Мы свободны

«Катится камень, катится камень, катится камень, Не разбирая дороги, без смысла, без цели, без карты. Он, кардинально меняя свои координаты, С камнем в кармане, Катится с места, хочет быстрее других докатиться до финишной ленты И закричать: «Отпустите меня с этой третьей от солнца планеты, Мне здесь так тесно, мне здесь так душно, Мне надоела на части людьми разделённая суша, Я поднимаю глаза, я тоскую по родственным душам, мне здесь так тесно…» » Сплин — камень

Семь лет до начала Великой Отечественной войны. Берлин. О, это невыносимое чувство, когда ты стоишь в дверях, а на тебя смотрят десятки пар глаз… Изучают. Так цепко и дотошно, словно пытаются понять, насколько же хорош их новый шут. — Здравствуйте, Мадара! А мы уже заждались вас с нашим новым учеником, — весьма приятная на вид женщина встала из-за стола и, поправив воротник светлой блузки, одарила тёплым взором мальчика, взгляд которого разительно отличался застывшим льдом. По классу пробежались шепотки, все переглядывались, а девочки смущённо захихикали, обсуждая что-то между собой. — Прошу прощения за опоздание. Порой дела требуют немного большего времени, но моего сына, — старший Учиха выделил это слово, и мальчик поморщился, когда руки на его плечах сжались, — я не мог отправить одного. Это будет позором для меня. — Нет-нет, что вы! — воскликнула учительница, — От начала урока прошло всего лишь пять минут. Мадара кивнул и скупо улыбнулся, по-отцовски потрепав преемника по голове. — Что ж, пожалуй, мне пора. Ещё раз прошу прощения, — произнёс Учиха и тихо добавил, — Веди себя хорошо, сын. Мужчина покинул класс, не позволяя не в меру любопытным детям успеть разглядеть свой внушительный шрам на лице. Но темноволосый мальчик видел эти провожающие тревожные глаза, плавно переходящие к нему. Они ждали. Ждали… А он лишь послушно встал перед классом по просьбе слишком приторно улыбающейся учительницы, зацепившись пустым взглядом за самую дальнюю и пустующую парту. — Дети, знакомьтесь, это ваш новый одноклассник. Его зовут Саске…

***

Он изначально знал, что не приживётся в новом классе. Впрочем, даже так Саске не собирался ничего для этого предпринимать, просто бездумно делая то, что от него требовалось. Плыть по течению ведь не так уж и сложно. Остаётся лишь дождаться, когда оно унесёт тебя слишком далеко, за край видимого горизонта, истерзав безвольное тело о торчащие из-под воды камни. И утопит… Наполненный ледяным безразличием взгляд скользил по раскачивающимся на слабом ветру веткам за окном, несколько печально провожая безжалостно сорванные отживающие своё листья. Вслушиваться в нудную тему последнего урока и грызть гранит науки надоело, рука гудела от постоянной писанины, а следить за минутной стрелкой и вовсе не оставалось сил. Иногда даже складывалось впечатление, что она не собирается сдвигаться с места. А когда вроде бы и сдвинется, то время сразу же вновь застынет, словно подарив надежду как можно быстрее исчезнуть отсюда, а потом тут же отобрав. Отучившись всего неделю в этой школе, Учиха понял, что она задаёт приоритеты партии и ритм жизни, которые определяет идея нации. Мадара точно знал, чего хочет от того, кого называет этим тошнотворным словном «сын», отправив учиться в одну из самых престижных школ. Кто бы сомневался… Тонкая полоса бледных губ как-то расслабленно искривилась в слабом подобии улыбки, но от удивительно здравых рассуждений о бессмыслице своего существования в качестве сосуда для идей оторвало шушуканье с передних парт. Саске медленно повернулся на шёпот, встречаясь взглядами с одноклассником, который как по сигналу отвернулся. В груди закопошилось что-то странное, и мальчик невольно прислушался. — Не смотри на него, он проклят! — сдавленным, почти неслышным голосом. Тёмные брови в недоумении поползли вверх. Саске моргнул, проклиная себя за то, что именно сейчас у него будто бы прорезался острый слух. — Да ну, что за бред? — А ты не слышал? — была бы возможность, он бы шокировано воскликнул, — Да у него вся семейка такая! Старший брат псих, он отца родного убил, а приёмный… ну, тот, который со шрамом, вообще тиран! Невидимая змея, что дремлет где-то внутри, под сердцем, опасно зашипела, обвивая своим тонким, но сильным тельцем застывший орган, пронзая его своими клыками-иглами. И по венам потёк чистейший жгучий яд. — Ого… А ты откуда знаешь? — едва слышно спросил мальчишка с выгоревшими на солнце волнистыми волосами у второго, уговаривая себя не оборачиваться на прожигающий затылок чужой взгляд. — Так все же знают! И тут он не выдержал. Исподтишка обернулся, затравленно глядя на замершую, будто в терпеливом ожидании своей жертвы, самую ядовитую змею. Отдающие чем-то ненормальным чёрные глаза смеялись. Молча. Зло. Они сковывали, забирали волю, заставляя мальчика смотреть в них и ощущать, как Саске буквально источал темнейшую ауру и задавливал ей. А потом сморгнул выступившие от долго открытых глаз сухие слёзы и сразу отвернулся: — Точно проклятый…

***

Первым же покинуть класс по звонку, слететь по лестнице вниз, едва не сбивая грозно смотрящих старшеклассников, добежать до туалета. Руки упёрлись в раковину, а взгляд застыл на исписанном мылом зеркале, выловив своё отражение. Оно смеялось. «Смотри, на тебя из зеркала глядит проклятый псих!» — надрывно прокричал внутренний голос, и нечёткий из-за мыльных разводов двойник утробно рассмеялся. Зло. С таким отвращением, словно бы он ненавидел Саске, по нелепой случайности ставшего его хозяином. Хотелось смыть с себя эти липкие взгляды, грязной нитью тянущиеся к нему из самого кабинета. А ведь здесь никого не было. Но он мог не успеть. А отмыться можно и дома…

***

Каждый раз покидая школу, Учиха замечал, по какой дороге шёл тот самый одноклассник. Как его там звали? Вилли? Да, вроде. И дорога эта проходила мимо закутка, где старшеклассники, наворовав у своих родителей сигареты, хвастали перед хохочущими девушками умением курить. Идиоты. Очень повезло, что сейчас их не было, и он был благодарен самой судьбе за это. Взгляд, наверное, уже в сотый раз метнулся к углу, но ни в одном из проходящих Саске так и не увидел этого Вилли. Неужели уже ушёл? Мальчик покачал головой и с протяжным вздохом отлип от стены, как-то даже несколько разочарованно зашагав обратно. Вывернул из-за угла, и в него тут же врезался одноклассник, возмущённо вскрикнув: — Эй, ты, глаза раскрой! Темноволосый словно просиял, услышав знакомый голос, и его бледное лицо окрасилось странной улыбкой. Вилли нахмурился и сжал в руке сумку, вглядываясь в молчаливые глаза, на дне которых плескалось что-то, явно не сулящее ничего хорошего. На его плечо внезапно опустилась ладонь, из-за чего мальчик вздрогнул так, будто сама тьма прикоснулась к нему. Жутковатая улыбка стала шире, и Саске спокойно заговорил: — Пойдём. — К-куда?.. — Пойдём, — ровный голос сменился шипением, и он развернулся, отчего-то уверенный, что одноклассник последует за ним. Так и случилось. Тот перевёл дыхание, стараясь аккуратно и тихо шагать за Учихой по тропинке меж высоких, уже тронутых желтизной кустов. Ведь хотел же пойти к другу в гости, хотел… — Чего ты хочешь? — Поговорить, — холодно ответили ему, не оборачиваясь. — О чём? — Как же? О проклятии, — мрачно отозвался Саске и обернулся настолько резко, что Вилли почти охнул от неожиданности. И темноволосый невольно едко усмехнулся, заинтересованно разглядывая растерянный вид одноклассника. — Откуда ты… — Думаешь громко. — Ты что, ещё и мысли читаешь?! — выпалил мальчик, уже начиная верить в то, что сам и придумал. — Ага, — детское лицо исказилось в подобии улыбки, больше напоминающей оскал, да что угодно, но точно не проявление человеческих эмоций. Одноклассник замешкался, виновато опуская зелёные глаза. Он прекрасно знал, что так делать нельзя, но задиристый характер заглушал совесть, которая уже начинала заставлять извиниться, однако Саске вновь заговорил, склонив голову: — Да, возможно, мой старший брат псих. Но, знаешь… — рука резко схватила ворот белоснежной, бережно выглаженной рубашки, и Учиха поймал себя на мысли, что неплохо было бы её окрасить в алый. — Я не лучше. Резкий удар обрушился на живот, и обидчик брезгливо отпустил воротник, отталкивая от себя инстинктивно согнувшегося и выронившего сумку с книжками Вилли. Он облизнул пересохшие губы, как-то удовлетворённо наблюдая за потугами одноклассника протолкнуть воздух в лёгкие. Шаг вперёд. Снова грубо схватил за ворот, насильно разгиная мальчишку. Подтащил к себе, тихо зашипев в самое ухо: — И только Я имею право так говорить о нём. К удивлению, Вилли сумел его обмануть, затаившись так, чтобы нанести удар. Но промахнулся. Саске ловко вильнул в сторону и сдержал себя от пинка для ускорения, склоняя голову набок и спокойно изучая его взглядом. — Да ты чёртов псих! — выплюнул одноклассник. — Ну да, я говорил это, — пожал плечами Учиха и как-то нехорошо заулыбался. А вот второй удар тот уже пропустил. Хоть и слегка неуверенный, он пришёлся прямо по губе, мгновенно окрашивая ту в ярко контрастирующий с бледной кожей кровавый. Он спокойно утёр рот и воззрился вперёд насмехающимся взглядом: — Можешь пожаловаться на меня своей мамочке, Вилли, — прищурился Саске. И иронично добавил, вскинув брови: — Если осмелишься. Он наклонился и подобрал с земли упавшую в пыль сумку, кидая однокласснику. И когда тот поймал её, развернулся, зашагав своей дорогой и игнорируя сверлящий спину взгляд.

***

Бродить по главной улице Берлина, оказывается, не такое уж и плохое занятие. Если не учитывать постоянно норовящихся сбить тебя взрослых, которые всё спешат куда-то, спешат… Саске безразлично глянул на шикарно разодетую дамочку, судя по ярко накрашенному лицу — бегущую на встречу с кем-то. В голове было настолько пусто, словно слабый, ещё по-летнему подогретый солнцем ветерок выдул какие-либо мысли, чувства. Наверное, именно поэтому он шёл не пойми куда, а осознал себя уже посреди оживлённой улицы, где его, словно вода преграду, огибали люди. Казалось, ещё немного, и он растворится в этом оживлённом шумном потоке, потерявшись навсегда. Лучше уж так, чем возвращаться в то место, которое заставляют называть своим домом. Да, пожалуй, «место» — отличное определение этому особняку. Больше он ничего и не значил для мальчика. Учиха со вздохом повернулся в сторону кофейни, из-за приоткрытой двери которой доносился приятный, чуть горьковатый запах. Рядом располагалась булочная, которая не уступала ей своим сдобным ароматом, буквально приглашая внутрь.

***

Громоздкая дверь звякнула колокольчиком, и Саске, едва удерживая её и чуть ли не кряхтя, просочился в магазинчик под взглядом почти рассмеявшейся продавщицы. И замер. Сладкий запах всевозможных изделий буквально окутал его, заставив в душе всколыхнуться чему-то необъяснимому. Похороненному глубоко внутри. Он мотнул головой, силясь прогнать это ослепляющее наваждение. Здесь было удивительно пусто, словно бы всё замерло в этом тихом сладком мирке, оставляя бесконечную суету за дверью и позволяя только лишь предвечернему солнечному свету проникать в большие окна. Учиха прошёл к блестящей от чистоты витрине, как можно тише, отчего-то неосознанно боясь нарушить этот покой. Боясь заразить его вечной спешкой. Наблюдающую за ним и мягко улыбающуюся пышную женщину в белом фартуке он не заметил, заворожено бегая глазами по прилавку со сладостями и выпечкой. Взгляд приковало к пряникам, которых осталось-то совсем немного. И сердце болезненно пропустило несколько ударов. — Ну, и чего ты нос повесил? — добродушно проговорила продавщица, облокачиваясь на витрину и прищуривая немного подкрашенные глаза. Саске вздрогнул так, будто бы и забыл, что здесь не только он один, молчаливо поднимая голову на нарушительницу царящей тишины. — Что, пряничка хочешь? — и на её губы вновь легла тёплая улыбка. Ненавязчивая, совсем не раздражающая. А потом её лицо внезапно омрачилось:  — Ох… кто ж тебя так? Сначала он не понял её досадного голоса, но озарение пришло быстро. Рассечённая губа как назло запульсировала болью, и он неосознанно прикусил её, надеясь, что его лицо не измазано в крови. Не зная, что и сказать, он просто пожал плечами. — Подрался, озорник, — понятливо кивнула женщина, — Эх, мальчишки. Ну, раз не хочешь разговаривать… Продавщица спешно слезла с витрины и, поправив фартук, достала с прилавка самый щедро политый глазурью пряник, положив его в кулёк и протянув почему-то слишком молчаливому ребёнку: — … то, на вот, пряник тебе. Саске ещё долго хлопал глазами, смотря то на сладость, то на женщину. — Бери-бери. И не дерись больше! Тонкая рука недоверчиво протянулась вперёд, и женщина буквально впихнула в неё кулёчек, решая, а не положить ли ещё. Больно уж опечаленным этот мальчишка казался. Глядишь, сладости расшевелят его. — С…спасибо.

***

Время тянулось до безобразия долго. Дорога «домой» — ещё дольше. Но Саске, перебарывая валящую с ног усталость, отрешённо взглянул в горящие окна особняка Мадары. От почти ночного воздуха тело, скрытое лёгкой школьной формой, покрылось мурашками; холодные лапки ветра ловко проскальзывали под рубашку, остужая и без того остывшую кожу. И неугомонный шёпот листвы за спиной всё не отпускал… Стемнело уже давно, а спрашивать время у редких прохожих совершенно не хотелось. Наверное, из-за робкого осознания, пробирающегося в мозг чем-то липким, слабо отдающим страхом, хоть и назвать таковым это нельзя. Темнота внутри сгущалась, в агонии билась о рёбра, словно места в этой хрупкой клетке уже не оставалось, а мгла вот-вот проломит хрупкие кости и… … и Учиха толкнул дверь. Уличные демоны звали назад, обещая укрытие, но проходивший мимо Мадара уже воззрился на стоящего на пороге ребёнка. — Ты опоздал. Саске сощурился от резанувшего глаз холодного света, заливающего гостиную. Выглядел он, мягко говоря, не очень: ветер растрепал отросшие волосы, кожа казалась ещё бледнее из-за вечернего холода вступающей в свои права осени, уставший взгляд и ссадина на губе. Но мальчик молчал. И тогда мужчина медленно подошёл к нему, за плечо подталкивая в середину комнаты и руками разворачивая его голову к часам: — Ты помнишь, во сколько ты должен быть дома, — холодно проговорил Мадара с такой интонацией, словно волновался. За того, кого так гордо называл сыном? Или за марионетку? — Дома, — кивнул младший Учиха. — Но его у меня нет, а это значит, что я могу приходить тогда, когда захочу, — ровный, такой же холодный, если не ещё холоднее, голос. — Паршивец! — зло вскрикнул мужчина, рывком разворачивая Саске к себе. И хлёсткая пощёчина ошпарила озябшую кожу, которая мгновенно расцвела красным. — Я получил жалобу от твоей учительницы, убеждал её в том, что мальчишки часто дерутся в таком возрасте, что такого больше не повторится, а ты смеешь мне хамить?! Возмущённые высокие нотки противно резанули по слуху, а это напускное волнение — по разуму. Кого ты обманываешь, а, Обито?.. «Пожаловался-таки», — ядовито сверкнуло в голове, и с покоцаных губ сорвался горький смешок. Но глаза мальчика смотрели в побелевшее от злости лицо спокойно. Будто ничего не видели перед собой. Он медленно снял с плеча ранец и выпрямился, с таким же ледяным спокойствием обходя мужчину, и возвращаясь уже с зажатой в руке розгой. Саске прекрасно знал, к чему приведёт его выходка, которую можно легко обозвать мелкой шалостью. Но в этой «семье» считали иначе. Холод вновь прокатился по телу. Взгляд застыл на поблёскивающей металлом рукояти отданной розги. Стоит ли полагаться на какое-либо великодушие, когда твою никчёмную жизнь отдали чужому человеку, словно ты бездушная вещь? Младший Учиха также прекрасно знал этот наставнический взгляд. Поэтому спокойно, не ожидая указаний, развернулся спиной, расстегнул рубашку чуть подрагивающими пальцами и откинул оную на кресло, стоящее неподалёку. Замер, чувствуя, как рёбра буквально дрожат. Не от страха, нет… Удар. Из разошедшихся алых полос покатилась маслянистая кровь. Мадара никогда бы не скупился на воспитание. В глазах мальчика на долю секунды мелькнуло что-то непередаваемое, тяжёлое. А потом в них осталась только пустота. Второй. Тонкие прутья рассекли новые участки кожи, и одуряющая боль вдарила в голову. Сомкнуть челюсти и молчать. Считать удары и молчать. Считать удары и молчать… Третий. Какой-то мрачный, неслышимый более никому, но истошный смех резал душу изнутри своими острыми сколами, и Саске понимал — это не его смех. Внутри стало холодно-холодно. И даже пылающее пламя от рассечённой спины не было способно прогнать эту завывающую стужу… Стоявшая всё это время за дверью гувернантка прикрыла рот рукой, стараясь сдержать всхлип от беспомощного и горького гнева. Она не имела права вмешиваться в семейные разборки, а уж тем более порицать методы воспитания этого человека. Разве простая нянька может возразить что-то против того, кто присягнул на верность самому Гитлеру? Раз за разом видеть наказания этого избитого Судьбою мальчишки и молчать. Как молчал младший Учиха, широко распахнув глаза в немом крике о боли. И вряд ли одной лишь физической. Четвёртый удар…

***

Всё ещё дрожащие ладони сжимали некогда сиротливо ютившийся в ранце кулёк с пряником. Когда-то, в том самом закопанном и похороненном прошлом, на котором он мечтал ещё и потоптаться, Итачи приходил с музыкальной школы, обязательно принося что-то домой. Саске ненавидел темнейшей ненавистью эту дурную привычку старшего, даже будучи совсем ребёнком. Особенно когда братец, ввиду своей страстной любви ко всему сладкому, заставлял и младшего есть пряники, если у того резко падало настроение. И ведь как-то уговаривал же! Только вот эту свою любовь к сладкому не привил, как ни старался. Руки сжали ни в чём не повинный кулёк сильнее, а кислотная злость давно разъела рёбра и вытекла наружу, отравляя своими токсичными парами всё вокруг. Саске сидел на своей незаправленной кровати, так и не осмелившись натянуть на тело хоть что-нибудь или хотя бы просто смыть засыхающую и стягивающую кожу кровь. От жгучей пульсации, отдающей отчего-то в голову, хотелось выть и рычать, но оставалось лишь раскачиваться из стороны в сторону, проглатывая омерзительные рвущиеся звуки. Тогда, не найдя выхода, эмоции скатились по щекам постыдной влагой, собрались в уголках плотно сомкнутых, иногда подрагивающих в шипении губ. И, покачнувшись на подбородке, разбились о пол. — Я убью тебя… Шипение вновь обожгло лёгкие изнутри, грозясь растопить вековой лёд. — Я убью тебя, убью… Учиха сглотнул солёную влагу, не позволив ей больше скатиться из глаз. Хотелось подохнуть и одновременно жить. Жить ради мести. Чтобы умыться кровью того, кто лишил его жизни. Так мерзко, так подло оставив нервно дрожать на её пепелище. — Убью… — шипение, что обратилось в хриплый крик, — Итачи, ты слышишь, я убью тебя! Настоящее. Октябрь, 1943 год. Освенцим. Холод. Узкие серые стены задавливают. Казалось, здесь недостаточно воздуха, чтобы протолкнуть его в пропитавшиеся пылью и иллюзорной гарью лёгкие. Наруто мрачно смотрел в эту бесконечную серость напротив, без каких-либо вкрапин и других оттенков, уже перестав обращать внимание на затёкшую, недавно пострадавшую спину и невозможность разогнуться или просто вытянуть ноги в полную длину. Он тяжело выдохнул горячий воздух и посмотрел в окошко под самым потолком, вглядываясь в неживой свет. Мёртвый. Стоило бы уже привыкнуть. Да, язык можно было бы и прикусить пару часов назад, но сейчас, находясь в этом подвале, задумываться о своем врождённом идиотизме было как-то поздновато. И глупо. Зато высказался. Только вот легче ни на йоту не стало. В животе противно урчало, в горле пересохло, и единственное, что парню оставалось — ждать. Ждать. Ждать. Ждать… А чего ждать-то? Когда его выпустят и тут же под крики отправят глотать пыль и вдыхать неизменный смрад, к которому невозможно привыкнуть?..

***

Когда сознание не затуманено спиртным, а что-то внутри раз за разом бередят бесконечные мысли о том, что было бы, не ступи он на этот пропитавшийся кровью насквозь путь, он начинает особенно остро ощущать гниющую пустоту за рёбрами. Опухшие, отяжелевшие и тронутые красным веки давят на застекленевшие глазные яблоки, пока усталость раскалённым сплавом растекается по позвоночнику, собирается под черепом, своей пульсацией отбивая извращённый ритм-мелодию в затылке. Не спать… Желающие ещё глотка жизни листья какого-то растения стлались по холодному полу, вместо того, чтобы потянуться к свету. А его и не было. Он просто не мог просочиться сквозь нагромождение свинцовых туч. Это ни в чём не повинное растение должно было вот-вот расцвести, но, принесённое в это место в качестве очистителя воздуха, оно больше не могло сопротивляться угнетению кабинета и всего здания в целом. Взгляд каких-то пустых и затягивающих в свой вечный омут глаз скользил по ряду ровно расставленных горшочков со всевозможными растениями. Кто их сюда притащил? Зачем? Они же умрут. Иссохнут в свете холодных ламп, которые сейчас Саске не стал включать. В утреннем полумраке казалось уютнее. Но этим же холодом всё равно отдавало всё: отсыревшие серые стены будто говорили «Не подходи!». Людей здесь не было. Никого не было. Здание поглотило их и растворило в себе, переваривая гниль их душ. — Герр Учиха, вам следовало всё-таки поспать, — приветом из другого мира ворвался низкий голос рыжего мужчины, что с какой-то жалостью разглядывал Саске, стоя у окна. Взгляд, красноречиво намекающий на то, что офицер не спит считай третьи сутки, стрельнул в сторону помощника. — А тебе следует просто молчать, — монотонно произнёс заместитель, прекращая водить ручкой по пустому листку и размазывать кляксы. А ведь нужно было заполнить очередные документы… — Я молчу уже как третий час, герр Учиха, — тактично напомнил он и, пройдя к столу, присел напротив, поправив сероватый китель. Саске проводил высокого статного мужчину странным взглядом, но промолчал. — К тому же, вашим помощником я назначен не для того, чтобы присутствовать в качестве растения, на которое вы неотрывно смотрите вот уже десять минут. Учиха смерил того каким-то мутным, мало что означающим взглядом, и тогда он продолжил: — Куда вы так спешите? Я понимаю, документы сами себя не заполнят, но к чему вся эта суета, спешка? Вы же вредите собственному здоровью, а оно вам ещё пригодится. Особенно… — Джуго… — одним лишь тихим и напряжённым голосом остановил бьющий в голову поток слов Саске и поморщился так, словно это добило его окончательно. — Давай без нотаций? Дел невпроворот, а от твоих речей головной боли куда больше, чем пользы. Рыжеволосый мужчина посмотрел на офицера с такой теплотой, будто бы перед ним сидел не прослывший жестокостью офицер СС, а ребёнок, который в своих бедах будет винить всё и всех, но только не себя. И, судя по сверкнувшим чем-то стальным глазам, этот взгляд Учихе явно не понравился. Нет. Дети неспособны заткнуть взрослого человека, вонзая в него лезвие за лезвием одним лишь взором. — Ну, — как-то воодушевлённо выдохнул Джуго, хлопая ладонями по коленям и собираясь встать, — раз уж это я виноват в вашей усталости, то не смею больше угнетать своим присутствием. Светло-карие глаза блеснули ехидностью, и мужчина, открыв дверь кабинета, слегка хлопнул за собой и растворился в коридоре. Стоило последней условно живой душе исчезнуть из этого затхлого логова, как голова Учихи немедля рухнула на стол. Прямо лбом о твёрдую поверхность. Зашипев от зазвеневших из-за собственной глупости колоколов под черепом, Саске тут же поднял голову и сморщился. От резких движений звон вовсе обратился в отбойные молотки, а кабинет поплыл во все стороны. — Да блядь, — не выдержав, глухо простонал парень, схватившись за голову и замерев. Тяжёлая тишина буквально свалилась на плечи, принося с собой совсем не то самое желанное спокойствие. «Куда ты так спешишь?..» — неожиданно раздался внутри собственный голос, и бледные губы слабо улыбнулись иллюзорной темноте, создаваемой прикрытыми веками. И правда. Тебя… не ждёт никто. Хотел покончить со всем этим дерьмом как можно быстрее, чтобы тут же сорваться с места, к себе домой? Отдохнуть? А где он? Где дом твой?.. Руки безвольными плетьми упали на ноги, а едва заметная улыбка так и не сползла с подрагивающих губ. Напротив, она стремилась обратиться в ненормальный оскал. Но уголки всё же распрямились, превращая уставшее лицо в бледную маску. Ну, придёшь ты домой, заживо упадёшь на кровать. А дальше что? Эта квартира холодна. И холод в ней куда более сильный, чем здесь. Здешний холод отвратительный. А там… мёртвый. Будто стены, в которых он вроде как жил, желают отторгнуть его, прогнать вон. И как ни старайся убедить себя в обратном, в том, что это очередная игра больного разума, ты чувствуешь этот пробирающийся под кожу холод, раз за разом кутаясь в пледах сильнее, словно они избавят тебя от этого чувства… Нет. А бежать-то и некуда. И «дома» будет только Она. Быть наедине с ней, её историями и бутылкой. Разве это дом?.. Саске почувствовал непреодолимое желание выпить и где-нибудь потеряться. Увы, Мадара не предоставит такой роскоши и достанет его даже из-под земли. Ещё и пылинки сдует, заботливо усадив обратно на рабочее место. Учиха безнадёжно вздохнул, рассматривая бедлам на столе и жалея о том, что Джуго ушёл. Мог бы кофе принести и вообще разобрать это всё. Рука потянулась за какой-то бумажкой с отчётами, и парень поднёс её к лицу, флегматично бегая глазами по десяткам «имён» заключённых. Взгляд вдруг выловил выжженный в памяти набор цифр, и Саске даже проморгался, посчитав это обманом уставшего воображения. Но нет. Число так и осталось неизменным даже после того, как он закрыл глаза ненадолго и снова распахнул. Какая-то внутренняя струна странно и тревожно завибрировала. Взгляд бегло цеплялся за выбивающиеся из строк буквы, снова и снова, будто офицер боялся ошибиться, что-то перепутать. А потом он не сдержал гулкого выдоха, отбрасывая листок в сторону и, оперевшись локтем о стол, прикрыл прохладной ладонью горящие глаза. «Отправлен на три дня в подвал за хамство сотрудникам», — гласила сухая запись. — Идиот… — раздался тихий голос, нарушая мёртвую тишину. — Ну, хотя бы не колыбель*…

***

Саске был уверен — парня не убьют. В его смерти попросту не было смысла. Собственно, того самого смысла Учиха вообще ни в чём здесь не находил даже будучи офицером и заместителем коменданта лагеря. Нужно было тщательно всё продумать, чтобы не поступить опрометчиво, направившись в этот треклятый подвал, навевающий не самые приятные воспоминания. И, как ни странно, его опрометчивость была оправдана: спускаясь по плохо освещённым порожкам и едва не пересчитав их носом из-за слабости, он не встретил ни охраны, ни солдат. Да вообще ни одной живой души, которая была обязана следить за порядком и косо посмотреть на внезапно заблудившегося офицера. Впрочем, так даже лучше. На данный момент. Учиха резко остановился у нужной двери, переводя сбившееся от быстрого шага дыхание. Этот странный порыв сбежать от навалившихся проблем в подвал к заключённому, который его наверняка ненавидел лютой ненавистью, раздражал едва ли не больше, чем разламывающая головная боль. Он опустил голову и глубоко втянул затхлый воздух, шаря по карманам в поиске таблеток. Нашёл, подцепил пальцем крышечку, следом несколько штук, проглотил, морщась от ободравшей горло сухой горечи. Вызубренная процедура, от которой зависело его спокойствие и сравнительная тишина под черепом. Шипящий выдох. Нужно открыть её наконец, а не гипнотизировать взглядом, ожидая, когда она соизволит распахнуться сама.

***

Тяжёлая металлическая дверь с натужным скрипом открылась, и в помещение просочилась чёрная тень, стараясь как можно тише прикрыть за собой. Впрочем, ржавые петли вряд ли могли допустить такое, поэтому, плюнув, Саске просто замкнул её и опустился напротив Наруто, закинув ноги на стену чуть поодаль от него. Всю вальяжность Учихи не смогло посрамить даже то, что он без особой брезгливости присел прямо на пол подвала. Уже почти зачахнувший здесь Узумаки только и смог, что легкомысленно раскрыть рот, а потом закрыть, звонко клацнув зубами. Проводив глазами офицера, он нахмурил светлые брови и вперился в него недоуменным взглядом. Тот, в свою очередь, удивительно спокойно смотрел в упор Наруто. Эта тишина, нарушаемая лишь кипящей вдалеке вечной работой, продолжалась бы ещё долго, но узник подвала издал одно единственное и многословное: — Э?.. Саске вскинул брови с таким удивлением, словно он пришёл не в карцер к заключённому, а на семейный ужин: — Это у вас на родине приветствие такое? — П-привет… — выговорил Наруто, стараясь отогнать наваждение, пришедшее к нему явно из-за одиночества и голода. Нет бы другое что-нибудь. — Можешь не трясти головой, я реальный. — А… что ты тут делаешь? — всё-таки спросил всё ещё пребывающий в ступоре белобрысый. — Ну, полагаю, сижу напротив тебя. А что? — С тобой всё в порядке? — вопросил парень, подаваясь вперёд, чтобы разглядеть первые признаки психологических отклонений, — Ты пришёл в подвал, Саске. О том, что офицер действительно выглядел неважно, он решил умолчать. Спокойный взгляд сразу же блеснул презрением, стоило юноше хоть немного приблизиться, и Учиха машинально попытался отстраниться, ан нет. Забыл, что сзади стена. — Хочешь сказать, что я дверью ошибся? — иронично прыснул он, складывая руки на груди. — Блин, Саске, ты можешь хотя бы иногда побыть нормальным? — со страдальческим вздохом произнёс Наруто, откидываясь обратно на нагретую стену и морщась от боли отбитой дубинками спине. — А я что, ненормальный? — Учитывая то, что ты пришёл сюда — да. И снова эта его игра, на которую Узумаки так легко купился… — Наруто, — насмешливо растянул парень, — тебя заботит тот факт, что я пришёл к заключённому в подвал, а не общество, — сдержав усмешку, — фашиста? Лицо военнопленного отчего-то вмиг растеряло все краски, и он опустил голову, привычно комкая руками края полосатой робы. Он поджал покусанные из-за нервов губы и тихо заговорил: — Мы окружены ими. Разве… у нас есть другой выбор? — отдающие серостью подвала глаза робко посмотрели на бледное лицо, что так и осталось бесстрастным. Саске, до этого момента не отрывающий взгляда от дурного мальчишки, шипяще выдохнул и отвернулся, поднимая голову на щёлку под потолком, что вроде бы называлась окном. Отчего-то вечно серый здесь, свет едва просачивался в подвал, и в этих слабых лучах можно было без труда разглядеть застывшие в воздухе пылинки. Будто замерли, в ожидании чего-то. — Ими? — через какое-то время раздался приглушённый голос, — А я что, не «они»? — и Учиха повернулся, растягивая губы в ухмылке. Наруто глядел на него странно. Даже рассеянно. И снова нечего сказать. Он просто отрицательно покачал головой и положил подбородок на сложенные на прижатых коленях руки, решив, что лучше смотреть в одну какую-нибудь точку, чем в его лицо. Осталось только найти ту самую точку в этой монотонной серости. — Ты не такой, — тихо пробормотал Узумаки и добавил, — наверное… Офицер стрельнул особенно острым взглядом и ядовито хохотнул, снимая с чуть растрёпанной головы фуражку и подкидывая так, что Наруто машинально поймал её. Руки как-то боязно и аккуратно обхватили вещь, держать которую было самим преступлением для юноши, а глаза снова застыли на неизменно начищенной и поблёскивающей кокарде. Вряд ли здесь нужны были слова. И понимали это слишком хорошо оба. Снова. — Это ни о чём не говорит тебе? — безразлично отозвался Учиха, откидывая голову на холодную стену. Взгляд потонул в пространстве. — А должно что-то? — выдохнул Наруто, протягивая фуражку обратно с такой аккуратностью, словно держал что-то хрупкое. Саске же, не глядя, небрежно выхватил оную и отшвырнул в сторону. Как мусор. — Хорошо. Если моя форма не является для тебя тревожным сигналом, то что ты скажешь насчёт того, что я сделал с… Секунда. Солдат вскочил с такой скоростью, что офицер едва успел среагировать и увернуться, чуть не пропустив удар. Кулак врезался в стену, опаляя костяшки волной горячей боли, но Узумаки не взвыл, сразу исподтишка намереваясь врезать снизу в челюсть. Не вышло. Натренированная реакция даже в состоянии почти не стояния не позволила удару завершиться, и Саске рукой поймал кулак, оскалившись. — Если нормальным ты быть не можешь, то хотя бы не упоминай при каждой встрече о том, какая ты мразь! — некогда робкий голос юноши сорвался в рыке, а налившиеся яростью глаза вцепились в чужую затягивающую пропасть. Вот-вот, и голубая радужка вспыхнет алым… — Надо же, как быстро из «не такого» я превратился в мразь, — почти неслышно и бесцветно. Учиха даже не поднял взгляда, смотря на шею, где красовался слабый след от когда-то врезавшейся в кожу нити. Внутри инеем разросся могильный холод. Наруто безнадёжно сплюнул в сторону, понимая, что мёртвый голос офицера как-то удивительно быстро остудил вспыхнувшую фейерверком ярость. На занывшую боль в руке заострять внимание он не стал, и уже порывался сменить странное нависшее положение на сидячее, как вдруг холодная ладонь сжала второй кулак. — Боишься ударить? — насмешливо, но от этого не менее безэмоционально. — Слабых не бью, — шикнул парень, пытаясь выдернуть руку из хватки. — Я не пропустил ни одного удара, — констатировал факт Саске и осклабился, смотря теперь куда-то в грудь Узумаки. Относительной расслабленностью он и воспользовался, без былой злости врезав офицеру в челюсть пострадавшей рукой. Несильно, но голова того прилично мотнулась. Хоть со стороны эта потасовка напоминала больше вялое копошение, удовлетворённый своей маленькой победой Наруто уселся обратно, с ухмылкой, мол, пропустил, наблюдая за замершим Саске. Костяшки нещадно ныли и пульсировали жаром, но оно стоило того. Врезать немцу. Самому офицеру СС, будучи рабом! Теперь и умереть не жалко. — Заслуженно, — задумчиво озвучил он вывод, поворачиваясь к заключённому. Снова спокойный взгляд тёмных глаз без каких-либо намёков на возмущение или злость скользнул по довольному лицу Узумаки, которое быстро сменилось на удивлённое. Вопреки всем его ожиданиям, Учиха не стал угрожать смертью, не стал, забавы ради, припугивать револьвером, который, судя по всему, всегда был с ним. Даже не ударил в ответ. Он просто произнёс то, что должен был произнести. — Что пялишься? — заметив пристальный взгляд, фыркнул Саске и тронул пальцами возможный синяк на челюсти. — Нравишься, блин! — О-о, ну я так и подумал. — Почему ты не убил меня? Ты… обещал мне, что я сгнию здесь, а сам не позволил случиться этому. Дважды. Лишённый нормального сна, отдыха… да вообще хотя бы просто питания, мозг работал со скрипом, но оберштурмфюрер всё равно нахмурил брови, словно всё сказанное таки воспринялось должным образом. Зато они оба в практически одинаковом состоянии. — И что? У меня теперь за спиной выросли белоснежные крылья? — с ухмылкой поинтересовался он. — Нимб не урони, ангел, — фыркнули. У одного начинала разламываться голова, а у второго сводить желудок от голода. Но оба предпочитали не показывать этого, хотя прекрасно видели. Воцарившаяся тишина постепенно натягивалась струной, по миллиметру вытягивая у Наруто и без того раскалившиеся нервы, а потом тот заметил пристальный, прожигающий взгляд. Иногда ему казалось, что этим взглядом можно сдирать кожу. Медленно, слой за слоем. И ведь не денешься никуда, а отворачиваться было бы идиотским поступком даже для него. Саске на протяжении года наблюдал, во что обращает людей Освенцим. Эта фабрика смерти выворачивает наизнанку и извращает жизни не только заключённых, а потом тщательно пережёвывает, вдоволь насладившись страданиями и выплёвывая обезображенное ничто. И сейчас он сидит перед человеком, у которого всего пару-тройку недель назад не было этих заострённых скул, впалых щёк. Но его глаза всё ещё светились жизнью. Неужто и эта угаснет?.. — Что пялишься? — передразнил Наруто, когда это стало уже невыносимым, и вырвал парня из затягивающих в болото едких мыслей. — Нравишься, — ответно парировал Учиха. — Ты… — Слушай, давай без этого, а? — поморщился подвальный гость. — Ты на вопрос не ответил, идиот, — как-то обиженно выпалил рядовой. — Блядь, Наруто, я что, располагаю к себе подобными темами? — зло прорычал Саске, вскидывая убийственный взгляд. — Ты вообще не располагаешь к себе. — Так какого чёрта?! — Сам пришёл, — уже окончательно потеряв надежду на спокойный разговор, тихо ответил Наруто. Долгий, обжигающий холодным металлом взгляд в глаза, и офицер рывком поднялся, быстрым шагом направляясь на выход. И из-за резкой смены положения его едва не пошатнуло. Узумаки закусил губу. Он предполагал, чем могут обернуться его слова, что он снова останется здесь, один, но треклятая неспособность держать язык за зубами испортила то, что и без этого нельзя было назвать надёжным. — Не уходи. Тихое. Едва слышное. И Саске замер, так и не открыв дверь. Этот нечитаемый немой взгляд через плечо заставил парня почувствовать себя полным придурком. Снова. — Определись. — Здесь… одиноко.

Катится камень, мир ощущая вокруг каждым днём всё острей, всё живее Катится камень, не в силах бороться с земным притяжением С камнем на шее, катится камень, просто не хочет лежать вдоль дорог у людей под ногами Катится в воду, с моста и вода разойдётся кругами над берегами, ждите цунами…

*Колыбельная — грубо говоря, камера. Рассчитана она на 4-5 человек. Настолько узкая, что они будут стоять прижатыми друг к другу.