Мы свободны

«Я сам не свой, мой след потерян, Я с головой в песчинках времени. Упал на дно, и метроном Считает в тишине. Пока все ждут прихода истины, Святая ложь звучит все истинней И прячет взгляд и травит яд Соблазном душу мне. Я сделал все и все оставил, В моей игре почти нет правил, И мой герой не держит строй И лезет на рожон. Я сбыл мечты и откровения, В руках судьбы мое спасение. Мой главный нерв продет в иглу Предельно обнажен…» Би-2 — Вечная призрачная встречная

Мерное тиканье часов отзывалось в голове, пока взгляд золотисто-зелёных глаз упирался куда-то в горизонт через стекло. Казалось, что секундная стрелка отсчитывает удары пульса в этой странной тишине, отчего-то нарушая вечное спокойствие мужчины. Орочимару стоял у приоткрытого окна, сложив руки за поясницей и короткими глотками вбирая горелый воздух, что давно уже не вызывал отвращение. К слову, вообще ничего не вызывал. По крайней мере, если смотреть только в горизонт. Да и то вряд ли что-то всколыхнёт внутри. Он не был настроен долго находиться здесь, ведь предстоит ещё много дел, связанных с маячившим научным собранием. Да, тишина как-то подзатянулась… — Герр Учиха дал отказ в проведении данного эксперимента, — ровным тоном заговорил Орочимару, на пятках разворачиваясь к столу, за которым сидел Менгеле, лениво потягивая немного остывший чай и перечитывая результаты последнего опыта. Тот сразу же поднял глаза, будто бы давно ожидал, когда же доктор соизволит официально объявить о своём присутствии и готовности начать диалог: — Доктор Орочимару, — с лёгкой улыбкой выдохнул Йозеф, отставляя полупустую чашечку в сторону и раздвигая ей стопки бумаг, — скажите мне, чей вы подчинённый? Мой? Или его? Молчание. И долгий, практически ничего не выражающий взгляд светлых глаз. — Саске является заместителем коменданта, — учтиво напомнил доктор, — Временно, но тем не менее. Менгеле вполне ожидал услышать этот аргумент в пользу советского мальчишки, отчего-то слишком оберегаемого, поэтому лёгкая улыбка на пухловатых губах появилась раньше, чем его правая рука закончила свою речь. — И ослушание такого влиятельного молодого человека может привести к печальным последствиям, — довольно произнёс мужчина, поднимая прищуренный взгляд на бледное лицо. — Так вы хотели сказать, верно? Эта опасная игра с огнём не пугала, а лишь раззадоривала Йозефа, играющего против правил с самого начала своей безумной карьеры. И сейчас, стоя практически на самой вершине, он мог, не боясь, посмеяться каким-то там правилам в лицо. И Орочимару не знал, что ответить. Масло в огонь. — Доктор Орочимару, — глубоким и уверенным голосом начал светило науки, — мы оба знаем, что герр Учиха в скором времени надолго покинет лагерь. И по каким бы личным принципам он не действовал… — мужчина задумался, опуская прищуренный, наполненный идеями взгляд и вскоре снова поднимая, — Он не вспомнит об этом заключённом, вернувшись с отпуска. Едва заметная, хищная улыбка никуда не делась. Наверное, именно так улыбаются знающие о своей безнаказанности убийцы.

***

В раннем детстве мы все считали, что смерть — самое худшее, что только может с нами произойти. Какой бы трудной ни была наша жизнь, мы отчаянно пытаемся за неё цепляться. Пусть пальцы истёрты и изрезаны в кровь. Пусть выступ над пропастью неизвестности покрыт острейшими лезвиями, плотоядно вгрызающимися в плоть. Пусть кто-то стоящий наверху не подаст руку помощи, а лишь наступит на пальцы и покрутит носком тяжёлого сапога. Чтобы наверняка. И тогда мы задумываемся: а что, если та самая страшная и пугающая смерть — освобождение? «Работа освобождает» — говорили покрытые ржавчиной железные слова над воротами. Вселяет надежду, не правда ли? Но и это единственное, что остаётся у неволею заключённых, покрывается той самой ржавчиной. И сгнивает. Наруто неизменно сидел на своём месте. Всё тело затекло и противно ныло, но стоит пошевелиться — сковывающий холод проберётся под тонкую ткань, величественно сгоняя тепло, которого здесь и так не сыскать. Самый настоящий карцер, только зловоний тут отчего-то нет. Убрались, может. Просто большая серая коробка с ледяными стенами и пропадающим желанием существовать. Ещё один глоток воздуха в этом месте — и он сожжёт лёгкие. Растворит слабые отзвуки затихающей надежды, смешивая их со стонами боли, которые, казалось, были слышны даже в подвале. Верить в то, что рассудок сдавал свои позиции и подкидывал наваждения, не хотелось. Заглядывать в глаза реальности — тем более. Юноша вздрогнул всем телом, когда тихий скрип тяжёлой двери резанул по сознанию слишком громко, острыми крючками вырывая из зазывающей бездны. Наверное, ещё немного, и бездна поглотила бы своей вязкой темнотой тлеющий уголёк желания бороться за жизнь. Голубые глаза насторожено глянули вперёд, а потом Узумаки расслабленно выдохнул, роняя лоб обратно на колени. Самым странным было то, что тень темнее той самой бездны разогнала пригибающие к полу мысли. Уголёк снова обдал теплом что-то в груди. Или это Саске со своим невыносимым взглядом, отпечатывающимся внутри ожогами. — Я думал, что ты уже не придёшь, — с хриплым смешком глухо раздался голос. Вообще, страшно было разговаривать с немцами на «ты», но только не с этим, да и он не против был, вроде. Сам же не особо далеко от его возраста ушёл. — Я тоже так думал, — хмыкнул офицер, снова присаживаясь к противоположной стене поодаль. Он искренне надеялся на тишину, которой вряд ли удастся найти где-то ещё, но-о… — Решил почувствовать всё на своей шкуре? … но с этим парнем можно смело забыть о тишине и спокойствии в целом. Саске с предупреждающим выдохом посмотрел на оживившегося заключённого, взгляд которого заметно засветился, говоря о том, что тому катастрофически не хватает общения. — На этот раз просто отдохнуть, — безразличное. — В подвале, — утвердительно произнёс и вскинул брови Наруто, но удивление сползло с лица, стоило сути слов достигнуть мозга. — Стоп. На этот раз? То есть ты… — Да, Наруто, то есть я, пожалуйста, замолчи, — почти жалобно простонал Учиха, упираясь затылком в стену и надеясь, что её холод хоть немного облегчит головную боль. Тридцать седьмой поджал губы, мрачно зыркнув на оберштурмфюрера. Наверное, выгляди он чуть лучше, чем готовый слиться с серостью стен, Узумаки разорвался бы гневными тирадами о том, что сам пришёл и затыкает ещё. Взгляд скользнул по лицу, по прикрытым подёргивающимися веками глазам. Похоже, фабрика смерти пережёвывает не только заключённых, но и работающих на ней. Она способна разрушить по камушку самые крепкие, самые высокие стены, бережно выстраиваемые из веры в то, что всё будет хорошо, что… всё наладится. Кто-то стал машиной. Сосудом с идеями нации для воплощения самых ужасных и грязных целей. А кто-то… Шумный вздох. А кто-то случайно становится шестерёнкой одного большого механизма. И не выбраться: её слишком крепко удерживают другие, более важные детали. Отчего-то Наруто с каждым днём всё больше был уверен, что это действительно стало случайностью, пусть даже другие твердили иначе. — Саске, а сколько тебе лет? Он не открыл глаза. Даже лицо не дрогнуло. Но юноша всем своим нутром почувствовал, как сильно его хотят задушить. — У тебя словесное недержание? — скрипнул зубами Саске, нехотя разлепляя налившиеся каменной тяжестью веки. Не прошло и пяти минут. Ну почему, почему ему обязательно надо трепать языком?! Судя по наморщенному в удивлении лбу — чувствовал себя он с этим недугом вполне комфортно. — Что плохого в разговоре? — Может быть то, что тебя попросили помолчать?! Хотя бы десять минут… — Так сколько? У Учихи задёргался глаз. Сжав кулаки и набрав полные лёгкие воздуха, он шипяще выпустил его. — Тебе полегчает, если я скажу, что двадцать один год? — как можно спокойнее произнёс офицер, находясь сейчас на грани разрывающейся мины. — А мне семнадцать, — как ни в чём не бывало поделился Наруто. — Я. Знаю. «Тебе есть восемнадцать, у тебя есть профессия, тебе есть восемнадцать»… — вспыхнуло в голове, подобно белёсым прожекторам, что слепили глаза в тот день. — Спасибо, — внезапно легко улыбнулся Наруто, выбив этим из колеи едва сдерживающего колючее раздражение гитлеровца. — За что? В ответ ему беззаботно махнули рукой. Не напоминавший о голоде желудок внезапно заныл, да так, что пришлось обхватить живот руками, а слабая улыбка моментально стёрлась с лица. Саске, смерив безразличным взглядом потуги унять ставшую нормальным здесь боль, вспомнил о причине своей вылазки из наилучшего, по его мнению, убежища от проблем. Рука потянулась к кителю, расстёгивая несколько пуговиц на груди, чтобы достать из-под грубой ткани небольшой свёрток и протянуть зажмурившемуся заключённому. — Эй, — устало позвал он Наруто, который, кажется, не то что не заметил, а даже не услышал его. — Идиот, — уже настойчивее зарычал Учиха. Узумаки поёжился от понимания того, в каком свете выставляет себя перед офицером, и, собрав всю свою волю, расслабленно разогнулся, натягивая на лицо привычную улыбку. Действительно. Идиот. Чёрная тень нахмурился, одним только молчаливым острым взглядом говоря, что это бесполезно. Протянутая рука затекла, и он демонстративно вздохнул. Только после этого зажатый в ней свёрток заметили. — Что это? — растерянно произнёс солдат, бегая взглядом между рукой и борющимся с накатывающим раздражением лицом. — Мне долго так сидеть? — рыкнул тот. — Возьми и посмотри. Похоже, ничего он делать не собирался, тупо хлопая глазами. Создалось впечатление, что мозг юноши просто выключили, а его самого — забыли. — Langweilig, erbsenhirn[надоел, недоумок]… — тихо и досадно растянул Саске, впихивая несчастный кулёк, который Наруто чисто инстинктивно обхватил подрагивающими руками. Тот, моргнув ещё пару раз, опустил раскрывающиеся в неподдельном шоке глаза, когда запахло… — Колбаса?! — выпалил он, вскидывая расширяющиеся то ли от шока, то ли от счастья глаза. Учиха иронично дёрнул бровями, всем своим видом намекая на сообразительность и наблюдательность юноши. — Нет, — жёстко отрезал Узумаки, протягивая кулёк обратно и отворачиваясь. — Спасибо, но нет. Желудок запротестовал, но движимый чем-то призрачным, парень не мог позволить себе принять такую подачку от немца. Тем более от Саске. Понять, какого рода этот человек, не составило труда. Такие не помогают просто так, а великодушием здесь не пахнет. Был ещё один вариант, радующий ничуть не больше, чем предыдущий: Наруто просто выглядит настолько истощённым слабаком, что перед ним, врагом, сжалился жестокий по своей натуре человек. Фашист… Учиха лениво наблюдал за очередной внутренней борьбой, не собираясь предпринимать никаких действий. Он слишком ясно понимал, что движет этим мальчишкой. Помощь для него самого было чем-то отвратительным, дающим понять, что ты слаб и жалок. А помощь врага… Чёрт возьми, если это дело чести, то он уже лишился её однажды, не позволив своему врагу просто упасть и неплохо так ударив по его самолюбию. — Можешь считать это местью за то, что помог мне в тот раз, — перешагивая через себя, невесело усмехнулся Саске. — Да, я отдал присягу Гитлеру. И ты сейчас противоречишь своим же словам о равности людей, поэтому ешь уже, блядь, — под конец уже зарычал он. Наруто вздрогнул и сглотнул, оборачиваясь. Тусклый взгляд зацепился за чужой, холодный и настойчивый, а рука с зажатым бутербродом упала на разогнутые ноги. Тишина сгущалась, воздух тяжелел от нависшего над ними напряжения, взгляд чёрных глаз становился всё острее. Его сейчас обвинили в помощи?.. — Разве есть дело до голода одного из полосатого стада? — с горькой усмешкой проговорил блондин, опуская окончательно выцветший взгляд на свёрток. — Опять противоречишь, — хмыкнул Учиха. — Дело твоё, ты можешь эти два дня сидеть без еды, а я, получается, зря на ходу придумывал причину своего заявления в столовую. Офицер зажал пальцами переносицу, не желая больше что-то доказывать и попутно пытаясь собрать рассыпающиеся в тугой головной боли мысли. Лицо снова приняло привычную форму мраморной маски. — А ты что, так редко появляешься в столовой? — после затянувшегося молчания вопросил красный винкель. — Вообще не появляюсь. — Почему? — Предпочитаю есть в тишине, а не под обсуждение самых извращённых идей по работе с заключёнными. Наруто видел этот чёртов мрак за такой же тёмной радужкой, который, судя по всему, засел там очень и очень давно, видел невесёлую усмешку, растянувшую в чём-то горьком бледные губы, и не знал что сказать. А нужно ли? Нужны ли слова разделённым берегами войны с текущей меж ними кровавой рекой и слабеющим от старости детям, один из которых волею-неволею нашёл спасение от реальности в подвале для заключённых?..  — Спасибо, — сжав в руках свёрток, улыбнулся Наруто. Слабо, но до того светло, что этим светом, казалось, можно было вытащить из бездны всех людей в этом лагере, подарив веру даже самым отчаявшимся. А кого-то он просто ослепил, заставив залезть поглубже в свой смоляной кокон. Переступив через свои принципы, Узумаки развернул бутерброд и поднёс ко рту, стрельнув взглядом в сторону офицера и убедившись, что тот не смотрит. Судя по мутному, потонувшему где-то в пространстве опущенному взгляду, витал Саске где-то далеко не здесь и явно не в самых приятных мыслях. — А ты где нашему исконно-русскому мату научился? — слегка весело проговорил белобрысый, чуть ли не задыхаясь от вкуса, о котором он уже перестал мечтать. При взоре на уставшее лицо желание вытащить Учиху из мрачных мыслей усиливалось. Тот ещё пару секунд так посидел, а потом дёрнулся и поднял несколько потерянные глаза, словно отключился от реальности. Эта потерянность сошла на нет, выталкиваясь завывающим холодом, когда разум вернулся «в этот мир». В мир, в котором находиться становилось всё невыносимее. — Наруто, тебя не учили не разговаривать с набитым ртом? — раздражённо шикнул он, презрительно глядя на закатывающего глаза заключённого. — С русскими пообщаешься и не такого нахватаешься. Тот повёл головой, мол, «вон оно как», и ещё раз откусил. Хоть желудок и был благодарен за такую пищу, совесть норовилась перебить всё удовольствие от мысли, что его товарищи сейчас пашут и не знают ни о чём, кроме куска сухого хлеба с врезающимися в язык отрубями и пресной баланды. Поэтому он снова заговорил: — Почему ты меня называешь Наруто? Я же сказал своё настоящее имя. Саске, опрометчиво понадеявшийся на тишину хотя бы в эти минуты, едва не застонал. Вылезти отсюда и с головой окунуться в бумажки и проблемы не вариант — мозг и без того взрывается, так что терпи, солдат. — Потому, что ты так назвался сначала. Значит, это имя стало тебе ближе, чем настоящее. — О, а знаешь, как я его получил? — моментально оживился белобрысый мальчишка, заворачивая обратно в кулёк остатки бутерброда и откладывая на потом. Саске же от понимания того, что сейчас на него выльют ещё и огромную историю, прикрыл глаза рукой. Узумаки это абсолютно не смутило, и он вновь заговорил: — Я в детдоме рос. К нам как-то попал мальчик, ни родителей его не нашли, ни родственников. С ним никто дружить не хотел, как и со мной… — Кажется, я понимаю, почему с тобой не хотели, — прыснул Учиха, глядя без былого раздражения. — Ой-ой-ой, а ты у нас прямо мист… герр популярность, — как-то обиженно. Раздался короткий хриплый смешок. — Нет, со мной даже разговаривать не хотели. — Ну вот и всё. Так вот! Он просто узкоглазым был, его японцем прозвали. А мне вот, имя и фамилию какое-то странное дали из-за того что подружился с ним, так и приелось со временем… Саске слушал вполуха, хотя история оказалась действительно забавной. Отвлекало от неё странное чувство, доселе незнакомое, до боли приятное, царапающее вечное одиночество. В том коконе было комфортнее, в том коконе было привычно, а теперь в его извечный смоляной мир врывается этот идиот, зачем-то старается разогнать своим тёплым светом холод поздней осени, какой бывает в ноябрьскую стужу и подмораживает грязь от непрекращающихся кислотных дождей, что отравляют нутро. Хотелось убежать от этого света, залезть глубже, но он просто продолжал слушать, а Наруто не останавливался. Продолжал слушать добрые истории того, кого внушили считать врагом… Нет. Самый сильный враг людей — не коммунизм, не социализм, а вульгарность человеческого сердца, грязь человеческой души. Узумаки прекрасно видел, что его вопросы глупы и до этих его историй из сиротского детства никому здесь нет дела, но просто не мог молчать. Он также видел перед собой поломанную войной куклу, которой оставалось совсем ничего до полного разрушения. Саморазрушения. Нет, Саске никогда таким не казался, и любое прикосновение к этому человеку отзовётся оглушающей болью, словно осколки битого стекла под ногти. Просто чувство. Чувство, что он, Наруто, может что-то сделать, а раз может — значит сделает. Потому что это человек. Да-а, такие как Узумаки, в конце концов, останутся в одиночестве, но сейчас он ощущал себя немного счастливее. А живём мы именно в это мгновение, а не где-то там, в будущем. Задумавшись слишком глубоко, парень не заметил, насколько сильно у него пересохло во рту, а после маленького обеда и вовсе пустыня. Утолять жажду и вне этих стен особо часто не приходилось, сейчас же воды попросту негде взять. Придётся терпеть. Учиха, не подающий признаков жизни уже несколько минут, глянул на раздосадованное лицо и вяло закопошился, доставая всё из-под того же кителя на этот раз армейскую флягу и ставя между ними. — Что это? — Мне каждый раз пояснять? — вскинул брови Саске. Наруто посмотрел на окрашенный в защитный зеленоватый цвет сосуд, почему-то сначала подумав, что там что-то спиртное. Потянулся к нему, откручивая крышечку и недоверчиво поднося к носу. — Не волнуйся, не отравлю. — Да кто вас знает… Офицер медленно втянул воздух, мысленно удивляясь тому, как ему удаётся держаться рядом с таким идиотом и не впечатывать лицом в стену. Иногда хотелось. Очень хотелось. — У меня было много шансов убить тебя, — сверкнув мрачным взглядом, тихо проговорил Учиха. Без эмоций. — И сейчас есть. Всегда есть. Так что, пожалуйста, давай без этого. — Ну, тогда спас… — И без этого. — Это просто благодарность! Есть хоть что-то, что тебя устраивает?! — взвинтился солдат, чуть не подавившись водой. — Нет. Знакомая тишина вновь заполнила карцер, и Учиха как-то осунулся, подтягивая к себе затёкшие ноги и принимая положение как Наруто — прижал колени к груди. Только бы не уронить на них голову, только бы не уронить… Под черепом, казалось, всё бурлило и было готово выплеснуться наружу, пробив хрупкие кости становящейся невыносимой болью. Лёгкие постепенно отказывались работать; приходилось заставлять себя вдыхать этот ненавистный воздух. А время постепенно смазывалось. И если бы не жалкое подобие окошка под потолком, ненавязчиво напоминающее о том, что сейчас утро или день, время окончательно бы стёрлось, размывая границы разума и бреда. Наруто был его единственной соединяющей с реальностью нитью, но он замолчал, как Учиха и хотел. Или он что-то говорит? Или это шёпот серебристых теней, что наполняли подвал обвинениями? Просто дышать. Не слушать, не спать и дышать. Не спать… Узумаки каждый день приходилось видеть покорёженные этими годами жизни людей, солдат, последний месяц он вовсе живёт среди живых мертвецов всех мастей. Научиться читать по губам последние слова попавших под обстрел и запоминать, научиться замечать в их взгляде то, что не увидит ни один из нас, не помёрзнув на предсмертном одре. И сейчас он видел что-то необъяснимое в глазах человека, который был готов вот-вот раствориться с серыми стенами, став одним целым с ними. Сердце забилось где-то в горле от осознания своей беспомощности. — Саске? Эй, что с тобой?.. А тени звали с собой, обещали прощенья. По ушам ударял вакуум, что вкупе с невыносимым сверлящим виски писком не позволял реальности пробиться сквозь плотную пелену бреда. Где-то на задворках разума что-то взывало, рычало и царапалось, заставляя встать, превозмочь себя и не сметь показывать себя слабаком, но оно стремительно заглушалось под десятками раздваивающихся несуществующих голосов. Взрослых, молодых, детских… Последних, пожалуй, было больше всего. То смеялись, то плакали… Горящие и невидящие глаза вперились вперёд, с трудом вылавливая из марева взволнованное лицо и попытки достучаться до него. Что, если это единственный шанс? Наруто уже видел этот жёсткий взгляд исподлобья, чуть прикрытый чёлкой. И он не сулил ничего хорошего. Понимающе кивнув, юноша бросил попытки привести офицера в чувства и сел обратно, словно бабочка, за крылья пришпиленная к стене. Ещё одна игла должна была пронзить грудь. Но пронзила губы. Учиха навис над ним сгустком темени настолько резко, что первый в который раз не успел спохватиться, и теперь ощущал горячую пульсацию на своих губах, не смея вдохнуть. Вместо вполне логичного отвращения или чего-то в этом роде парень отметил, что они не такие холодные, как в прошлый раз, вместо того, чтобы оттолкнуть, замер в нерешительности. Воздуха стало не хватать, лёгкие болезненно сжались, создавая впечатление, что в них кто-то насыпал острого песка. А чужие губы всё скользили, медленно и дёргано, но не отпускали, словно их обладатель чего-то боялся. И грудь обдало кипятком. Тени зашипели, по напрягшимся мышцам инеем пробежался холод от того жара, после которого обязательно должен последовать запах гари. Бледная рука сжала и натянула ворот робы слишком сильно, до побелевших костяшек и пальцев, а Узумаки не сопротивлялся. Застывшие в сознании серебряным клеймом образы людей расплывались в чёрном дыме, когда чужие губы податливо приоткрылись, пуская по телу ненормальную дрожь от робкого осознания. Колени, упёршиеся в ледяной бетон по обе стороны от чужих ног, заныли, тени растворились, оставляя под черепом холодную пустоту. Что-то внутри завибрировало от остервенелого крика разума «Что ты делаешь?!» В этот момент, наверное, Учиха потерял бы над собой контроль, разрываясь между этим трезвым зовом и опьяняющим страхом, что образы вернутся, но Наруто то ли осознанно, то ли нет, подался вперёд, удерживая его в этой реальности. Рука выпустила ткань, и Саске резко оторвался, поднимаясь и подпирая спиной стену. Наруто вобрал полные лёгкие воздуха и распахнул глаза, бездумно смотря перед собой. Становилось ясно — понимал он ровно столько же, сколько и сам офицер. Тридцать седьмой медленно поднял какие-то застекленевшие глаза, напарываясь на чужой взгляд. Холодный, жёсткий. Сбредивший офицер провёл холодными пальцами по лицу, задерживаясь ими на лбу, чтобы унять оставшийся ошмётками боли под черепом гул. Сердце неприятно ухало в ушах, может от уходящего на второй план страха, может… Он резко отлип от стены, сквозняком просачиваясь сквозь моментально открывшуюся дверь. Лучше бы игла пронзила грудь…

***

Прошёл день. Или два… Учиха не знал, и знать не желал. Все они тянутся как пятьсот, а к вечеру осознаёшь, что это лишь мгновение. Вроде, только проснулся, хлопок, а уже пора спать. Но, увы, сейчас день, и нормально выспаться удастся только дома. Ещё и этот нерадивый молодой парнишка где-то прохлаждается. Учиха пробормотал что-то бессвязное, стараясь не смотреть на ровный ряд людей у крематория, меряя шагами расстояние между стенами двух зданий. Сюда заводят оторванных от матерей детей… Толчками бьющее в мозг раздражение перебивали мутные мысли о белобрысом идиоте, что так легко поддался, позволил, увидел то, что не должен был… Наверное, он уже на свободе, если нахождение вне стен подвала можно таковой назвать. Саске поморщился. С каких пор его начали донимать мысли о заключённых? Об одном в частности, но не важно. Их нужно было пресечь, и как можно быстрее, иначе они затянут, вопьются в мозг острейшими когтями, лишая покоя. Или уже лишили? В порыве злости то ли на себя, то ли на этого Наруто, офицер с размаху пнул камушек, что отлетел к кирпичной стене. Он поднял голову, замечая отвратительный клубящийся дым, который для всех работающих здесь уже потерял запах. Тут же опустил, предпочитая смотреть на лысые деревья, что идеально контрастировали с серым небом своими ломанными чёрными силуэтами. Когда это произошло? Когда Узумаки решил сыграть в героя с красивыми речами, или когда он сумел разогнать то, что лишает рассудка? Набирающая обороты злость отбивала в груди отвратительный ритм. Парень поджал губы, от чего сухая кожа на них треснула, и на языке появился солоноватый привкус. — Герр Учиха, — выдал запыхавшийся новоявленный эсэсовец, отдавая честь и выравнивая дыхание, — вы извините, у меня просто… — Мне всё равно, — каркнул офицер, не зная, что лучше. Предстоящее или затягивающие в омут мысли. Паренёк растеряно пожал плечами, ещё раз вдохнув полной грудью и следом выдохнув: — Слушаю вас. — Некоторое время назад мне доложили, что ты не хочешь стрелять в детей. Ровный безразличный голос отозвался в груди эсэсовца холодом, пускающим колкие мурашки по позвоночнику. Неужели ему настолько плевать?.. — Так точно, — затравлено буркнул парень. — Это твоя работа. Вступая в ряды СС, ты должен был знать, на что подписываешься. — Да, но… — жёсткие нотки выбили весь энтузиазм помогать этому человеку, как он наивно полагал, когда его вызвали. А ещё эти глаза… — Но я же не думал… — Всем плевать, что ты там не думал. Взгляд в чёрные провалы, отдающие свинцом в разы сильнее, чем нависшее над головой тяжёлое, душащее небо. Эсэсовец оцепенел, опуская глаза. Деваться некуда. К ним подошёл мужчина, за руку подводя белобрысого мальчонку лет восьми, что доверчиво хлопал большими голубыми глазами. Саске вздрогнул как от наваждения, но поспешил подойти к парню за спину, тихо шипя в ухо: — Доставай револьвер. Тот, подобно роботу, расстегнул кобуру на поясе, сглатывая ком и зажимая рукоять оружия. Чужая ледяная рука обхватила его собственную, рывком направляя на повёрнутого спиной к ним ребёнка. — Нет… — Ты должен, — насмехаясь, проговорил Мадара, останавливаясь позади. Чёрные глаза бегали по выстроенным в ряд детям, что стояли, боясь пошевельнуться, вдохнуть… Мужчина, не церемонясь, жёстко схватил ладонь, фиксируя стремящийся вот-вот выпасть из неё револьвер. Хотелось попятиться назад, что младший Учиха и сделал, но, наткнувшись лопатками на чужую грудь, отскочил, словно ошпаренный. Куда бежать?.. — Не хочу… — разорвал воспоминание робкий шёпот. — Всем плевать. — Не хочу! — Саске едва не сорвал голос в крике, но старший Учиха не позволил так легко вырваться, вытягивая его руку своей и надавливая на палец, что боялся спустить крючок. — Всем плевать, мой сын. Светловолосый мальчишка обернулся, понятливо глядя на молодых эсэсовцев. Без страха. Просто принимая свою судьбу. Нутро обожгло чистейшим ядом, что вязкой патокой растекался по внутренностям, стоило увидеть в нём совсем другого человека. Тот отвернулся. Рваный глоток воздуха. Выстрел. — Нет! — задыхаясь, выпалил новоиспечённый офицер СС, выронив из крупно дрожащей руки оружие. С хлопком выстрела что-то разорвалось в груди, заложив уши острой болью, хотя должно было от грохота. Саске смотрел, как всё замерло, подобно стоп-кадру. Смотрел, как совсем неокрепшее тельце заваливалось, как русые волосы окрашивались в тёмно-алый… и мог только рвано глотать жжёный воздух. В головы рвались пули. Вили кровавые гнёзда. Да, их всех обманули… — Умница. Покрывшиеся коркой льда глаза безэмоционально смотрели перед собой, смазано видя рухнувшее мешком тело с продырявленной головой. С выстрелом все чувства исчезли. Сгорели вмиг, оставляя за рёбрами осыпающееся пепельными хлопьями безликое ничто. Под его ладонью подрагивала чужая, и Учиха поспешил выпустить её, отходя в сторону. Кажется, этот паренёк забыл дышать. Или просто хотелось, чтобы забыл. — Дальше сами, — холодно произнёс офицер то ли этому эсэсовцу, то ли солдату, что приводил детей. И ушёл.

***

Musikkorps Der Ss Leibstandarte ''A.H'' — Hannelore

По освещённому белёсо-сероватым светом кабинету весёлым ритмом гуляла приятная музыка из слегка похрипывающего радио. Под неё воодушевлённый мужчина метался между хирургическим столом и небольшой тумбой с различными склянками, покачивая головой в разные стороны в такт и иногда подпевая. Менгеле одарил тёплым поблёскивающим взором мальчика, что содрогался от очередной инъекции, нежно проводя по его голове рукой в окровавленной перчатке. — Чтобы вывести чистую расу, нужно понять причину генетической аномалии… — задумчиво проговорил он эту затёртую фразу в сотый раз, обращаясь то ли к себе, то ли к будущему трупу. Убедившись, что ребёнок будет жить, он присел на стул поодаль. Мужчина стянул перчатку и слишком небрежно для себя откинул на стол, закусывая фалангу указательного пальца и обводя скептическим взглядом тельце. Нужно понять, нужно… Освенцим уже давно являлся самым настоящим раем для этого Ангела. Участие в каждом отборе было его страстью. Всегда идеально выглядящий, улыбчивый и окрылённый новыми идеями, он решал, кому жить, а кому на стол. О смертниках он предпочитал не задумываться. Мусор, да и только. Его зоркий, чуть ли не орлиный глаз невозможно было обмануть, и вот сейчас, сидя напротив мальчика, он восторгался тем, какой подарок преподнесла судьба. Нужно только понять… Расслабленно выдохнув и чуть приостановив мыслительный штурм, Менгеле изучил все свои скрупулёзные записи в таблицах. Всё идеально, всё разложено по полочкам, и можно не бояться, что он что-то упустил. Таких казусов и не случалось. И всё же, перевернуть мир своими неточными открытиями не удастся, поэтому у мужчины заведена привычка проверять всё по несколько раз. Расслабленно выдохнув, Йозеф тихо забормотал слова песни, что всегда нравилась ему, и поднялся, чтобы подойти к столу за окровавленным орудием. Подхватив скальпель, он подплясывающей походкой направился к рукомойнику, откручивая кран. Ледяная струя ударила в металлическую раковину, перебивая шумом такую прекрасную песню с лирическими нотками. Менгеле бы верно расстроился, не знай он слова наизусть. Растекающаяся по поверхности вода окрасилась алыми завитками. Стук в дверь. — Войдите, — чуть не пропел доктор, вовремя одёрнув себя. Из-за приоткрывшейся двери сначала показалась рыжеволосая голова, а потом молодой мужчина полностью просочился в кабинет, отдавая честь. — Я, наверное, не вовремя? — Нет-нет, Джуго, — скупо улыбнулся Йозеф, закручивая скрипнувший вентиль и откладывая сверкнувший скальпель на марлевую тряпку. — Я уже закончил. Вы что-то хотели? — Доктор Орочимару не появлялся? — любезно поинтересовался эсэсовец. — Он приглашал меня на чай и обсуждение некоторых дел, как только я освобожусь. — Доктор Орочимару не появлялся, — констатируя, несколько задумчиво произнёс Менгеле. — Его вызвали в Аусшвиц-2, вернётся к вечеру. Тёмные глаза мужчины сощурились, и он, вытирая вымытые руки о полотенце, спросил: — А вы с Учихой уже закончили с бумажной волокитой? Джуго, немного помявшись, улыбнулся, услышав ласкающие слух и разум слова: — Да, наконец-то, скоро герр Учиха поставит последние подписи и уедет. И я отдохну, нелёгкое это дело, не то, что на первый взгляд. Как оказалось, молодой помощник заместителя коменданта неволей принёс хорошие вести, от которых внутри что-то затрепетало. — А я вот, продолжу отдаваться науке и своей родине, — будто невзначай произнёс доктор, разводя руками. — Когда отъезжаете? — Через два дня. Жду не дождусь… Попался на ловко расставленные сети. Йозеф едва сумел подавить в себе рвущуюся наружу самодовольную улыбку, скрывая её за лёгкой, слегка завистливой, мол, отдыхайте пока отдыхается. — Ну, я тогда пойду. Лёгкий кивок, и Джуго покинул кабинет. Тогда и обнажился звериный оскал.