Мы свободны

«Мы все потеряли что-то на этой безумной войне. Кстати, где твои крылья, которые нравились мне?..»

Как там говорится? Свет в конце тоннеля? Называйте, как знаете. Острые белёсые лучи резали глазные яблоки даже сквозь закрытые веки, ударяя в разморенный чем-то немыслимым мозг выкручивающей болью. Наруто чувствовал сквозь непроницаемую вату железобетонной слабости тёплые пальцы вездесущих рук, гуляющие по лицу, разворачивающие его в сторону. В покрытом непонятной пеленой сознании вспыхивали порывы скинуть их с себя, но тело было настолько непомерно тяжёлым, что эти робкие порывы так и остались никчёмным желанием. Вскоре и оно растворилось в смазывающихся голосах где-то рядом, что кружили вокруг него подобно воронью над падалью. Ничего не выходило. Конечности отнялись, на грудь что-то давило, предположительно какое-то впрыснутое в вены дерьмо. Слабеющий внутренний голос костерил за то, что разуму не хватало сил связать с трудом запомнившиеся обрывки мгновений, чтобы понять, где он… что с ним. Свет словно погас. И сознание заволакивало в темноту под ставшие фоновым бормотанием непонятные слова. Резкий укол куда-то в шею — по венам течёт настоящий жидкий лёд. Настолько холодно, что холод этот обращается в лаву, моментально забирается в мозг, лишая воли и диктуя свои правила. Хриплые отзвуки мыслей окончательно растаяли.

***

Очередной обжигающий глоток ободрал гортань крепкой дрянью, растекаясь по языку любимо-ненавистной отравой. Саске с грохотом поставил бутылку в сторону, упираясь локтями в согнутые ноги, а прохладными ладонями — в лицо. Привычное раздражение растворялось в вое пустоты за рёбрами, какой бывает в морозные ночи за окнами. Время песком ссыпалось сквозь пальцы, пока парень, остервенело содрав треклятую чёрную форму с себя, сидел на полу с самого момента захождения за порог дома-не-дома. Напротив валялся чемодан с разворошенными вещами, от которого он не отрывал взгляда несколько часов. Словно пришило. Ну, сбылась долгожданная мечта снять с себя ответственность за лагерь вместе с кителем, что не так?! Отчего так… пусто? Учиха с тяжёлым горячим выдохом отвёл отстранённый взгляд на серые стены. Наверное, если бы не какие-то вкрапины вроде как узора да немного мебели в этой гостиной, то комната ничем бы не отличалась от карцера. Покрупнее слегка только. С мыслями о подвале пришли и воспоминания. Бывал он там только трижды. И если первые воспоминания хотелось сжечь в чернильном пламени, то последние… — Да свали же ты… — хрипло простонал он в пустоту, кладя руку с вновь зажатым в ней горлышком бутылки на колени, а лоб на неё. Надеялся сбежать из лагеря? Сбежал. Но лишь из лагеря. Разогнувшись, парень ещё раз приложился к горлышку, чувствуя покалывание в растрескавшихся губах. Каждый по-своему сбегает от реальности. В такие моменты он начинал отплывать от времени, медленно теряясь в звеньях цепи собственных пространных мыслей, неосознанно переступая за грань. Было ли это долгожданное забытье? Сказать трудно. Как и понять, что он с таким упорством выискивал в монотонном холоде неприветливых стен. Во рту пересыхало, но Саске из какого-то глупого упрямства слегка сдвинулся с места только для того, чтобы дотянуться до пачки, выуживая из неё одну сигарету. Зажав фильтр губами, медленно подкурил. Он не любил бардак. А сейчас как-то плевать, куда стряхивать пепел. На себя, на пол… какая разница? В этих горячих глотках, под разрывающий вой внутри… он видел страх перед будущим. Учиха проникся этим чувством вновь, он знает, что это такое. Но не знает, как оставаться спокойным. Алкоголь обязательно в этом поможет…

***

Ещё никогда Наруто так отчаянно не цеплялся за ускользающий из онемевших пальцев лихорадочный сон. «Сашенька, просыпайся, нельзя же столько спать», — шепчет на ухо мама, аккуратно снимая с плеч тёплое одеяло. «Ну ма-ам», — звучит собственный, ещё не поломавшийся детский голос в голове. Затянутое дымкой видение с чёрными прорехами, но до того приятное, что застывшее в нерешительности, биться ему дальше или нет, сердце заколотилось. «Нельзя же столько спать. Да и папе помочь надо, поднимайся»… Мальчик недовольно нахмурился и надул губы, переворачиваясь на другой бок и из-под случайно приоткрывшихся век видя нежное лицо ставшего родным человека. По аккуратным скулам скользил золотистый утренний свет, плавно огибая утончённые черты лица. Он же отражался ещё большей нежностью во взгляде, чуть-чуть омрачённом напускным недовольством. «Ну ещё немножечко»… — сон почти пропал, но мальчик всё равно не желал вылезать из тёплой кровати. «Проснись!» Нежное материнское лицо ожесточилось, будто озверело, в ушах писком застрял озлобленный крик… Наруто резко дёрнулся, шумно хватая воздух ртом и распахивая глаза настолько широко, насколько позволяли будто сшитые острой нитью веки. Мутные очертания непонятного помещения от бьющегося болью о рёбра сердца начали смазываться, стекая куда-то вниз, в раскрывшую свою кривую пасть бездну. Уши заложило, но снова потерять сознание не позволил чей-то бормочущий голос. За него юноша и попытался зацепиться… — Der zehnte Oktober. Die Testperson zu Bewusstsein kam in 14:45[Десятое октября. Испытуемый пришёл в сознание в 14:45]. Звук. Тихий, царапающий, словно ручкой по бумаге. Узумаки судорожно цеплялся за любой шорох, приказывая себе находиться в сознании. Он тщетно попытался пошевелиться — тело отозвалось тянущей болью и ощущалось мешком с камнями. Кажется, он в сидячем положении. Кажется… Тридцать седьмой судорожно выдохнул, через какое-то время осознавая, что руки и ноги к чему-то прикованы. Подавлять бьющую в голову панику было сложно, особенно когда к ней начинала примешиваться подкатывающая к горлу тошнота. «Успокойся», — внутренне заговорил Наруто сам с собой, стараясь ровно дышать и попытаться открыть глаза ещё раз. Суть сказанного каким-то человеком дошла до мозга не сразу. Точнее, вообще не дошла, слух просто выловил слова, одно из которых ему знакомо, а следующее всего лишь схоже с русским. «Десятое октября», — с дрожащим болезненным смешком сверкнуло внутри. — «Мой день рождения. Надо же»… А чертовка Судьба знает толк в иронии, однако. В голове бились слова старшины о том, что, прежде чем паниковать, нужно сначала понять обстановку. Страх — твой злейший враг. Страха в реальности нет, это лишь твой выбор, твоя реакция. Он существует в твоём сознании тёмным монстром, не позволяющим адекватно реагировать на ситуации, а уж тем более принимать какие-то меры. Поэтому Наруто медленно открыл глаза, глубоко вдыхая. Тот человек, что расплывался чёрным пятном, встал, но этого парень уже не увидел, свешиваясь в сторону. По ощущениям, его желудок вывернуло наизнанку вместе со всем телом, только вот было бы чем выворачивать. — С добрым утром, — послышался чужой радушный голос с лёгким акцентом. — Вернее, уже день, но это не важно. Ты всё? По-видимому, давно затёкший позвоночник разжижало от резкой смены положения. Испытуемый склонился бы ещё сильнее, не будь закованы руки, и приходилось терпеть скручивающую боль от пустых позывов. Он скосил наполняющийся злостью взгляд и попытался выровнять спину обратно, когда тошнота сравнительно утихла. Картинка перед глазами медленно приобретала чёткость, наконец позволяя чёрному пятну образоваться в отдалённо человеческий силуэт. — Ну и что на этот раз? — непривычно жёстко спросил Наруто. Только хрип из пересохшего горла выдавал его состояние, из-за чего он приподнял подбородок и нахмурился. Взрослый мужчина задумчиво хмыкнул. — Мы недооценили советских солдат. Вы гораздо крепче, чем мы полагали. Выдержать такую дозу, да ещё и вторую… — Что на этот раз, я спрашиваю? — без доли тревоги. — Ты не переживай так, — издевательски растянул немец. — Я бы дал тебе плитку шоколада, как это делает доктор Менгеле со своими подопытными кроликами. Но это не в моих правилах, а ещё ты не ребёнок уже. Да и состояние, вижу, у тебя не очень хорошее… Подопытные. Менгеле. Узумаки широко распахнул глаза от просочившегося ядом осознания, к чему это всё ведёт. Сердце замерло от понимания, что зря оно забилось. Глупое, глупое сердце… А вдруг он уже мёртв, просто сейчас досматривает свой последний бред отжившего своё мозга?.. Почему тогда даже в загробном мире над его телом собираются измываться?.. Нет, образ немца и почти не расплывающегося кабинета донельзя реальный. Пальцы прикованных к подлокотникам рук сжали края. Наблюдая, как вся решительность и смелость этого юноши в глазах медленно сходит, мужчина покачал головой, зацокав языком и складывая руки на груди. — У меня в крови нет того, что у вас ценится, — тихо заговорил он сквозь удушающую боль от неровных толчков в груди. — Да? Доктора не обманешь. Чего он ждёт? К чему весь этот спектакль? Проверяет на прочность? Посеревшие глаза упёрлись в пол, а губы дёрнулись в попытке нервно улыбнуться. Ничего не вышло. Выживал на фронте, вырывался из плена, вытаскивал из зубов кровожадной смерти своих товарищей и доносил их до полевых госпиталей… и теперь так глупо подохнет?.. — Доктора жизнь спасают, — с тусклой улыбкой проговорил Наруто, поднимая горько смеющиеся глаза на немца. — А не отбирают её. Высокий русый мужчина хмыкнул, задумчиво поджав губы. С тихим расслабленным выдохом он ровной походкой прошёл куда-то за этот стул, предварительно похлопав юноше по плечу. — Да кого это волнует? Раскрытая пасть незамеченного до этого времени кольца звонко сомкнулась, фиксируя голову.

***

Бледные губы, испещрённые тонкими красноватыми полосками, искривились в усмешке. То ли горькая, то ли уставшая. Чёрт знает. Если он сам не мог разобраться в том, что у него на уме, то кто ещё? Верно, никто. В груди пылало уже порядком осточертевшее солнышко, а желанное в эти минуты помутнение слишком трезвого разума от почти выпитой бутылки всё не приходило. И это злило. И злит нас не то, что где-то что-то там, а то, что сейчас происходит на дне нашей извалявшейся в грязи души. Однако бегство от себя с помощью алкоголя — ещё не спасение. Оно лишь на время откладывает встречу с нашим отражением в зеркале, которое обязательно потом рассмеётся в лицо. Прохрипит, насмехаясь: какое же ты жалкое, жа-алкое ничто… От осознания собственной ничтожности протлевшее насквозь нутро начинало расползаться тлеющими по краям лоскутами. Саске тихо зарычал, рывком хватая несчастную бутылку, остатки в которой опалили и без того горящую грудь. Ровно через мгновение стеклянное тельце с силой бросилось на пол. Звякнуло, поблёскивающие осколки разлетелись в стороны, пахнуло терпким, а парень лишь сжался сильнее, обхватывая гудящую голову руками. В ушах всё ещё звенело, но Учиха с мрачным удовольствием понимал, что это не застывшее в воображении разбивающееся о твёрдый пол никчёмное стекло. Это его разлетающаяся на острейшие осколки жизнь. Такая же бесполезная. Где-то сбоку мелькнула серебристая тень, которую он выловил краем глаза из темноты коридора. — Иди отсюда, — подрагивающим голосом, но оттого не менее жёстко каркнул Учиха, прекрасно зная, что это не поможет. Знакомый маленький силуэт, конечно же, не собирался исчезать, хоть и был ненавязчив. А ещё он не кричал, не смеялся и не плакал. Не обдавал исполосованную душу горячим морозцем, как это делают ему подобные. Пальцы сжали длинные локоны, оттягивая их так, словно бы эта слабая боль вернёт ему ускользающий рассудок. Он попытался прислушаться к своим мыслям, но разбавленная крепким алкоголем каша вряд ли вообще походила на что-то адекватное. Поэтому Саске рывком поднялся по стене, сразу же отлипая от неё, и слегка вихляющей походкой дошёл до разбросанных тряпок, лавируя между осколками. Хотелось пнуть этот треклятый чемодан, однако он лишь присел на корточки, хватая первую попавшуюся рубашку и откидывая на диван. Можно считать, что вещи разбирает. Расфокусированный взгляд непонимающе упёрся вглубь, цепляясь за какую-то нить. Нахмурившись, Учиха потянулся за ней рукой, с трудом вытягивая из-под вещей синий кристаллик, сверкнувший неровными гранями на тусклом свечении из окна. Знакомый цвет… Внутри что-то дрогнуло, замерло, и в повисшей без вялого копошения тишине было слышно, как противно забилась каменная сердца твердь. Офицер поднял голову на окно над диваном, щурясь от светло-серого света, чувствуя что-то засвербевшее в груди. Это можно списать на алкоголь, но глаза снова опустились на камушек. Надо бы выкинуть его. Саске медленно поднялся, зажимая в ладони нить. «Вернись», — прошептала молчащая до этого серебристая тень, вынуждая Учиху скосить на неё взгляд и узнать того мальчишку с большими осознанными глазами. Эти наваждения были частыми гостями в его доме, в голове, но чтобы такие… — Иди. Отсюда. Разговаривать с галлюцинациями было для него в порядке вещей. И сейчас Учиха прожигал одну из самых странных взглядом, от чего та слишком реально пожала плечами и молчаливо сделала шаг назад, к двери. — Допился… — с каким-то оцепенением вслух озвучил он вывод. Однако в голове уже всё чаще мелькали откровенно бредовые мысли о том, что нужно вернуться, но… зачем? Что он сделает? Посмотрит на этого абсолютно чужого и безразличного ему человека? Вернёт этот кристаллик, который у того всё равно сразу же отберут? Он специально не спал все последние дни, расставляя печати уже на автомате, чтобы забыть, выскрести весь этот хлам из черепной коробки и просто перестать существовать на весь свой отпуск. «Тебе незачем возвращаться, кретин», — ядовито насмехался всё ещё трезвый разум. «Ты должен», — били набатом проснувшиеся тревожные чувства. Не его чувства. В безразличных ко всему чёрных глазах всё отчётливее читалась нарастающая тревога, помноженная на колючее раздражение. В сжимающейся в кулак ладони горячело чужой жизнью. Взгляд скользнул по медленно пятящемуся к двери силуэту, что просочился сквозь неё, оставляя в душе клокочущую злостью борьбу с самим собой. Это всё можно было бы как всегда заглушить сомнительной смесью из успокоительного и очередного спиртного яда, но желание сорваться с места перевалило за допустимое значение. И, постояв в ненормальном оцепенении ещё немного, Саске решительно направился к разбросанной чёрной оболочке убийцы…

***

Мама. Мамочка… Прости меня… Ты слышишь?.. Не вини меня, прошу. Наверное, это конец, мама. Если ты жива… нет, я уверен, вы с отцом живы… Передай ему, что я вас люблю. Он обязательно вернётся, я знаю, слышишь? Я… не хотел. Я так старался выживать, правда, но, кажется, не мы творцы наших судеб. Мы просто наблюдатели, мама. Хотя… знаешь что? Я не умру. Мне всё равно, я вернусь. Только дождись, мама… Кожу холодил скальпель, отвратительно медленно ползущий по щеке тупым ребром. Прикрытые дёргающимися веками глаза судорожно бегали под этим совсем не спасающим от реальности слоем. Не от страха, нет… — Счастливчик, — проворковал немец, вынуждая всё же посмотреть на него. — Тебя избрал Менгеле. Ты знаешь, что если он не ошибётся, то ты войдёшь в историю как один из лучших подопытных? А он никогда не ошибается. Совсем посеревшие глаза смотрели прямо. Смирившиеся. Наверное, Наруто снова бы повторил свою выходку с плевком в рожу, но этот человек не достоин даже такого. Человек? Хах, они называют славян недолюдьми. Кто же тогда они сами? Если судить по потерявшему удовлетворение от владения ситуацией лицу — несколько насмехающийся взгляд юноши мужчине совсем не понравился. «На мольбы надеялся, ублюдок?» — нервно посмеялось внутри. — Я бы мог не дезинфицировать скальпель, чтобы ты сгнил. Как мусорная крыса, — наигранно грустно вздохнул немец, жадно скользя взглядом то по орудию, то по спокойному лицу Узумаки. — Но мне приказали действовать по плану нашего любимого Палача, чтобы тебе было комфортнее. Ты же знаешь его методы? Голос становился всё тише, почти превращаясь в шёпот, что больше напоминал шипение и обжигал слух. Но парень не дрогнул. Бояться психа было выше его сил. Причём здесь Саске?.. Посчитав молчание предложением продолжить, он снова подал свой мерзкий голос: — Убить человека, но не рабочую силу. Он предпочитал затаптывать личность, превращая вас в покорных рабов без своей воли, мыслей… — ворковал мужчина, изредка проводя холодным лезвием по щеке и томно вздыхая, словно бы ему не терпелось приступить. В том, что психу нравилось это, будущий подопытный уже не сомневался, бездумно смотря вперёд и стараясь не слушать. — А знаешь, почему? Потому что он боится! — неожиданно громко вскрикнул он, — Боится убивать! Особенно таких малышей, как ты. Ему стра-а-ашно. Такая душка, не правда ли? Разве это палач?! Это я… Я-а-а должен. Быть. ПАЛАЧОМ! Узумаки думал, что повторно услышать лживое имя Учихи будет легко. Но это слово ласкало заходящееся сердце этим же скальпелем, заставляя горячую кровь растекаться по постепенно сдающему свои позиции измученному органу. Он даже не шелохнулся, смотря сквозь склонившегося и плотоядно заглядывающего в глаза немца. — Много болтаешь, — каким-то не своим безжизненным тоном произнёс Наруто. Удивляться своей реакции некогда. Считающий себя палачом замер. Даже его не шибко светлое лицо побелело, а зелёные глаза заблестели злостью. Не такой страшной. Саске пострашнее смотреть умеет. «Хах, даже сейчас о нём думаешь, придурок»… О, этот сладковатый запах смерти, отдающий не жжёным мясом и смрадом, а напоминающий медикаменты. Наверное, он бы не заметил никаких движений, если бы не загоревшаяся от самого настоящего незримого пламени щека. Из разошедшейся кожи моментально хлынуло кипятком крови, краснота которой отпечаталась на сетчатке. Или это в глазах темнеет от боли?.. — Доктор сейчас на обеде, уж очень устал ждать тебя. Но ты не бойся, он придёт и полечит… Стиснув зубы до скрежета и сжав руки в кулак настолько, насколько это позволяли кандалы, Узумаки одарил немца таким взглядом, что тот невольно залюбовался проделанной работой и сейчас раздумывал, а не слишком ли быстро он сделал порез? Надо исправить… — З-зачем это делать, если я всё равно пойду на оп-пыты? — щерясь, прошипел солдат, сдерживая порывы выгнуться. Он не увидит этого. Ни за что! — Как зачем? Доктор Менгеле должен знать, насколько хорош его избранник. — Тв-вари… Достаточно налюбовавшись, псих снова склонился над Наруто. Приторно-аккуратным движением отвратительно тёплых пальцев он за подбородок развернул лицо чуть боком к себе. Вырваться не выйдет. Смирись. — Ну-у… что поделать, — спокойно произнёс мужчина, вгоняя остриё под кожу и мучительно медленно распарывая её слегка расходящейся с первым порезом полосой. — Работа у нас такая. Мы служим родине… Вот теперь в глазах потемнело. Зато не видно его рожи… Боль накрывала волной тысячи раскалённых игл всё лицо, перекидываясь почему-то и на тело, покорно отзывающееся дрожью каждой клеточкой. Всё-таки вырвавшееся из занывшей от частых вдохов груди мычание обрадовало ублюдка, который, кажется, дочертил вторую полосу. Ощущения внезапно покинули его вместе с другими чувствами. Застыло. Ни звуков, ни света. Единственное, что Наруто мог услышать в этом душащем вакууме — тонкий звон. Звон чистой, невинной мечты, рушащейся под сочленением чуть выступающих от голода рёбер. Глухой удар отозвался едва слышимым писком. Веки медленно поднялись, глаза выловили в сюрреалистическом изображении реальности действительно скорбного Ангела, стоящего чуть поодаль, подобно зрителю. Выдавало его лишь удовлетворение представлением в жадных тёмных глазах. Опять на грани потери сознания от каких-то царапинок. И не отмахивайся низким болевым порогом и непонятной дрянью в организме, Узумаки. Ты просто слабак… По обнажённому торсу гуляет холод, что замечен был почему-то именно сейчас, наверное от того, что ощущения вернулись. Вместе с вернувшимся к щеке скальпелем. Лёгкий сквозняк остужает горячие стягивающие кожу потёки, неожиданно приятно покалывает пульсирующие полосы… … а он смотрел серыми, лишёнными чувств глазами на доктора, отвечающего тем же внимательным взглядом, пока острое лезвие плавно вгрызалось в податливую кожу. Где-то там, в агонии бьются приглушённые новой порцией боли мысли, но уже как-то плевать. Лишь собственный внутренний голос: «Я вынесу всё, мама. Только дождись меня, прошу». Кажется, кольцо разомкнули, а лицо поворачивают к себе другой стороной. Кажется, и так пылающие порезы ошпаривает холод спинки стула. Плевать…

***

— Мужики, Юрку повесили, — сдавленно прохрипел Киба. Он бы мог не говорить это, мог бы оставить пережёвывать просто наилучшую новость себе, но товарищи должны приготовиться к тому, что их неизбежно поджидает уже где-то за ближайшим углом, скаля свои кривые зубы. Вряд ли новый капо будет человеком. Особенно после причины публичной казни предыдущего. Группу он свою, дескать, жалел сильно. Чайные глаза шарили по застывшим заключённым, в чьих взглядах замерцал далеко не страх за свою обречённую шкуру. Их товарища, земляка… убили. Грязно повесили на потеху эсэсовцам и на скорбь его товарищам. А кривящиеся в ухмылках фашистские лица всё говорили: смотрите, что с людьми делает доброта! Самый старенький мужчина в их группе, поджимая губы, первым снял с головы полосатую шапку, прижимая ту к груди. За ним молча последовали и другие, бросив грязные лопаты на землю. И плевать, что немцы снуют. Близко всё равно не подойдут — в лагере вспыхнул эпидемией тиф. Температуры и облысения боятся, бедненькие. Киба судорожно выдохнул, оборачиваясь и тут же жалея о том, что сделал это. Первым шёл Ангел в белом халате, восторженно всплёскивая руками. Что-то интересное рассказывал двум солдатам, ведущим под руки Узумаки. Парень по собственному опыту знал, что за дерзость фашистам в карцер сажают на три дня, а наказание его друга растянулось на неделю, но увидеть это его разум точно не был готов. Собственные давно зажившие щёки противно зазудели, когда немигающие расширяющиеся глаза застыли на побледневшем лице с размазанной розоватым кровью. Зачем держать? Тридцать седьмой шёл ровно, не спотыкался. Неужели боятся, что измученный заключённый на последних силах кинется и вырвет кому-то глотку? А что, Киба в тот момент хотел… Лучше уж драться, пусть насмерть, чем хныкать и ныть. Ничем не отличающегося от стен Узумаки толкнули в толпу, вручив в руки лопату и сразу же брезгливо отходя в сторону. Киба не знал, что делать. Не знал, как реагировать, что говорить. Да и нужны ли слова человеку, которого выбрал сам Менгеле? Хлынувшие потоком боли воспоминания давили на грудь, его ведь тоже когда-то выбрали, и лицо изуродовано похоже той же рукой. Он Художником тогда назвался… Вовремя придя в себя, парень отогнал въевшиеся красными пятнами воспоминания и оцепенение, рванув к застывшему Наруто. — Эй… — тихо позвал он, пытаясь привлечь друга, нашедшего рыхлую сырую землю интересной. Глаза быстро бегали по тонким, но глубоким порезам на обеих щеках. Ровно по три, идеально схожи, буквально отражение. Никакой реакции. — Наруто, блин, вернись к нам, — также тихо пробормотал Киба, кладя руку на плечо, и слегка потряс его. Красный винкель вздрогнул, словно действительно был где-то не здесь, а губы по вызубренной привычке попытались приподняться, но острая боль подавила эту никому ненужную лживую эмоцию. Ведь пустые глаза смотрели прямо, будто не узнавали. — П-привет, — спустя время выдал Узумаки, вводя взволнованного друга в ступор. А немцы не обращали внимание на не работающих. Всё равно в крематорий скоро, пускай наобщаются, что ли. — Всё нормально, — припечатал Наруто, сжимая лопату. — Куда идти?

***

Учиха наивно полагал, что трёхчасовая тряска в поезде окажется самым непереносимым за этот промежуток времени. Однако его мысли сразу же развеяли подлетевшие к нему двое молодых солдат, обрадовавшись его возвращению так, словно он отсутствовал не несколько часов, а месяц, и вообще они соскучились. Отмахнуться от них было непросто, но, движимый непонятными ему ощущениями, офицер разогнал их, и теперь понятия не имел, что делать дальше. Он просто встал посреди лагерштрассе, бездумно вглядываясь в стремительно темнеющее серое небо. Казалось, оно больше никогда не расцветёт своей по-осеннему жемчужной синевой. Его огибали другие эсэсовцы; кто-то здоровался, кто-то спрашивал причину возвращения. Саске обходился лишь короткими фразами, даже не пытаясь вдуматься в смысл сказанного. Нужно было заставить ноги двигаться, что он сделал с усилием, просто шагая куда-то вперёд и не обращая внимания на непрекращающуюся работу. Странный взгляд цепко изучал дорогу, будто ноги готовы заплестись, хотя выпитое на голодный желудок уже давно выветрилось, пусть и мутило слегка. Он хотел понять, зачем вновь ступил на ненавистную улицу меж блоков, а не мог. И злился. До тех пор, пока ноги не принесли к очередному однотипному бараку, а глаза не запнулись о знакомое лицо… Сначала Саске показалось, что это бред уставшего разума, помноженный на возможный алкоголизм, но что-то в душе начало расползаться тлеющим пятном, когда чужой взор прошёл сквозь него и… не узнал. Просто не увидел. Время было безжалостно ко всем. То, что мы до хрипа доказываем себе, легко стирается картинами ставшего. А он просто стоял. Стоял и смотрел. Внезапно хлынувшая злость раздула тлеющее нечто в пожар, заставляя сорваться с места и подлететь к Наруто, за предплечье отдёргивая от работы. Как затащил за угол какого-то барака — не успел заметить. — Wer[Кто]?! — в голосе послышались несдерживаемые нотки рыка, а неизбежно заполняющиеся мглой глаза обжигающе скользили по полоскам. Узумаки отрешённо посмотрел в бледнеющее лицо, немного хмуря светлые брови, словно оно вроде бы и знакомое, да вспомнить вот его никак не может. Смены обстановки дезориентированный парень, кажется, тоже не понял. — Чего? — морщась, растянул он. Организм устал бороться с известной только одному «доктору» инъекцией. Организм хотел прекратить свою жизнедеятельность навсегда. Ожесточённые глаза напротив сверкнули лезвием скальпеля. Учиха, ощерившись, неосознанно натянул ворот полосатой рубашки на свой кулак, с силой впечатывая заключённого лопатками в холодную стену и не особо заботясь, что их кто-то там увидит. Сейчас этот факт воспринимался мозгом ненужным хламом. — Wer hat es getan[Кто это сделал]? — отчётливо, выделяя каждое слово, сквозь зубы прошипел Саске в измождённое лицо, отчего юноша почувствовал слабый запах спиртного. Этот взгляд больше не резал. Или просто уставшее сознание перестало воспринимать порезы как что-то опасное. — Саске, отстань, — еле волоча языком, вяло проговорил Наруто, неожиданно твёрдо упираясь ладонью в чужую грудь и отталкивая. — Я всё равно не понимаю, что ты там пролаял… Вспышка выжигающей всё на своём пути злости погасла. Сжатая до побелевших костяшек рука расслабилась, выпуская ткань. Эсэсовец ещё раз обвёл Узумаки незначащим ничего взглядом и с тихой, такой же пустой ухмылкой направился прочь. Насильно запертые до сего времени чувства дёрнули за оголившийся нерв, когда серые, наполняющиеся осознанием глаза смотрели вслед. Да… даже самое чистое небо рано или поздно затянет свинцом невыносимо тяжёлых туч.

***

Время. В последние дни оно стало так горячо ненавистным, что утихнувший было пожар грозился вот-вот испепелить то, что давно перестало существовать, задохнувшись однажды в дыме. Учиха напряжённо вглядывался в зажатый в руках исписанный лист, будто бы слепой взгляд сумел что-то выловить в этих ненастоящих записях. Глаза то и дело устремлялись на едва различающиеся в тусклом свете часы, маленькая стрелка которых медленно ползла к четырём ночи, по ниточке вытягивая струны нервов. Они натянулись до предела, опасно завибрировав и звоном предупреждая о скором неотвратимом разрыве, когда в дверь кабинета постучали. Выдох. — Входите. — Герр Учиха, вызывали? — слегка сонно, но с готовностью на подвиги выдал один из вошедших солдат. Второй, зевнув, тут же себя одёрнул, отдавая честь офицеру. — Да. Вы же знаете причину моего возвращения? — холодно поинтересовался Саске, рассеяно постучав ручкой по столу. — Никак нет. Но, наверное, это что-то очень важное, я правильно понимаю? Отложив листок и ручку в сторону, парень скучающе подпёр щеку кулаком. — Именно. Я получил некоторую информацию, что окажется очень полезной на восточном фронте. Сон с вошедших как рукой сняло. Пусть свет настольной лампы жутковато очерчивал лицо офицера, его вечно убийственный взгляд сейчас победно мерцал, дохнув в молодые, рвущиеся в бой души немцев уверенности в этом человеке. Мадара не ошибся, назвав его гордостью третьего рейха. — Ждём ваших указаний, — встрепенулся один из них. — Мне нужен номер 75037, — жёстко отдал приказ Учиха. — Приведите его ко мне. — Сюда? — вопросил второй. — Нет. В раздевалку. О какой раздевалке шла речь — вопросов не возникло. Эшелоны с новыми узниками сейчас пребывали гораздо реже из-за наступления Красной армии, так что порою пустеющая к ночи газовая камера могла послужить идеальным местом для допроса. А если его проводил сам Учиха… — Так точно! — И… приготовьте Циклон Б.

***

Расползающееся по блоку эхо от грохота распахнувшихся дверей ударило по мутному сознанию, так и не ушедшему даже в подобие дремоты, а участившийся пульс рассеял туманную дымку в голове. — Nummer 75037, — прогавкал вошедший солдат. — Auf den Ausgang[На выход]. Он, ещё слыша шуршащие шаги на улице, подозревал, что это по его душу, но списал на паранойю. Не ошибся… Страха снова не было, терять нечего. Потому, что мир уже рухнул, и его неровные обломки торчали из-под слоя пыли. Наруто поднялся, спрыгивая с нар и щурясь от слепящего света прожектора. Ноги прошило разрядом электричества, когда босые стопы ударились о жёсткий пол. Холод пополз по коже колючими мурашками, однако двигаться он отчего-то не собирался. Безразличный взгляд был приклеен к двум чёрным силуэтам, словно выползающим из темени барака, забавно очерченным белым по краям. За их спинами стлался то ли дым, то ли туман… — Schneller[Живо]! — рявкнул один из силуэтов, жестом подзывая к себе. И парень двинулся, будто заворожённый. Не слыша шёпота проснувшихся, не слыша собственного внутри. Было странно. Нет, было невыносимо осознавать, что чувств не осталось, что ему всё равно на то, что произойдёт дальше. Неужели какой-то Ангел Смерти с подопечным Художником сумели разрушить нерушимое, и он так позорно сдался? Как так?.. А он шагал босыми ногами, прямо как во сне: в пижаме, на свет, под неразборчивый шум, к нереально-реальному. Этот патокой затянувшийся момент разорвал резко надетый на голову мешок и грубый толчок в спину, выталкивающий на улицу. Щёки опалило болью, тело прошибло приближающимся к нулю холодом, камни врезались в стопы, но Наруто не издал ни звука, не дрогнул, выравниваясь и слепо ожидая, куда его поведут на этот раз. Его жёстко взяли под руки, молча разворачивая куда-то. Под тяжёлыми сапогами зашуршала земля, ноги норовились подкоситься сначала от острых камушков, потом от сырой ледяной травы; сквозь мелкие щёлки в ткани просачивался бледный свет. Юноша даже был благодарен за то, что ничего не видит. Так легче. Так на душе не остаётся действительно ничего.

***

Саске опустил голову, надеясь спрятаться за чёлкой от этого зеленоватого неживого освещения. Сложив руки на груди и подперев лопатками стену, он готов был съехать по ней вниз на истёртой смертниками кафель и просто завыть, но лицо осталось бесстрастным, а тело — бездвижным. С усилием отняв одну руку от груди, Учиха задрал рукав, отмечая, что время перевалило уже за четыре. Его начинала бить какая-то чуждая дрожь. Конечно, в газовой камере тепло не нужно. Или это не холод? Взгляд моментально метнулся к шумно раскрывшейся металлической двери, в проёме которой показались раззадоренные лица солдат и абсолютно несопротивляющееся тело. Тёмные брови сошлись над переносицей от их находчивости, но виду офицер не подал, кашлянув в кулак и отлипнув от стены. Он медленной поступью, словно подкрадываясь к своей жертве, подошёл к усаженному на бережно поставленный посередине стул заключённому, слегка нагибаясь к нему и рывком сдёргивая мешок с головы. Молодой солдат пихнул другого локтем, с улыбкой кивая на ещё одного присутствующего здесь, слившегося с окружением. Эсэсовец, опустив голову, сидел на лавочке в углу, в котором ещё лежали неразобранными вещи уже мёртвых людей. Время позднее, не постыдно случайно прикорнуть. — Was ist für ein Amateur[Это что за самодеятельность]? — с усмешкой проговорил Учиха, привлекая внимание расслабившихся немцев тряпичным мешком в руке. Те просто легкомысленно пожали плечами. Голос. Этот голос. Эта насмешливая интонация… Пустые до этого момента, глаза, капля за каплей, наполнялись ужасом, медленно скользя по сокрытой чёрным кителем груди, далее — слегка выступающему, дёргающемуся кадыку, по острому подбородку, останавливаясь на чёрных провалах. За рёбрами больно ухнуло, больнее, чем пульсирующие щёки, словно что-то оборвалось. Как же он ошибался, поверив в то, что лишился чувств… Отдающие червлёным серебром глаза смеялись, по их уголкам побежали мелкие морщинки, делая эту мраморную маску чуть живее, пока бледные губы растягивались в скоблящей улыбке. Впервые в жизни он костерил свою манеру сдирать с лиц людей маски. Иногда они оказываются намордниками. Саске, неопределённо хмыкнув, с непринуждённым видом разогнулся, глубоко вдыхая сыроватый воздух и жестом указывая солдатам на крышу. — Ich Geb Ihnen ein Zeichen, wann Zyklon B benutzt werden soll[Я подам знак, когда следует применить Циклон Б]. Больше голосов Наруто уже не слышал, как и захлопнувшейся где-то на приглушённом фоне двери. Он просто покорно сидел на стуле, смотря сквозь офицера, сквозь стену, зачем-то пытаясь представить, на что будет похожа его смерть. На газовую камеру, вот на что. Отравленное, вероятно, какими-то психоактивными веществами, маревное сознание не могло принять реальность, не хотело, не верило. А потом в нём вспыхнули эти жестокие глаза, которые всего несколько дней назад были другими, расставляя всё на свои места. Душа дрогнула и просто застыла в ожидании своей последней агонии. Замедлившее течение времени наваждение подкинуло лживое чувство, что его схватили за плечи, впиваясь в них пальцами, что в собственный лоб упёрся чужой, слишком горячий для его обладателя. Казалось, даже дыхание замедлилось. Да какая разница уже?.. — Наруто, — пробился тихий шёпот сквозь пелену затягивающей бездны. Тридцать седьмой резко вздрогнул, понимая, что плечи реально уже жжёт от того, насколько в них врезались пальцы. Он дёргано посмотрел в лишённые поблёскивающей стали глаза, чувствуя, как его словно окатили ледяной водой. — Наруто, — немного громче повторил Учиха, не отрываясь ото лба. — Прошу тебя… Делай всё так, как я говорю, слышишь?.. Едва собравшийся пазл реальности вновь начал расходиться трещинами подобно стеклу, когда он слышал не насмешливый, а будто умоляющий голос. И не верил. Опять наваждение, опять эти глупые игры разума. Может, что-нибудь новенькое уже, а?.. — Идиот, — гораздо жёстче прошипел Саске, сильнее впиваясь в костлявые плечи, не в силах сдерживать рвущуюся наружу губительную бурю. Именно эта, отличающаяся от уже притерпевшейся, боль привела в чувства Узумаки, отчего он неосознанно вскочил со стула. И без того большие глаза расширились от полного непонимания… ничего. — Что происходит?! — на нервах выпалил он, глядя на замершего напротив Учиху. — Заткнись, — зло зашипел Саске, кивая наверх и намекая, что там могут услышать. — Просто заткнись и делай то, что я говорю, придурок. Наруто смотрел в эти глаза с отчаянным блеском и постепенно понимал, к чему всё идёт. Липкий страх ожил заново, схватил за шею ледяными склизкими руками, мешая дышать, мешая мыслить. Ну, если это всё-таки та самая последняя агония, в которой мечется его погибающий под действием газа разум, то… пускай будет так. — Раздевайся. — Что?.. — Я сказал, раздевайся, — сдерживая рычание, повторил Душегуб. Привыкшее к холоду тело не хотело лишаться последнего спасения, но подрагивающие пальцы уже вынимали пуговицы из петелек. Учиха метнулся к дальнему углу, без особых эмоций валяя того эсэсовца на пол. — Что с н… …и слова камнями застряли в горле. Лимит шока на сегодня, казалось, был исчерпан, однако Саске быстро развеял это мнение, начиная стягивать с вырубленного или уже мёртвого немца форму. И всё бы ничего, если бы взгляд не приковало к точно таким же полосам на щеках, как у него самого… — Он мёртв?.. — неуверенно прохрипел парень, подрагивая от остужающего голый торс холода. — Нет, — сдавленное. — Но скоро будет. Учиха, бесстрастно оставив эсэсовца в одном нижнем белье под форму, подобрал вещи и поднялся, с жутковатым оскалом оборачиваясь на попятившегося назад заключённого. — Штаны тоже. — Нет… Офицер закатил глаза: — Я могу отвернуться. Наруто, твою мать, у нас мало времени. Смазано кивнув, тот с трудом не промахнулся мимо лавочки, не имея сил оторвать взгляда от исполосованного лица немца. Здравый смысл, уже не надеясь на адекватность разума, просто махнул рукой на прощание, и принимать вот такие картины реальности становилось легче. Если это, конечно, реальность. Раструсив оцепенение, Узумаки на автомате поймал кинутый ему ком из сероватой одежды, быстро стягивая с себя штаны и стыдливо прикрываясь. Учиха, краем глаза наблюдая за этим, хотел сказать что-то особенно едкое про то, что будь это не подставой, ему всё равно пришлось бы предстать нагим, но вместо этого выдал сухое: — Маршировать учили? — Учили, — буркнул Наруто, не решаясь надеть немецкую форму. Потом всё же переборол себя, да и холод уже начинал откровенно нагло кусаться. — Ты должен выйти отсюда и медленно пройти по дороге, — спокойно начал перечислять Саске, будто читал нудную лекцию, а не одевал эсэсовца в костюм с меткой для советских солдат. — Походка должна быть прямая, но спокойная. Ты понял? Он обернулся на застегнувшего китель парня, тянущегося за начищенными высокими сапогами и забывшего про портянки. Лицо его было таким же, как и тогда, днём, но оно даже лучше. Так у него, лишённого эмоций, меньше шансов привлечь внимание. Подобрав последний атрибут немецкой формы, Учиха тяжело выдохнул и поднялся. Он подошёл к полностью одевшемуся недонемцу, нехотя протягивая фуражку и заглядывая в непривычно для этого идиота серьёзные глаза: — Наруто, ты понял? — Да, — сухо отозвался он, сморгнув и натянув на голову треклятую фуражку покрепче. Ему приходилось так перевоплощаться однажды, но именно сейчас в душе скребло отчего-то невыносимо сильно. — Нам обоим конец, если… — Я знаю, — резко перебил его Узумаки, поднимая глаза. — Я знаю, что ты жертвуешь своей жизнью. Только вот зач… Теперь уже его перебили: — Моя прихоть. — Он даже светлый, как и я, — безжизненно усмехнулся Наруто. — А что с номером? — Набил. — А ты камикадзе… Саске не понял этого слова, но не стал придавать значения, переводя дыхание и готовясь к самому худшему. Пусть план его и казался безупречен, в каждой слаженной системе обязательно найдутся прорехи, поэтому лучше принять все варианты развития событий, чтобы потом было не так тяжело расплачиваться. И вины он за своё предательство не чувствовал. Лишь мрачное, мрачное удовольствие, текущее по венам сладким ядом… — Шарфом лицо закрой, — такой же безжизненный голос. — Я выйду через несколько минут. Теперь всё зависит от тебя. Губы растянула какая-то ненормальная улыбка от понимания того факта, на КОГО он рассчитывает. На этого малолетнего упрямца, который пороху не нюхал — глаза на лоб? Хотя… он же вроде солдат, на серьёзном задании поймали… Не важно. Уже не важно. Узумаки, скрыв лицо тёмным шарфом, кивнул и действительно выверенной прямой походкой направился на выход.

***

Притворяться фашистом, оказывается, не так уж и трудно, как он себе понапридумывал. Просто держать спину прямо, со сложенными за ней руками, и идти прогулочным шагом, как хозяин положения, по вылизанной светом прожекторов дороге. По которой его всего лишь двадцать минут назад вели босым на смерть… Он внутренне усмехнулся, осматривая сверлящим взглядом пустующую местность, как это делал Саске. Ни солдат, ни звуков… только шорох волочащихся по земле листьев да редкое погавкивание овчарок. Наруто сосредоточился на том тепле, что собиралось под этой отвратительной формой. Когда-то он проворачивал подобный трюк, и было даже в разы страшнее, хотя близко с немцами он в те дни так и не встретился. Да и, в общем-то, солдатские сапоги на голые ноги не надевал. И не шибко волновался о том, что совсем скоро ступни будут разбиты в кровь. Не привыкать. В выжженной эмоциями душе вновь забилась робкая надежда, более ощутимая теперь, греющая. То есть вот она, свобода? Неужели всё так просто? По взгляду этих чёрных глаз было понятно — их обладатель не верил в успех своего немыслимого плана. Значит, Узумаки будет верить за двоих. До конца. Он остановился, выдохнув сквозь ткань шарфа облачко пара и засмотревшись на то, как холодный воздух жадно поглощает это растворяющееся в нём тепло. При взгляде на бараки закопошились колючие мысли о том, что он оставляет товарищей. Где-то сбоку скрипнуло железной дверью, резанув по успокоившимся было нервам и стерев готовую разыграться не на шутку совесть. Слишком расслабленно вышедший оттуда Саске сразу же подкурил, отдавая приказ моментально оживившимся на крыше солдатам. Этого человека убьют. Из-за него, Наруто… Да, он немец, но разве он заслуживает… — Документы у тебя в кармане, отдашь их на посту после меня, — зашипел над ухом как-то быстро оказавшийся рядом Учиха, вытягивая юношу из мыслей. И те моментально оглохли в мандраже от упоминания об обратной дороге. — Не смей открывать рот, пока мы не окажемся за проволокой. Покажешь, что у тебя нет голоса. Понял? Он, чуть дрожа внутренне, почти незаметно кивнул, нащупывая в кармане документы, по-видимому, того немца, что вот-вот будет отравлен. Поравнявшись, они таким же размеренным шагом направились к посту рядом с опущенным полосатым шлагбаумом. Лица их ничего не выражали, лишь Наруто пытался посмеяться, когда офицер рассказывал что-то на своём родном языке. Понять бы ещё, что… — Jetzt genau in den Urlaub [Теперь точно в отпуск]? — несколько завистливо спросил солдат на посту, принимая документы обоих. — Ja. Напряжение забило уши пульсирующей ватой. Узумаки смотрел, как внимательно немец вглядывается в эти бумажки, а потом он резко поднял лицо, сощурившись то ли от сигаретного дыма, то ли… — Na, erfolgreiche Urlaub [Ну что, удачного отдыха], — неожиданно расслабленно вздохнул тот, скромно улыбаясь и протягивая документы обратно. — Danke [Спасибо], — буркнул Саске, забирая бумажки. — Johan, komm, was versteift[Йохан, пойдём, чего застыл]? Надо же, его Йоханом звали… В чёрных провалах отблесками прожекторов замерцало раздражение, разгоняющее оцепенение, и Наруто понял по кивку, что это призыв на выход. На выход… За проволоку. На… на свободу…