Мы свободны

«Du bist mir ans Herz gewachsen Wenn ich blute hast du Schmerzen Wir müssen uns kennen Ein Körper zwei Namen Nichts kann uns trennen Ein Zweileib im Samen Wenn du weinst geht es mir gut Die Hand deiner Angst füttert mein Blut Führe mich Halte mich Ich fühle dich» Fuhre Mich — Rammstein

«Ты врос в мое сердце, Если у меня идет кровь, боль испытываешь ты. Мы, должно быть, знакомы… Одно тело — два имени. Ничто не сможет нас разлучить, Ведь мы вышли с тобой из одного семени. Если ты плачешь, мне хорошо, Рука твоего страха кормит мою кровь. Веди меня, Держи меня. Я тебя чувствую.»

«Гитлерюгенд»

Пять лет до начала Великой Отечественной войны. Берлин. NaPola. Глаза. О, эти чёрные смеющиеся глаза… Он ненавидел своё отражение. Ещё немного, и маленькое зеркальце на узкой дверце выделенного шкафчика разразится режущим внутренности смехом, настолько отвратительным, что вот-вот разойдётся трещинами, вопьётся осколками в тело, вгоняя их всё глубже, глубже, до тех пор, пока не останется сил дышать, захлебнувшись в собственной крови. Саске тяжело выдохнул и зажмурился ненадолго, следом открывая глаза и промаргиваясь. Рука, дрогнув, потянулась к вороту выглаженной белой рубашки, подтягивая узел галстука. — Долго любоваться собой будешь, новенький? — усмехнулся дежурный, облокотившийся на косяк двери. — Одевайся быстрее, через восемь минут приветственная речь. От моментально накатившего раздражения внутри всё сковало и опасно задребезжало. Он так надеялся, что хотя бы сейчас глотнёт желанного одиночества в этой пока пустующей комнате с четырьмя двухъярусными кроватями, но, по-видимому, наедине с собой в ближайшие годы ему побыть больше не придётся. Учиха перевёл ничего не значащий взгляд на молодого паренька со светлыми зализанными волосами, не понимая причины его ухмылки. — Ну, долго тебя ждать? — Не жди. — А вдруг потеряешься? Мне же потом отчитываться за твоё отсутствие в первый же день. Хреново было настолько, что хотелось действительно потеряться в этой…школе. Издалека она похожа на большой замок — вестника далёкого прошлого, — где жили доблестные рыцари из сказок, защищающие своё государство, королей и всяких принцесс. До детской наивности абсурдно, а всё болезненно сжималось, наверное, потому что внутри это здание насквозь провоняло нацизмом, идеями избранности арийской расы и спартанскими условиями. Саске ничего не сказал, подхватывая выданную чёрную форму и надевая под чужим пристальным взором. На правом плече красовалась ярко-красная нашивка со свастикой. Он до последнего верил, что не наступит то время, когда она будет приковывать взгляд, вызывая ярое желание отрубить руку, чтобы никогда в жизни больше не видеть её на себе. А другие подростки гордились… — Я Хайнрих, — протянул ладонь парнишка, когда Учиха подошёл к выходу. Улыбка его была почти искренняя, будто тот был рад знакомству. Но нежелавший того знакомец видел, как в сероватых глазах поблёскивал откровенный смех и едкая зависть за то, что его пропихнули сюда «по блату». Он брезгливо обвёл взглядом так и зависшую в воздухе протянутую ладонь, обходя Хайнриха и выдавливая тихое: — Угу. Кажется, будет весело.

***

Барабанная дробь, торжественным эхом отлетающая от стенок огромного зала с высокими колоннами, стихла, и сотня молодых учеников села с позволения стоявшего у трибуны гауляйтера. Высокий, статный, со строгим лицом и надменными манерами, мужчина в желтовато-болотистой форме сжал руками края трибуны, скептически обводя взглядом новых учеников. За его спиной на стене, подобно иконе, возвышалось изображение с Адольфом Гитлером, грозно и одновременно поучающее глядящим на будущих гестаповцев. Под ним позолоченный гордый орёл держал свастику в своих когтистых лапах. К горлу подкатила тошнота. — Воспитанники, преподаватели, — высокопарно начал мужчина, приподнимая подбородок. — От всей души приветствую вас в связи с началом нашего нового года службы, осенью тысяча девятьсот тридцать шестого года. Хочу ещё раз особо подчеркнуть, обращаясь ко всем новым ученикам, что вы находитесь в учреждении, где подготовка воспитанников ни в коей мере не зависит от их происхождения. Саске всё же содрогнулся и тихо кашлянул, привлекая к себе внимание сидящих рядом юношей. Не зависит, как же. Он прекрасно помнил, как досконально вглядывались в цвет его глаз, волос, кожи, выискивая признаки арийской крови и не находя. Цвет, видите ли, не тот. Его могли бы не принять сюда с некоторыми отличиями от голубоглазой белой расы, но та самая кровь и должность его приёмного отца говорили сами за себя. Уже сейчас вслушиваться в наполненную гордостью за третий рейх речь совсем перехотелось. — Неважно, кто вы: крестьяне или сыновья фабрикантов. В этой школе вы все равны. Ибо ВЫ — будущая элита нашего тысячелетнего рейха. Повисла пауза, в которой воспитанники с замиранием сердца ждали продолжения речи, что уже в самом начале обучения была направлена на качественную промывку мозгов. Учиха, давно знакомый с этим дерьмом и слишком остро осознающий его назначение, даже почувствовал себя неловко посреди этого стада «элиты». Неужели он один? Совсем… один?.. — Историю творят мужчины, — скупо улыбнулся гауляйтер. — Мы же сделаем из вас мужчин. Мы о вас позаботимся, и будем обрабатывать сверкающий, но не отшлифованный алмаз внутри каждого из вас до тех пор, пока он не превратится в искрящийся бриллиант. Ведь когда мы одержим победу, нам потребуется множество гауляйтеров. Причём не для Каринтии или Мекленбурга… Я имею в виду гауляйтеров для Вашингтона, Москвы, Лондона и Капштадта. Поэтому не теряйте время! Закаляйте тело и дух! И будьте верными, надёжными товарищами! Мужчина спустился с порожка трибун, и все как один поднялись со своих мест, выпрямляясь по стойке. Саске слегка растерялся, дёргано оглядываясь и тоже вставая. Резко повысившийся голос врезался в уши, заставляя морщиться: — Нашему горячо любимому фюреру троекратное… — он снова сделал паузу, гордо поднимая лицо. — Зиг! «О нет»… Эхо сотен голосов ударили молотом по сознанию. Все присутствующие на этом чёртовом обряде посвящения рывком, почти синхронно подняли правую руку, громко выкрикивая: — Хайль! Пришлось повторять. Другого выбора нет. Нет, и никогда не было. Никогда. Никогда… — Зиг! — Хайль! — Зиг! — Хайль! Посекундно наполняющийся обречённостью взгляд цеплялся за висящие с потолков полотна цвета артериальной крови, что начинали медленно чернеть в таком желанном сейчас огне, который жестоко прожигал в них дыры. Кричащий об опасности разум начинал заполняться ненастоящим дымом, а Саске с ядовитым удовольствием ожидал, когда пламя перекинется на всех присутствующих здесь. На него самого… А в глазах «элиты» гордость. А в её глазах ликование. Конечно, ведь учиться здесь было заветной мечтой каждого немецкого подростка…

***

Пробиться сквозь толпу оживившихся людей, расталкивая их под возмущённые возгласы, вдохнуть воздух, чуть чище, чем там… Видение отпустило, иллюзорный запах дыма выветрился из головы, позволяя спасительному кислороду проникнуть в лёгкие. Гимн в честь фюрера и третьего рейха отнял последние силы стоять и желание существовать, поэтому Саске думал как можно быстрее добраться до комнаты, а вот судьба, похоже, так не думала. — Эй-эй, куда ты так спешишь? — насмешливо произнесли где-то сбоку, хватая парня под руку и останавливая. — Я перед тобой отчитываться должен? — огрызнулся Учиха, выдёргивая конечность. Дежурный, отчего-то надоедливой паутиной прилипший именно к нему, пробежался взглядом по толпе и продолжил: — Ну, вообще-то да. Но я поговорить хотел. — А нам есть о чём разговаривать? — вскинул брови Саске. — Красивая чёлка, — широко улыбнулся Хайнрих, заинтересованно разглядывая закрывающие половину лица пряди. — Покажи, что под ней. А вот и причина уже успевшей осточертеть ухмылки. Учиха некоторое время стоял не на шутку озадаченный, следом смерил парнишку долгим молчаливым взглядом и внезапно гортанно хохотнул. Разговаривать с этим возомнившим о себе, вероятно, достаточно много идиотом он и до этого не особо горел желанием, так теперь и вовсе, поэтому он развернулся к лестнице, уже делая шаг, но его вновь подхватывают за руку, воспользовавшись слабостью: — Покажи! — Руки убрал, — зашипел будущий гестаповец, когда его подтянули к себе. Он был вынужден признать, что в нынешнем ослабленном от нескольких бессонных ночей состоянии не мог дать достойный отпор тому, кто, кажется, для себя уже всё расставил. На них молчаливо косились другие ученики, проходя дальше по своим делам. В голове кольнуло, ослепив лишь на мгновение, и стоило зрению только вернуться, как к его лицу уже тянулась рука явно почувствовавшего преимущество на своей стороне Хайнриха. Саске рванул из неслабой хватки, что есть сил, отлетая спиной на какого-то совсем юного мальчишку, тихо ойкнувшего и попросившего быть осторожнее. Чёрные волосы разметались по лицу, и последним, что Учиха увидел перед вспышкой, опалившей разум болью, стали чужие расширяющиеся глаза. — Я не хочу учиться там. — Слишком поздно, я обо всём договорился, — бесстрастно проговорил Мадара, зажимая в руке розги. В последний год он не прибегал к такому методу воспитания, посчитав, что преемник достаточно взрослый, но всё равно периодически брал их в руки. Наверное, чтобы расшевелить память. Гулкий удар, казалось, давно окаменевшего сердца. И по запульсировавшей тверди потекла слишком горячая, слишком живая кровь, доказывая, что он не мёртв, что он здесь и он способен дышать. Течение людей замедлилось. Озлобленный, смеющийся взгляд вцепился в чужой растерянный, и только иногда протекающие между ними смазанные чёрные фигуры разрывали этот зрительный контакт. — Я. Не собираюсь. Служить. Рейху! — последнее слово вырвалось из груди едва ли не криком, а наполненные безысходной злостью глаза быстро бегали по приближающемуся мужчине, от которого в лицо бросало морозными волнами с иглами льда вместо снежных хлопьев. — Ты не смеешь подрывать мою репутацию! Я вырастил из тебя достойного арийца, и ты обязан стать настоящим мужчиной! Взмах рукой в порыве гнева на упёртого преемника вряд ли был направлен на увечья, но тугая нить случайно обожгла замёрзшее в том иллюзорном морозце лицо… Хайнрих молчал, как-то затравленно отводя взгляд от ещё незажившего, чудом уцелевшего глаза, который наискосок рассекала ровная тёмно-красная полоска. На тонких бледных губах медленно растягивался какой-то неживой, кровожадный оскал, и только лишь схвативший его за плечо мужчина остановил рывок вперёд, полный необъяснимой жажды оторвать от парня кусок мяса. — Первый день в академии, а уже лезешь в драку, — сурово произнёс он, сжимая пальцы на плече. — Но, зная Хайнриха, скажу вам, что расплачиваться будете вдвоём.

***

Уж на что-что, а на вылизывание и без того сверкающих полов всего этажа он не рассчитывал. Хотя это, судя по всему, было самым мягким наказанием за непослушание. Отделался Саске только к вечеру, с трудом находя нужную комнату, чтобы просто обессилено забраться на свою кровать и перестать существовать до следующего утра. — Ну ты даёшь! — встретил его чей-то только сломавшийся юношеский голос, стоило лишь открыть дверь. Он замер в проёме. — Накосячить в первый же день! — Зато этого выпендрёжника на место поставил, — раздалось уже более безразлично-задиристое. — Я ничего такого не сделал, — вымотано вымолвил главный герой того нелепого представления, проходя в комнату и минуя несколько пар глаз, забравшись на кровать. Другая под ней пустовала, но он отчего-то выбрал второй этаж. — Да ладно, ты вообще видел его лицо? В дальнейшее обсуждение дежурного с пробившей несколько потолков самооценкой он вслушиваться не стал, абстрагируясь от мира подушкой, в которую упёрся горящим лицом. Находиться не в одиночестве в комнатке, размером меньше, чем его у отчима, было непривычно, чужие голоса постепенно сваливались вместе с сознанием в пропасть, и лёгкое прикосновение к руке заставило вздрогнуть всем телом и поднять голову. Русый юноша едва не отскочил назад, но вовремя вспомнил о пирожном и протянул его насторожившемуся Учихе: — Ты чаепитие пропустил, — понятливо объяснил он. — Вот, мы для тебя еле-еле утащили. По-видимому, мучить воспитанников в первый же день не стали, устроив небольшой праздник, так сказать, напоследок. Чёрные глаза пробежались по койкам, по сидящим на них ребятам, вопреки сонному виду живо обсуждающим что-то перед отбоем, так как после него не стоит даже пытаться пискнуть, и вернулись обратно, на лицо парнишки. Тот уже выгнул бровь, молча ожидая хоть каких-нибудь ответных действий. — Спасибо, — забрал он сладкое угощенье, безразлично разглядывая в нём изюминки и мысленно рассуждая, сбагрить ли кому-нибудь это или съесть самому, чтобы не обижать лишний раз. — Я понимаю, иногда это тяжело, — нетвёрдо начал парень, вынуждая вновь взглянуть в слишком искренние для этого места глаза. — Но… не будь таким мрачным. Слишком чистые, как и улыбка, что растянула губы. Такими они и отпечатались в памяти, и сейчас смотрели в чёрные точно также, лишь страх перед расправой за неправильное в этих стенах мышление делал их какими-то другими. Какими, Саске так и не смог определить, безвольно стоя позади так называемых товарищей, один из которых толкнул юношу в плечо к стене. Он не смог пройти дальше, не смог ничего сделать. Только смотрел, как чужой кулак с разворота нанёс первый удар под рёбра, выбивая хриплый вяк из груди.

***

Босые ступни боязливо подёргивались на толстом льду, покрытом колючими снежными катышками. Преподаватель, сложив руки за поясницей, с надменной усмешкой разглядывал полуголых юношей в одной майке и трусах, которые неволею теснились и сжимались под натиском мороза всем своим существом. — Раздевайтесь, раздевайтесь. Какой-то парнишка неуверенно потянулся корпусом вперёд, заглядывая в широкую прорубь и дрожаще выдыхая пар. — Вернуться в строй! Это не для вас. Пока.

***

С каждым годом, месяцем, каждой неделей, днём… нарастало безразличие, посекундно набираясь свинцовой плотности. На ты обращаться с автоматами, гранатами, даже болевыми точками в свои неполные девятнадцать стало в порядке вещей. Здесь выдрессируют и пятилетнего ребёнка, внушив ему, кого нужно убивать и за что, даже если тот никогда не видел «противника», а также научат идеально говорить на его языке, чтобы приманить поближе для точного удара. Хотя, с русским Учиха ладил давно. Отчим так грезил его успешностью в академии, что всеми силами впихивал знания в ещё совсем юную голову, забитую абсолютно не его паршивыми мечтами. И даже не тем, чем обычно у подростков. Саске набрал горсть ледяной воды в ладони, с каким-то остервенением опуская в них лицо. Неизменная цель хоть и маячила на задворках пульсирующе-красным, но порой потухала под напором зомбирования от монотонных, трудных условий выживания, сродни с концлагерями. Осталось только лично удостовериться в этом. Он отнял руки от лица, упираясь ими в раковину и глядя себе в глаза. За окнами давно потемнело, и в приглушённом зеленоватом свету узенькой умывальной те казались слишком чёрными, непра-а-авильными для арийцев. Иногда ему даже хотелось поверить в это, как единственный спасительный островок, когда очередной «правильный» пытался что-то доказать, но был ли толк от этого? Ложь самому себе вскрывает глотку. Учиха вытряхнул из головы затяжные монологи, вспомнив о скором отбое, и равнодушно вышел из умывальника под странными взглядами, по-видимому, давно ожидающих своей очереди. Хах. Они всё ещё умеют считать время.

***

— Учиха Саске. Парень спокойно вышел из строя, ровной поступью подходя к проруби. Каждые два урока расстояние между ними увеличивалось на метр, и этот факт не вызывал в адаптированном к морозу теле ровным счётом ничего. Преподаватель, смерив его изучающим взглядом, сделал запись в тетради и кивком дал добро, после чего Учиха с таким же спокойствием избавился от сероватой тонкой куртёнки со штанами. Белёсость снега на этой полулесной территории обжигала сетчатку. — Снова в майке? — поинтересовался мужчина, поправляя круглые очки. — Да. — Ну, если тебя это как-то спасёт от холода… — Не спасёт. У второй дыры во льду уже давно не стояла подмога для ошалевших от ледяных ванн учеников, выкручивая тяжесть условий на максимум. Саске, глядя на преподавателя, вытянул зависшую над прорубью ногу… — Пошёл! … и топором вошёл в воду. Ледяная, она не имела сил ничего противопоставить бьющейся внутри горячечной пустоте, образовавшейся на старательно выжженных чувствах, беспомощно обнимая бледные острые плечи, рёбра, тело. Но ей стоило отдать должное — она замораживала время. Саске приоткрыл веки и загрёб рукой. Ещё раз. Внизу тёмно-синим отражением зияла глубокая пустота, создавая впечатление, что дна просто нет, и с каждым разом игнорировать это становилось всё сложнее и сложнее. Она звала, она тянула вниз… А за что он цепляется, собственно? Вон, даже протянутый подо льдом спасительный канат убрали. Зачем он плывёт?.. Преподаватель с прищуром поглядывал то на секундомер, то на мёрзлую корку пруда, постукивая по ней ногой. Надежды пересилить себя, пересилить систему, зависнув посередине пути словно в вакууме, разбились о тень, неохотно приобретающую облик сжимающего в руках колени человека. Тёмные длинные волосы выбились из аккуратного хвоста, плавными волнами раскрывая поворачивающееся родное лицо. ЕГО лицо. Лошадиная доза адреналина ударила в мозг, изо рта вырвались крупные пузыри воздуха, что размножились и поползли в разные стороны по корке льда. Саске агрессивно сцепил зубы, всплывая выше и вновь загребая…

***

Подкрадывающееся на носочках Рождество дышало в загривок приторным декабрьским карамельным и бисквитным запахом, сотрясая внутри каждого нетерпеливое ожидание чего-то. Этот запах отравлял свежими токсичными парами каждую клеточку тела. Да, праздники здесь были поистине красивыми, и мишура становилась отличной маскировкой для тщательно промасленных нацизмом стен. Не сказать, что ему было какое-то дело до плясок со сверкающими стеклянной хрупкостью игрушками над каждым окном, но поблёскивающий сталью взгляд становился изумлённо-матовым, когда Саске замедлял свой быстрый шаг по коридорам. То неуловимое и такое волнительное чувство не приходило, и от этого тонкие бледные губы кривились. В заполненной комнатушке было непривычно шумно. И душно. Лежащему на верхней кровати Учихе хотелось, чтобы тёпло-янтарный свет перестал выжигать ему глаза, пусть даже если он потеряет зрение. Всё здесь дышало этим праздником, в который воспитанники отдыхали от тяжёлых нагрузок и с официального позволения откровенно бездельничали. Галдёж по обе стороны выматывал скованные в собственноручных тисках нервы. Всё это чужое, всё это неправильно. Поддельно. — Та-а-к! — радостно воскликнул немного растрепанный преподаватель, ввалившийся в комнату с неплохим таким мешком. — Сегодня я буду вашим Николаусом*! «Только не снова»… Гомон усилился и резко стих, когда явно поддатый мужчина поднял указательный палец вверх и грозно помахал им. Его чуть расплывшееся лицо должного впечатления не произвело, но парни замолчали, усаживаясь по своим кроватям и всем телом подаваясь вперёд. Он запихнул руку в мешок, медлительно вытягивая из него коричневатую коробочку и кидая ехидные взгляды на восемь чужих. Пожалуй, единственное, что в этом цирке было интересного, так это то, как спокойно убивающие людей юнцы искренне радовались подаркам, заботливо завёрнутым во всевозможные цветастые и не очень обёртки их родителями. Саске тоже сел, с приклеенной усмешкой наблюдая за представлением. — Гёссе, — с прищуром прочитали на коробочке и подняли голову, выискивая вскочившего парня, после с похлопыванием по плечу вручая её едва не в припрыжку возвращающемуся на своё место. — Хартманн. Светловолосый с гордо поднятой головой и деланно-надменным взглядом зашагал к протянутому увесистому кульку, мол, а у меня больше. По комнате волной прокатился смех, когда следующий адресат получил коробок в два раза больше его какого-то там кулёчка. — Ланге… Захотелось исчезнуть до времени тишины с потрескиванием морозца за окном и обволакивающей тело темнотой. В ней было спокойнее. Одно радовало — до него очередь не дойдёт. — Учиха. Внутри что-то оборвалось, остро хлестнув по слуху. Кровь отлила от лица, делая его смертельно-белым, собираясь где-то в солнечном сплетении и глухо пульсируя. — Эй, Саске, — мужчина помахал ему сиротливым конвертиком, отчего парень медленно повернулся. Сердце забилось ледяным, когда он неосознанно спрыгнул с койки и растерянно взял конверт под тёпло-пьяным взглядом. Саске, отойдя подальше от этого праздника жизни, остановился, всматриваясь в своё имя на желтоватой бумаге. Уши забило плотным вакуумом, отдавая в виски тонким режущим писком. Предполагать не хотелось, поэтому неслушащиеся дрожащие пальцы с третьей попытки решительно распаковали, как оказалось, письмо. Чёрт, конечно же, это письмо. Что ещё может уместить в себе конверт? Он куснул губу и мельком глянул назад. Рослые юноши уже без стеснения облепили хохочущего преподавателя. Глаза вернулись и быстро забегали по сухому знакомому почерку, когда он набрался смелости развернуть клочок бумаги, и о как-то мгновенно замёршее дно некогда горячего нутра что-то с острым звоном вдребезги разлетелось. Что-то, бережно выстраиваемое годами. «Найди меня, если сможешь». Ватные ноги вывели его в тихий коридор. Или он просто оглох. Оледенелые эмоции всё-таки накрыли Учиху с головой. Из-под трещин лже-льда начала просачиваться кипящая жижа, когда он, упёршись рукой в раковину, жадно смотрел в зеркало. Тело забило крупным мандражем, вторая рука сжала несчастную бумагу в ничто, а Саске даже не заметил взбухнувших участков на ней, тяжело и хрипло дыша. — Найду, — беззвучно дёрнулись губы. И по ним стремительно побежала густая тёмно-алая струйка. Но чёрные глаза глядели точно в режущие провалы скалящегося двойника, пока тот не начал видоизменяться. Иссиня-чёрные волосы будто намокли, спутавшимися водорослями отрастая и обрамляя знакомое улыбающееся лицо старшего брата. — Найду! — крик разорвал тишину умывальной комнаты, а кулак с зажатым письмом с разворота врезался прямо в центр зеркала, обращая его в паззл из десятков острых треугольных частей, искажая ненавистное лицо. На истошный крик, кажется, сбежались люди. Хватали за руки, оттаскивая от рукомойника, а он вырывался, выгибая грудь, склабился в пустое изуродованное зеркало, из трещин которого густыми каплями вываливалась кровь. Найду…

Und wenn ich rede bist du still Du stirbst wenn ich es will

Ты молчишь, если я говорю, И ты умираешь, если я так хочу.

***

1943 год. Краков. Немцы — нация, по натуре своей, очень педантична, однако порой Саске, осознанно или нет, явно стремился вылезти из этих рамок. Сначала он запоздало вспомнил о том, что ночью, в общем-то, идёт комендантский час, поэтому пришлось вернуться за пропуском. Благо далеко не ушли. Ведь так у них заведено — будь ты хоть офицер СС, хоть простой смертный, тебя выловит патруль. А без документов и пропуска пинком на восстановление личности. Второй проблемой оказалось то, что Наруто был относительно при документах, но пропуска не имел, о чём тактично умолчал, не углядев в своей папке похожей бумажки. Хотелось просто вдохнуть сырой холодный воздух. Что всё ещё технически пленённый рядовой и сделал, нервно оглядываясь по сторонам. Никого. Лишь помаргивающие из-за голых изломанных веток едко-янтарные фонари. Когда Наруто впервые здесь оказался, то не успел или не смог ничего увидеть. Глаза на мгновение отошли от паралича и принялись цепко изучать незнакомую местность. Медленно проплывающие мимо отстроенные дома, тихий и отдалённых район оказались не такими враждебными, как парень себе понапридумывал, сидя в серых стенах странного убежища. Просто город. Просто в цепких лапах немцев. Липкая, опутывающая сердце тьма, пробирающая до костей днями назад, отпустила, внезапно принявшаяся тепло обнимать теперь рёбра. А Саске молчал. Или как всегда успел забыть о существовании нерадивого Узумаки. — Тебе опасно здесь находиться. Особенно рядом со мной, — без капли обнадёживания выронил офицер, отчего-то моментально решая опровергнуть выводы. — Я знаю. Снова тишина, шарканье и тихий напряжённый выдох. — Я могу вернуть тебя на родину. Почти. Там будет лучше. Свежий воздух пошёл на пользу напоённому дрёмой и алкоголем мозгу, и Учиха снова начал говорить свою никому ненужную правду. Хотя сейчас мог бы заткнуться. — Кому лучше? — Наруто резко повернулся, встречаясь с вполне ожидаемым острым взглядом. — Кому лучше, Саске?.. — Тебе, — осипшее. — А может тебе, м? — сохранять тишину становилось сложнее. Учиха пробежался малозначимым взглядом по готовому как всегда разораться парню и отвернулся, уткнувшись в прозрачное пространство впереди. Казалось, что они оба просто плывут в никуда, но ноги требовали движения, лишь бы не застрять снова в этом неподвижном времени. Разговаривать не хотелось, однако чужой взгляд уже сверлил второй висок. Или это похмелье… — А может мне. Говоривший тяжело выдохнул и опустил голову, пальцем стягивая с лица шарф. Он сам изъявил твёрдую готовность пройтись по улицам Кракова, а сейчас хотел как можно быстрее оказаться где-нибудь подальше и поглубже. Только вот деваться некуда, а прибегать к методам Саске побега от реальности Наруто ни морально, ни физически не был готов. — Ты только о себе думаешь, — совсем спокойно произнёс Наруто, косясь по сторонам. — О-о-о, да если бы я о себе думал, то вывел бы тебя за территорию и там оставил, — с неожиданной насмешливой надменностью выдал Саске. — Или… «Или» застряло в воздухе над их головами, когда Узумаки стрельнувшим взглядом заставил его замолчать. Учиха в порыве накатившей злости пнул какую-то брошенную невеждой бутылку, стеклянный звон которой весело раскатился по всей замершей улице, предварительно резанув по нервам и заставив его остановиться. Взгляд напоролся на три тёмные фигуры где-то впереди. — Зато сейчас у тебя больше проблем, и не так скучно жить вдали от фронта, — так себе достижение, но прозвучало оно с такой уверенностью, словно бывший военнопленный действительно верил в это. — Они сейчас не только у меня, — как заведённый протараторил Саске, ловя слепо шагающего дальше Узумаки за рукав чужого кителя и неотрывно смотря вперёд. Оттуда явно смотрели в ответ. — В смы… Остаток фразы был благополучно проглочен, когда опешивший Наруто заметил уже резво двигающиеся в их сторону фигуры. — Это то, о чём я думаю?.. — Да. — А они будут стрелять?.. — Будут… Он медленно повернулся к такому же застопорившемуся Саске, и тот покосился на него с тем же немым вопросом. Секундная заминка закончилась на кивке. — Halt[стоять]! — но было поздно. Двое рядовых помчались за мгновенно развернувшимися на сто восемьдесят и рванувшими нарушителями порядка, пока разожравшийся, судя по объёмам, офицер пытался взять разгон, попутно выкрикивая новые приказы и доставая револьвер из кобуры. Наруто уже и забыл, что такое бежать, сломя голову. Ноги несли застывшее на месяцы тело со всей жадностью до жизни, неимоверно ускоряясь на первом прогремевшем выстреле, что свистнул где-то сбоку. Не менее быстрые шаги уверяли в том, что Учиха бежал рядом, и пуля не задела его, но он всё-таки обернулся. Зря. Второй оглушающий хлопок, за руку схватили и его толкнули за угол, с лёгкостью вышвыривая сознание из тела, откликнувшееся на выстрел раньше последнего вязким страхом. Пришлось бежать по инерции. Осознавший это Саске, намеренно или нет, не стал обгонять белобрысого и держался ровно за спиной, каждый раз буквально швыряя его за предплечье на поворотах. К удивлению, парень быстро выравнивался. Автопилот Наруто выключился тогда, когда он начал судорожно оглядываться по сторонам, замечая плавное исчезновение освещения. Ему на подмену приходила выглядывающая из-за туч луна, что своим холодным светом оголяла клыки-обломки разрушенных зданий. Мозг отказывался работать, все силы уходили в ноги загнанного зайца, так как окоченевшие мышцы туго взвывали при каждом движении, не то, что от бега. Желудок скручивало болью, и не понять: страх от контрольных выстрелов или же как-то легко позабытая хворь. Пинком разуму послужил гавкающий выкрик где-то далеко позади, а потом его снова затащили в темноту, оказавшейся гуще уличной. — Саске? — пытаясь прийти в себя, тихо позвал парень, тут же почувствовав хлопнувшую его по губам холодную ладонь. Шаги приближались, ладонь на лице нервно сжималась, стягивая порезы. Наруто спиной ощутил быстро вздымающуюся грудь, хотя обрерштурмфюрер дышал практически беззвучно, и лишь после этого понял, что к чему. Расширяющийся взгляд метнулся вперёд, сначала спотыкаясь об провалившиеся вовнутрь и готовые в любую секунду рухнуть на них доски потолка, после замирая на заглядывающем в разбитое окно синевато-прозрачном свету. Ненадолго утихший ветер вяло колыхал невесомую паутину в углу, играя её стальными бликами. — Sind geflohen, die Mistkerl[скрылись, паршивцы]. Помноженные на три голоса, от которых их отделяла одна единственная стена с дырой вместо двери, вместе с новым выстрелом в воздух ошпарили заметавшееся сознание кипятком, вызывая перманентное желание зажмуриться и больше не открывать глаза. Никогда. Саске сжал его сильнее, будто бы Узумаки без него не знал, что шевелиться опасно для жизни обоих, с бездвижным вниманием смотря в гостеприимно приглашающий в дом проём. По огрызкам окна заскребли ветви дерева, раскачивающиеся по ветру и отбрасывающие свои изломанные тени на стены. — Lass uns gehen[идём]. Жалкие две минуты небыстро обнимающей улицу тишины показались вечностью, и только когда шаги совсем затихли, Учиха позволил себе выпустить едва не вывалившегося, струной натянутого солдата, шумно выдохнув. Он медленно осел по стене, свесив голову и руки с колен. Сбоку тихонько зашуршало, послышались чертыхания вперемешку со звоном обломков и тяжёлым дыханием, отчего Саске покосился на приземлившегося горе-солдата и сразу вернул поблёскивающий от луны взгляд в пыльный пол между расставленными ногами. Наруто как-то наплевать было на чистоту чужой немецкой формы, её ничто уже неспособно испачкать, а вот второй идиот, кажется, снова воинственно изменял своему чистоплюйству. Даже забавно стало: немец предпочёл не сверкать своей принадлежностью, спрятав её за обычным пальто, а русский активно старался слиться с окружением. А с каким окружением? С пустой улицей? Или с разрушенным когда-то домом, грозящимся похоронить их под обломками, судя по редкому натужному скрипу? Который внезапно повторился, только в этот раз низкий и чуть более уверенный, постепенно набираясь громкости. Окончательно унявший свой ударяющий в затылок пульс парень удивлённо обернулся на подрагивающий источник звука, отдалённо напоминающего смех, к своему сожалению понимая, что его тоже начинает разбирать. Саске разогнулся, уткнувшись затылком в обваленную стену, а скрипучее карканье медленно обращалось во что-то чистое. Или уже истеричное. Дум набралось с кубометр, если не с два, и разбираться с ними… некогда. Поди, разберись хоть с чем-то, когда тихо и беспощадно ненавидящий всё вокруг человек вдруг начинает искренне смеяться на пустом месте после смертельной пробежки, сидя посреди обломков разбомблённого когда-то района. А ему было так смешно с того, что он позволил сунуть нос на улицу, заведомо зная о последствиях, так смешно с такого нелепого и ребяческого побега от блюстителей порядка, являясь, по сути, таковым же. И смех оборвался выдохом, будто с плеч скатилось что-то странно тяжёлое, а яд замедленного действия ненадолго остановил свой ход по венам. Учиха повернулся, встречаясь с изумлённым взглядом Наруто, в который лунная синева, похоже, вдохнула жизнь обратно. Он мотнул головой и поджал губы, хватаясь за козырёк фуражки, чтобы в следующую секунду снять с чужой взъерошенной макушки и с отвращением откинуть её в сторону, выразив всё этим жестом. Кажется, с возвращением относительной безопасности опьянение последовало примеру и также вернулось в свои владения. Кажется, он не заметил, как ткнулся губами в край чужой верхней. Мыслей не было. Ничего не было, кроме этих прохладных губ, стойкого запаха явно не двухдневного запоя и грёбаных обломков в разверзнувшейся пустоте, таким тихим воем напоминающих собой прошлое. Наруто в этот раз решил не только растоптать мораль своим абсолютным бездействием, но и отложить сетование на потом, когда разум посетит хоть одна светлая мысль. Он подался вперёд, от незнания просто прижимаясь к губам своими. Было странно. Было спокойно. Было никак. Пока с потолка за стеной не упало что-то большое, заставив осознавших себя друг перед другом на коленях одновременно вздрогнуть. Саске выдохнул и упёрся лбом в чужой, вновь прикрывая веки и усиленно отпихивая взывания разума подальше от себя, стараясь не думать о том, что рядом с этим человеком внутри становилось не так пусто. Стрелки призрачных часов скандировали приближение к новой точке невозврата. — Давай ты возненавидишь и ударишь меня после того, как мы выберемся отсюда? — тихо проговорил он, получая в ответ лёгкую усмешку. — Это не самое страшное, что ты делал. Глаза сами собой раскрылись, устремляя взор на плечо под плотной чёрной тканью. Рука потянулась к нему, опускаясь поверх, и красные отравленные поезда под кожей возобновили свой ход с ускоренной силой, пробираясь в опьянённый мозг жгучим льдом мгновенной злости. — Это тоже, — запястье перехватили мёртвой хваткой, отводя руку от себя. Надо же, что это? Палач, или как там его, раскаивается? Наруто опешил от собственных же внезапно кислотных мыслей, сглатывая тугой ком в горле. Или так он отозвался на чужую, чувствующуюся даже в сбившемся дыхании злость? — У меня нет другого выбора, — сквозь зубы процедил Учиха, рывком выдёргивая конечность из цепких пальцев. Но её лишь сильнее сдавили. Узумаки отстранился и выпрямился, спокойно и одновременно жёстко глядя на нерешившегося поднимать глаза парня. Однако серьёзный подхрипловатый голос заставил прекратить прожигание ими груди: — Выбор есть всегда.