий в приглушённом серо-зелёном свете. Отвратительная сырость помещения протянула свои тонкие лапки, обдавая кожу холодком и покрывая её щекочущими мурашками. Парень зябко поёжился, стараясь не обострять внимание на ударяющий в нос запах живой хлорки, и прошёл в маленькую затхлую кабинку. Если верить Кибе, то здесь действительно было лучше хотя бы тем, что заключённым не позволяли умирать в собственном же… Наруто мотнул головой, прогоняя не самые приятные мысли. Холод пожелтевшего от времени кафеля обжигал босые ноги, крохотная кабинка с душем давила на всё его существо, заставляя чувствовать себя загнанным в угол зверьком. И когда у него успела развиться клаустрофобия?.. Юный солдат протяжно выдохнул, стягивая с себя немного пыльные тряпки и вешая на дверной крючок. О такой роскоши, как полотенца, здесь можно было и не вспоминать. А ещё хотелось пить, но не настолько, чтобы рискнуть и подхватить дурхьфаль* или ещё лучше — какую-нибудь кишечную палочку. Чуть похудевшая, покрытая мурашками рука потянулась к вентилю ржавого водопровода. Он напрягся, готовясь не только физически. В трубах натужно захрипело, забулькало, и через какое-то время тугие ледяные струи ошпарили разомлевшую в вечерней духоте кожу, вынуждая Узумаки который раз машинально отпрыгнуть от воды. Он всё ещё никак не мог привыкнуть к тому, что горячую воду давно нужно было также вычеркнуть из скудного списка удобств. Хотя, если повезёт, она может немного согреться. Но в этот раз он вошёл первым. Наруто шмыгнул носом и, набравшись храбрости, вновь шагнул под душ. Кости моментально начало сводить, ломить от холода, иглами пронизывающего каждую клеточку, пальцы рук и ног закоченели, но он упрямо стиснул челюсти и потянулся за мылом. Точнее, за его жалким подобием. Всё-таки уж лучше так, чем вообще никак. А к холоду можно привыкнуть, ведь… Заключённый невесело хохотнул. …человеку нужен двадцать один день, чтобы привыкнуть ко всему.

***

Наруто выскочил из блока, едва увернувшись от удара разъярённой чем-то блоковой, и, завидев ожидающего его Кибу, нервно хохотнул. — Ну что, как водичка? — Да парное молоко прямо, — поёжился Узумаки, проводя рукой по немного отросшим сырым волосам. Белобрысый тоскливо посмотрел на горизонт, стараясь не обращать внимания на вездесущую проволоку и пронизывающий мокрое тело ветер. Где-то там, за кронами постепенно теряющих свои листья деревьев, пряталось безразличное солнце, позволяя темноте медленно опускаться на лагерь. Последние лучи окрашивали небо в алый, что отражался в чисто голубых глазах и делал их какими-то фиолетовыми. Друг глянул на задумчивый профиль Узумаки и решил отвлечь от, судя по выражению лица, не очень весёлых мыслей: — Пойдём. Полчаса до апеля осталось, а ещё мне посылка пришла. Наруто рывком повернулся к парню, удивлённо распахивая глаза: — Посылка? Разве здесь можно? Киба кивнул. — Моя сестра прислала мне хлеб, лук и конфеты. Как назло от упоминания о еде в животе всё противно скрутилось, и Наруто поморщился. — А ты… — А мне некому присылать их, — быстро перебил парня Узумаки и махнул рукой, — пойдём. Посылка из дома, от родных… Наверное, это здорово. Стоило им только двинуться в сторону барака, как мальчишку окликнули этим пресловутым «Ванька», на что он невольно обернулся и нахмурился. Отчего-то сомнений, что звали именно его, не было. Он мрачно глянул на двух по-идиотски лыбящихся солдат, что жестом подзывали к себе: — Ванька, пойди сюда! Узумаки повернулся к Кибе, ожидая чего-то, хоть какого-нибудь совета, но тот и сам был крайне озадачен. — Ты имя своё помни… — нехотя начал второй, — но немцу не дерзи. Недосказанное «иначе» буквально повисло в воздухе, но подходить и получать очередную порцию издёвок он явно не хотел. «Иначе пристрелят, и поминай, как звали», — будто нарочно съязвил внутренний голос. Пока Наруто пребывал в лёгком смятении, его успели окликнуть ещё пару раз со смешками, и он неуверенно зашагал в их сторону. Разум будто застыл, ожидая чего-то, и рядовой внезапно чётко осознал. Вся его прошлая жизнь — иллюзия. Некое введение в этот жуткий мир… в настоящую жизнь, что с головой окунула пока ещё совсем ребёнка в реальность. В жестокую реальность. До боли в натруженных, истлевающих от недоедания и слишком тяжёлой работы мышцах. И раньше мозг отказывался принимать такую глупость, как смерть за невыполнение такой же глупости. А сейчас его приставучей паутиной охватывает уверенность в том, что назад пути нет. Его и не было. Судьба ли это, или ещё какая подобная чепуха, на которую все полагаются… — Ванька, спой песенку! — пролепетал немец, улыбаясь подошедшему парню и глядя в его серьёзные глаза. Узумаки оглядел неплохо так одетых и явно незнающих сейчас холода солдат. Усмехнулся, чувствуя, как ветер остужает сырую ткань робы. — Я не Ванька. И петь я не умею, — пробубнил он, — потому, что не знаю песен. — А «Катюшу» знаешь? — почти искренне улыбнулся солдат, но сдавленный смешок так и рвался наружу. Попытки зацепиться за какие-то мерки приличия в этом… лагере, в этом искажённом мире — казались смешны. Это всё равно, что бережно рассаживать нежно-розовые цветы вокруг ямы, где сжигали людей, не замечая смрада и чёрного-чёрного дыма. Наруто молчал. А душа проломила грудную клетку и ушла под землю. Глаза пристально следили за рукой немца, поглаживающей винтовку за спиной, а потом мужчина внезапно достал откуда-то половину мягкого батона, приманивая белобрысого едой. Как дворнягу. — Спой! — и заржал, впихивая в руки булку. Нигде он не чувствовал такого унижения, как здесь. Хотелось запихнуть этот несчастный батон им куда подальше, но… Как бы гордо ты не поднимал подбородок, здесь ты — ничто. Один из полосатого стада. И купить тебя можно куском хлеба, заставляя выполнять команды заскучавших немцев. А не выполнишь — к стене, и новые следы украсят пропитавшийся кровью насквозь бетон. Твои следы. Но Узумаки не собирался устраивать представление. Он вообще не знал, куда себя деть, и хотел провалиться под землю вслед за душой. Глаза шарили по земле в поиске ответов, беря в своеобразные «союзники» мелкие камушки, кулаки сжимались и разжимались в беспомощной злости. А потом сзади немцев из ниоткуда выросла тень, от которой повеяло злостью куда более концентрированной, рядом с которой злость тридцать седьмого казалась обидой ребёнка. Невольно вздрогнув всем телом, он неуверенно поднял глаза, натыкаясь на знакомую пустоту за свинцово-чёрной радужкой. Не ожидавшие ничего солдаты опешили, когда Учиха резко опустил руки в кожаных перчатках на их плечи, и они, уже не чувствуя себя ведущими в этой игре, одновременно отдали офицеру честь. Он брезгливо отряхнул ладони, словно только что коснулся какой-то мерзости, и презрительно скривил губы, насмехаясь: — Если вы решили устроить здесь цирк, — веско заявил он, вскидывая брови, — то на цирковых обезьянок вы оба похожи куда больше. Узумаки вихрем осознал, что пора валить, и как можно быстрее, когда взгляд холодно скользнул по нему, но ноги укоренились в земле. Немцы же как стояли по стойке смирно, так и стоят, виновато смотря на эсэсовца. Спокойный голос заместителя неожиданно разорвался злостью: — Schnell wieder zur Arbeit, sonst erschieße zum Teufel nochmal! [Живо за свою работу, иначе пристрелю к чертовой бабушке!] Белобрысый вздрогнул, как и те два немца, что с одновременным вскриком «Jawohl» поспешили выполнять приказ. Один из них хотел было выхватить треклятую булку, которую Наруто сжимал и вообще забыл о её существовании, но эсэсовец ударил рукой по руке солдата, и тот одёрнул её, поравнявшись с сослуживцем. — Die Trottel [остолопы]… — прошипел Саске и, протяжно выдохнув, отошёл от в сторону. Он снял перчатку, проводя холодной ладонью по лицу и задерживаясь ей на лбу, словно это могло унять всколыхнувшуюся от выкрика мигрень. А Наруто лишь непонимающе хлопал глазами и потеряно смотрел по сторонам, кажется, забыв, что вообще здесь делает. Офицер устало глянул на него и тихо выдохнул: — Свободен. Юноша постоял ещё пару секунд, пребывая в полной прострации, и буквально исчез.

***

— Ну нихрена себе представление они устроили! — рассмеялся Киба, отламывая кусочек от той злополучной булки, к которой Наруто так и не притронулся, отдав товарищам, — а как их ветром сдуло от эсэсовца! Ты бы видел это со стороны… — Киба, я был в центре событий, — недовольно буркнул Наруто, без особого энтузиазма запихивая в себя пресный суп. — Интересно, чего это Душегуб так раздобрел, — задумчиво проговорил друг, с удовольствием уминая свою долю и глядя на парня, сидящего на наре, — кстати, ты точно не будешь? Узумаки отрицательно мотнул головой, уставившись в пол. — В публичный дом сходил, может? — послышалось задиристое с соседней койки, и по бараку пронеслись смешки. — Проверка у них. Пресекают подобное, — отмахнулся кто-то ещё, решивший принять участие в очень важной дискуссии. А Наруто не слушал их. Мысли были забиты единственным вопросом: «Кто ты? Почему ты делаешь это? Зачем…» Он лёг и повернулся боком, отставив миску в угол. Перспективу снова всю ночь вместо отдыха размышлять над странным поведением этого Саске измотанный организм рассматривал, как угрозу завтрашнего состояния, поэтому парень выпустил из себя слишком горячий воздух и крепко зажмурился, словно тонкая перегородка век сможет спасти от мыслей. Нужно снова затолкать себя в сон, который наверняка окажется очередным бредом покалеченного войной сознания, или же видением, слишком приятным, до заходящегося от боли сердца с пробуждением. Но… этих снов дороже ничего и нет…

***

— Кто пойдёт работать за проволоку, на луг, тот получит сапоги, — заявила после апеля молодая немка, переводящая солдата. Наруто с Кибой переглянулись. Сапоги — вещь полезная, особенно, если учесть вступающую в свои права промозглую осень. И если тёплые штаны можно было купить за лагерный хлеб, который оставался благодаря сестре синего винкеля, то сапоги ни за какой хлеб не купишь. Казалось бы, луг, природа, да ещё и сапоги, что может быть проще? Но из их группы нашлось только пятнадцать добровольцев, включая юношей. — Точно хочешь за проволоку?.. — тихо спросил Киба. — Сапоги нам нужны, — пожал плечами солдат и перевёл взгляд на девушку. С виду она казалась очень даже симпатичной, и было странным то, что она пойдёт с ними. — Значит, пятнадцать человек, — проговорила та и поправила выбившуюся из собранного пучка прядь. — А что мы там будем делать? — неуверенно спросил Наруто. — Ничего трудного на сегодня, — и обворожительно улыбнулась. Внутри закопошилось недоверие поистине дивной улыбке, ведь за этим милым лицом вполне могла скрываться самая настоящая Горгона. — Не забывайте, что через ворота нужно пройти в ногу, — инструктировала она и добавила, — стройтесь по пятёркам и слушайте барабан. Уж что-что, а маршировать он точно умел. Узумаки никогда не думал, что выход из лагеря может проводиться так торжественно. Идти к тем самым воротам, через которые он однажды вошёл… Внутри всё сжалось.

***

Они прошли уже километра четыре, если не больше, но Наруто даже не заметил этого, судорожно глотая свежий воздух и не веря тому, что проволоки действительно нет. Словно зверька наконец-таки выпустили «на волю», а он уже и забыл, как она выглядит. Рядом шла та самая немка и часовой с винтовкой. Молодой, почти безобидный на вид. Красный винкель посмотрел в сторону, на тянущиеся по бокам покосившиеся от времени деревянные заборы, дома, и понял, что это деревня. Самая обыкновенная деревня, с курами, жёлтенькими цыплятами, коровами и колодцами… Чудную картину довершали в страхе убегающие в свои дома люди при виде заключённых. — Мы, наверное, выглядим просто прелестно, — невесело рассмеялся Узумаки, глядя на друга, а тот мотнул головой: — Они убегают, потому что им нельзя контактировать с заключёнными. — Эх, если бы не было часовых, — вздохнул белобрысый, заворожено разглядывая местность, — можно было бы представить, что мы просто гуляем… Конечно же, немка услышала это наивное желание, но лишь украдкой грустно усмехнулась, поворачиваясь: — Мы уже почти пришли. Погода сегодня чудесная, так что вы можете не спешить с работой, — мягкая улыбка легла на чуть подкрашенные аккуратные губы, и Наруто невольно засмотрелся, не веря своим ушам. Девушка действительно была приветлива и вежлива, хотя ходили слухи о настоящих дьяволицах с ангельской улыбкой. Но… в сущности это не так уж и важно, кем ты родился, где… Она родилась человеком, и это заставило Узумаки не сдержать ответной улыбки. — Вот мы и пришли. Здесь есть речка, вода чистая — можно напиться. А ещё можете отдохнуть немного, только, прошу, не убегайте. Я отвечаю за вас головой. Заключённые переглянулись. — А что делать-то? — спросил худенький мужчина, и девушка понятливо кивнула. — Я раздам вам ножики, а вы нарежьте ракитника для корзинок. Срезанные ветки складывайте в одно место, позже их заберут. «Ножики!» — болезненно сверкнуло в голове, но мысль тут же погасла при взгляде на немку. Мало кто из немцев в лагере доверяет полосатым, ещё меньше относится доброжелательно. Слишком опасно, слишком непредсказуемо. Но она верила им, а они, кажется, не смели подумать об использовании этого в качестве холодного оружия. — Отдохните и набирайтесь сил, — раздав каждому и убедившись, что никого не оставила без ножа, она вновь повторила, — чудесная погода…

***

Как мало нужно для счастья. Красивые окрестности рядом с притоком реки, дружелюбно машущие руками рыбаки с удочками на другом берегу… Они не боялись полосатых костюмов. Они хотели поддержать. Хоть как-то. Голову кружил дурманящий запах прелых листьев — здесь не было смерти, не было мучений, войны, здесь… ещё зелёный луг, вода, нагревающее воздух солнце и нависшее глубокой синевой небо. Кристально-чистое, без единого облака. Он давно перестал мечтать о свободе, а теперь это обманчивое чувство вновь оживилось где-то за рёбрами. Не сон ли это? Наруто выбрал для передышки скрытое кустами место, пригревшись на берегу, и тело было благодарно за эту хлипкую возможность отдохнуть. Он любил солнце. Любил, когда тёплые лучи нежно касаются лица. Звонкое плескание воды ласкало слух, заставляя разомлевшего парня распахнуть глаза и посмотреть куда-то в середину. В быстро бегущей всё вперёд реке играли яркие блики, и Узумаки, повинуясь странному желанию, поднялся, чтобы подойти ближе. Опустил ладонь в прозрачную воду, ощущая, как та огибает руку, будто смывая и унося с собой всё наболевшее куда-то далеко… Туда, где оно растворится… Взгляд неосознанно упёрся вперёд, в пустующий противоположенный берег. Сорваться с места, переплыть, попроситься спрятаться у кого-нибудь, и вот она — свобода. Он, словно заворожённый, стянул с ног выданные сапоги и шагнул в воду, приятно холодящую ступни. Шагнул ещё раз, не замечая врезавшуюся острую ракушку. Ноги медленно несли дальше, а взгляд застыл где-то на горизонте. Он звал, он манил, увлекал за собой… Просто убежать. С клеймом на руке, в полосатой робе, без документов, зная, что вблизи лагеря живут в паническом страхе. Зная, что немка отвечает за всех головой. Зная, что из-за одного убьют всю группу. Наруто резко остановился. Вздрогнул, словно отупляющее наваждение отступило, а разум прояснился, и опустил голову, понимая, что стоит по колени в воде. Обречь товарищей на гибель ради спасения своей задницы. Насколько нужно быть уродом, чтобы так поступить? Он вздохнул и провёл мокрой рукой по лицу. В спину будто бы врезались раскалённые осколки, но парень не стал обращать на это внимания, разворачиваясь и возвращаясь обратно на берег.

***

Саске долго смотрел за внутренней борьбой солдата, которого будто магнитом притянуло именно туда, где он ещё давно нашёл укромное от проблем место. Эдакое наглое неосознанное покушение на личное пространство. Ведь опьянённый мнимой свободой юноша не заметил ничего странного, а Учиха предпочёл не выходить из тени раскидистого дерева и теперь с вялым интересом наблюдал за развернувшейся внутри заключённого самой что ни на есть войной с самим собой. Короткий выдох. Плечо, которым он привалился к широкому шершавому стволу, уже довольно настойчиво ныло от долгого пребывания в одном положении. Саске ждал, когда этот слишком часто маячивший перед глазами… как его… Наруто? А, не важно. Когда он покинет давно облюбованное убежище офицера, но тот явно не собирался никуда деваться, что начинало поднимать нешуточное раздражение. Второй шипящий выдох. Вытолкнуть его из себя с воздухом не получилось. И вдруг резко стало как-то всё равно. — Сбежать хочешь? — всё же решил подать признаки жизни Учиха, выходя из своеобразной засады и не отрывая взгляда от горизонта. Шипящий, будто какой-то змеиный, как и всё в этом человеке, голос ударил по светлой голове, вырвал из глубокой задумчивости, заставляя юношу испуганно подскочить на месте и судорожно обернуться в сторону его источника. В широко раскрытых глазах трудно было прочитать что-то определённое: и удивление, и шок, и тихо скребущая злость. Но какофония из эмоций продолжалась недолго. Сказанное наконец-таки пробило стену оцепенения и достигло разума, заставляя с громким фырком отвернуться, мол, а ты как думаешь? Ну вот. Снова он. Со своей манерой появляться из ниоткуда. Тот невесело усмехнулся, приняв молчание за положительный ответ: — Я тоже. Это спокойное заявление прозвучало как гром посредь ясного неба, поднимая новую волну удивления. Наруто обернулся, внимательно вглядываясь в острый, безразличный ко всему профиль эсэсовца, не зная, что ответить. Он поймал на себе взгляд чернильных глаз, и внутри всё перевернулось. Несмелое осознание пришло парадоксально резко, метко, выбивая из лёгких былое удивление, сменившееся чем-то другим. — Ты можешь сделать это. Плавать умеешь же? — бледные губы изломились в ухмылке, и он снова отвернулся, продолжая монолог. — Конечно, не факт, что тебя не поймают. Но шансы есть, не спорю. Только вот всю твою группу отправят в газовую камеру или повесят на главной улице, показывая, как делать не стоит. Это уже факт. — У вас, фашистов, отпуск есть, — пробормотал под нос Узумаки, нащупывая рукой ракушку в траве и кидая её в воду. — Вот именно, — выдохнул Саске невпопад, — отпуск. Отлипнув от дерева и передёрнув плечами, он тихо прошёл вперёд, чтобы усесться на траву чуть поодаль от своего невольного собеседника. А тот, в свою очередь, не знал что ответить. Снова. В голове роились странные мысли, какие-то выводы, которые ничуть не приносили облегчения. Взгляд упал на фуражку, бережно уложенную Учихой между ними, как некое разделение пространства, скользнул по поблёскивающей в солнечном свете начищенной кокарде. Царящее хрупкое спокойствие не могло разрушиться даже присутствием чёрной тени, или Наруто просто устал ненавидеть всё, что носило на левом предплечье свастику, и смирился. — Что ты делаешь здесь? — после неловко затянувшейся тишины спросил Узумаки, еле-еле отрывая взгляд от кокарды. Офицер покосился на тридцать седьмого так, словно он давно исчез с этого места, а теперь вновь появился и раздражает своим присутствием. — А ты думаешь, что мне нравится на всё это смотреть? — с иронией в голосе проговорил Учиха. — Здесь спокойно. И не воняет. Наруто усмехнулся, бросая ещё одну найденную ракушку и смотря, как от неё кольцами расходится вода. Снова повисла тишина, в которой один чувствовал себя крайне неловко, а второму вообще не было никакого дела. Просто даже самым замкнутым или серьёзным людям, как он считал, иногда нужно поговорить, и под эту роль подошёл бы любой. Юноша недовольно глянул на застывшую кварцевую маску. Или не любой? Порыв лёгкого ветра подцепил иссиня-чёрную чёлку, отбрасывая её в сторону и открывая взору Узумаки след, что был ещё бледнее кожи. Наверное, это и стало причиной того, почему этот немец не зализывал её назад, как все. Рассекая угольную бровь, почти белый шрам проходил через глаз до самой скулы, уродуя идеальную маску. Война оставляла следы не только глубоко внутри… Саске ощутил этот взгляд. Так яро, что рывком повернулся к застывшему Узумаки, заставляя того одним острым взором почувствовать себя ничтожеством. Увидел. Он увидел мерзкое клеймо, которое заместитель коменданта всеми силами старался спрятать от чужих любопытных глаз, но сейчас слишком поздно спохватился. Поджав губы, он порывался встать и уйти, но услышал тихий голос отвернувшегося от шьющего насквозь взгляда. — А если бы ты не углядел за моим побегом, тебя бы расстреляли? От этого наивного вопроса Саске прыснул так громко, что сам подивился своей реакции. Наруто аж пересилил себя и снова повернулся к нему. Голубые глаза, в которых, кажется, отражалось само небо, встретились с чёрными, в которых застыла вязкая мгла. И только сейчас Учиха разглядел в немного смуглом лице то детство, которое всё ещё не умирало. Даже на фабрике смерти. — Вообще, да. За такое расстреливают, — спокойно ответил он, следом внезапно жутковато оскалился, — но не меня. — Типа из влиятельной семьи? — понял случайный собеседник. Саске усмехнулся и решил честно сознаться: — Типа да. Хотя есть вещи, за которые я тоже могу стоять на месте твоей подружки. Перед глазами моментально вспыхнул образ падающей Хинаты, и холод прошиб до самого сердца. Он словно специально ударил именно в цель. И, судя, по блеснувшему на дне чёрной бездны яду, ему это нравилось. Офицер, конечно же, удовлетворённо заметил загоревшуюся во взгляде чуть ли не алым злость, однако Наруто с тихим «сволочь» отвернулся. Теперь уже ему хотелось уйти, только вот вертевшийся на языке вопрос произнёсся сам собой раньше, чем он это осознал: — И за что же? — Я могу показать, но ты возненавидишь меня ещё больше, — и покрытые мелкими красными трещинками губы скривились в ненормальной улыбке. Единственное, что успел заключённый, — это непонимающе нахмуриться. А потом невольно зажмурился от неожиданности, когда холодные пальцы безнравственно ухватили за челюсть, притягивая к себе. На собственных губах почувствовались чужие, такие же холодные, потрескавшиеся, и по телу пронеслась нервная дрожь, а к лицу прилил жар. Мягкое, почти невесомое прикосновение, лёгкое скольжение между плотно сомкнутых губ, и оторопевший Узумаки зажмурился ещё сильней, не зная, куда себя деть. Саске прихватил зубами нижнюю, когда от него попытались отстраниться, и щёлочно усмехнулся. На этот раз жар ударил по щекам, а пульс забился где-то в затылке. Но отвечать он не собирался, сжавшись, словно от удара. Кажется, мораль укоризненно покачала головой. Это всё прекратилось так же резко, как и началось. Учиха спокойно отстранился, даже не глянув на свою жертву, и с ехидненькой улыбкой достал из кармана сигарету. Лёгкие требовали никотина. — Один из четырёх смертных грехов Ваффен СС. Тебя, кстати, теперь ждёт та же участь, — с ледяным спокойствием пояснил он и чиркнул зажигалкой, затягиваясь. — Если кто-нибудь узнает, разумеется. Горький дым осел на корне языка, и он довольно сощурился, насмешливо и одновременно заинтересованно косясь на юнца. И его реакция стоила того. Саске даже хохотнул. Наруто смотрел так, словно его поцеловал не человек, а… злое и ужасное чудовище из сказок. — Ты… — Я? — Ты… — тупо повторил он, хлопая глазами. — Уже было. Ну? — Ты псих! — наконец подобрал нужные слова Узумаки, пытаясь успокоить шокировано бьющееся сердце. О, если бы этот парень знал, насколько он прав… — Ты спросил — я показал. Что не так? — Я не просил меня целовать! — возмущённо выпалил Наруто, и его щёки запылали ещё сильнее. Забавное зрелище. — Детям нужно объяснять наглядно. — Я не ребёнок! — Да? А ведёшь себя, как девственница. Наруто, не выдержав издевательства, вскочил, сжимая кулаки до побелевших костяшек, которые просто требовали почесать их о бледное надменное лицо. Отчего-то его пробрало такой обиженной злостью, словно это не эсэсовец выставил себя в голубом свете, а сам Узумаки, и теперь его ткнули носом в свою оплошность. А вот Саске откровенно наслаждался быстрой сменой эмоций. Будто бы у него отродясь не было своих, и ему приходилось питаться чужими. Он всё ждал какого-нибудь ответа, иронично выгнув бровь, наверное, чтобы втянуть ещё дальше в игру, в которой первый заведомо проиграет. — Знаешь что? Пошёл к чёрту. — Я только что оттуда. — Ну вот вернёшься с гостинчиком, — огрызнулся Наруто. — А гостинчик где? — Да ты достал! — вызверился юноша и почему-то вместо того, чтобы уйти, хлопнулся обратно на траву, вызывая очередную усмешку со стороны Учихи. — Сам пришёл сюда, — пожал тот плечами и выдохнул сероватое облачко дыма, меланхолично проследив за ним взглядом. — Я ж не знал, что ты здесь, — рыкнули в ответ. — Спешу поздравить, теперь знаешь. — Вот обязательно быть таким засранцем? Оберштурмфюрер, отщелкнув пальцем окурок, искренне удивился, что сделало мёртвенно-бледное лицо немного живее. Всё лучше, чем ядовитые ухмылки. — А как давно ты знаешь меня?.. И осёкся. Взгляд мутно мазнул по плечу солдата, который, заметив это, поджал губы и машинально прикрыл всё ещё побаливающее ранение ладонью. Оба прекрасно помнили, но оба молчали, сверля друг друга взглядами. Запутанная игра Учихи на неокрепших струнах-нервах перетекла в немой диалог, из которого каждый из них осознал что-то своё. Саске не хотел всего этого. А Наруто понял это слишком явственно и, не выдержав тянущуюся ржавой цепью тишину, опустил глаза. Возможно, теперь с ненормальностью этого ублюдка можно было бы поспорить. Ведь… не психи ли могут видеть в темноте что-то кроме темноты?.. Действительно детская обида стыдливо умолкла перед невесть откуда взявшейся болью. Не только своей болью. Лоб должен был вот-вот расплавиться под жгучим взглядом, но поднимать глаза больше не хотелось. Совсем. Послышалось слабое шуршание травы, а потом всё утихло, и на плечи свалилось знакомое одиночество. Узумаки не видел того, что офицер ушёл, почти не слышал шагов. Он почувствовал.

***

— За-ра-за, — шикнул Наруто, отрезая ветки с таким энтузиазмом, словно всю жизнь мечтал этим заниматься и сейчас ему наконец-то предоставили такой шанс. Поступков этого эсэсовца парень никак не мог понять, что уж говорить о намерениях? Людям такого сорта, как Саске, редко бывает дело даже до близких. Так какого чёрта он творит?! Каждый раз, встречаясь с этим человеком, он чувствовал непреодолимое желание оказаться как можно дальше от него, от пригибающей к земле ауры, от этого пронзительного взгляда, которым, кажется, он хотел сжечь всё дотла. Или наоборот — заморозить. А теперь ещё и эта его шуточка… Все его порывы настолько противоречили друг другу, что Узумаки, запутавшись в их хитросплетениях, прокручивал слова раз за разом, но лишь запутывался в этом ещё сильнее. Просто забудь. Но нет же! Эти навязчивые мысли репейником приставали настолько сильно, что даже если его отодрать, то мелкие противные колючки всё равно останутся на одежде. Парень зашипел от колко-щекочущей боли, потонув в мыслях и рубанув лезвием по пальцу. Саске гадил даже тогда, когда его нет. Сволочь. Просто. Сволочь. — Эй, Наруто! — воодушевлённо позвал Киба и неслабо хлопнул по плечу, — ты чего такой раздраконенный? — Что? — непонимающе моргнул пленный рядовой. — Кто разозлил так, говорю? Лепота же, а ты вон, аж порезался, — заметил друг и прищурился. — Опять что ли на этого наткнулся? — С чего ты взял? — пробубнил Наруто, обхватывая губами чуть окровавленный палец и машинально прикусывая. — Ну-у… Обычно такая реакция у тебя только на него. Колись, что на этот раз? Узумаки нахмурился. — Ничего особенного, — резко отозвался он. О том «особенном» он тактично умолчал. Киба же удивлённо вскинул брови, словно рассчитал свою шутку смешной, а она внезапненько так оказалась правдой. Вот такой вот каламбур. — Э… Ты серьёзно сейчас?.. — Нет. Киба, отстань. — Пф. Слушаюсь и повинуюсь-с, — с напускным почитанием, чопорно поклонился брат по несчастью. И скрылся за высокими кустами. — Во дурак, — выдохнул Наруто, отрезая ещё одну веточку и разглядывая её. Взгляд зацепился за ярко-жёлтые цветки, чем-то напоминающие собой бабочек. Там, за проволокой, такого не встретишь… В нос неожиданно ударил резкий мятный запах полыни, снова напоминая о том, что военнопленный считай на курорте, и надо бы оставшиеся часы насладиться той самой хрупкой свободой, а не сжигать и без того истончающиеся нервы. Ну, подумаешь, парень поцеловал. Который тебя пытал. Гестаповец. С кем не бывает… *Дурхьфаль — эдакое подшучивание среди немцев. Диарея, короче говоря.