Мы свободны

«Ты за каждым углом, В крыльях бабочек, в кронах деревьев И дело тут вовсе не в знаках, заклятиях, зельях. Демоны ищут тепла и участья, Предаюсь огню, разрываюсь на части Оставляю ожоги и ноющие порезы Все равно, ты ранишь сильней, чем стекло и железо… Демоны ищут тепла и участья Предаюсь огню, разрываюсь на части… Милый, имя тебе легион. Ты одержим…» Flёur — Легион

Человек, пожалуй, создание очень непрочное, хрупкое. По сути своей, мясо, так небрежно надетое на позвоночник, которое содержит в себе спайку внутренних травм, заточённых в черепной коробке до самого её изгниения. К сожалению, так повелось, что принять этого человек не может. Не в силах просто сдаться, признать свою никчёмность и неспособность контролировать всё, веретеницы своей жизни. Именно поэтому он нередко застревает. И Наруто застрял. Многочасовая ходьба в никуда с прямой осанкой измотала протяжно воющий от непривычки позвоночник. Хотя, разве в этом был какой-то смысл? Он всё равно выглядел неуклюжим клоуном, напялив китель поверх свитера, ворот которого худо-бедно скрывал исполосованные щёки. Наверное, его должны были схватить ещё в первые часы побега от непонятно чего, но текущим ему навстречу прохожим, похоже, было плевать. Как и самому Узумаки. Он вылетел на улицу ранним утром, не сразу понимая, что проспал сутки. Вот так, с Учихой в руках, который безропотно прогнал его сразу, как только очнулся. Сейчас, наверное, уже перевалило за обед. Наруто мрачно усмехнулся, обходя косящуюся на него парочку, едва не врезавшись и не разорвав их сомкнутые на уровне груди руки. А на что он надеялся? Что он ещё ждал от этого человека? Благодарности? Вторая нервная усмешка содрогнула болящие рёбра. Те словно пошли волнами, отзываясь тягучим болезненным нытьём и угрожая превратиться из защиты лёгких в их верную убийцу. Что вообще можно ждать от человека, на чьей внутренней стороне плеча выше локтя мелкой латиницей было набито АВ?.. Вроде бы, такую наколку делали войскам вермахта и СС, если ему не изменяет память. Её он заметил, шьющим взглядом пришпиленный к стене. Иногда лучшее, что может сделать человек — это банально и честно сдаться. Остановиться. Сказать себе «Стоп. Всё. Хватит». Не зная, как разрешить ситуацию, мы начинаем бездумно выкладывать себя на полную, не заботясь о том, что силы на исходе, что подпитываться им…неоткуда. Слишком много пыли тревоги поднимается, слишком много хаотичных и ненужных телодвижений производится, а вот самое главное теряется. Осмысление. Мы собственноручно перекрываем себе обзор на ставшее, в тщетных попытках что-то исправить и не понимая, что дрожащие руки быстрее доломают то, что осталось. Хотя, смотреть на это ставшее тоже особо не хотелось. Сыгравший человеческий фактор толкнул его за ненормальным, невесть что преследующим немцем, привёл в его квартиру посреди осаженного нацистами города и радушно захлопнул за спиной дверь, отрезая всякие пути отступления. И что он теперь имеет? Поток людей-теней в серой вязкости осени будто бы разгонялся, гомон на разных языках бил по сознанию раскалённой плёткой, а слух зачем-то вылавливал гавкающие немецкие и приближенные к русским, польские слова. Теперь он имеет поросший колким инеем вакуум за грудной клеткой, горящие омерзением от самого себя губы и глухую пульсацию желания сбежать отсюда любым путём. Первым вариантом сонный разум любезно предоставил попытаться найти станцию, в упор игнорируя максимальную процентность поимки и последующей смерти. Проснувшись, ударил им же по дурной голове, как мешком с цементом, да так, что известь до сих пор поскрипывала на зубах. На что он рассчитывал, когда позорно бежал сюда из первого Аусшвица? Вопрос хороший. Ответ ещё лучше. Нужно только найти его. Серая дымка уставших глаз скользнула по потоку людей, тут и там норовящих столкнуть его с пешеходного моста прямо в Вислу. И никакая преграда в виде покрытого чёрным забора, по которому рука расслабленно-дёргано ползла, ему не поможет. А нависающее над оживлённой местностью громоздкое небо придавливало к земле, троекратно увеличивая шансы упасть если не в реку, то хотя бы на землю. Как же он ошибался, когда счёл свой побег незначительной, в сравнении с другими, страницей искажённой жизни, совершенно случайно ставшей отправной точкой в никуда. Прохожие начали заинтересованно-брезгливо заглядываться, как на прокажённого. От родины его отделяли энное количество часов в плацкарте, несколько государственных границ и фронтов или же месяцы на своих двоих, что казалось самым доступным, одновременно обрубая с плеча все робкие мысли о способах скорого возвращения домой. Прохожие начали скалить зубы. Округлённые шляпки поверх шикарно закрученных волос ярко контрастировали с кровящими зеленоватыми дёснами. Калейдоскоп невысоких, бледных отстроенных за несколько захваченных лет зданий раскинулся перед взором, стыдливо прикрываясь кривыми ветками сырых голых деревьев. Город не заканчивался. Люди не заканчивались. Боль не заканчивалась. Последняя тихо и вязко капала маслянистым под рёбрами, медленно растекаясь по внутренностям горячей смолой. Первый затягивал дальше в свою сердцевину, пугая здешними неизученными законами. А люди раскрыли чёрные пасти. Метание пространных мыслей ускорилось, те бились о череп изнутри больно и звонко, смазывая едва проглядывающуюся сквозь них реальность. Хотелось зажать голову руками, и те непроизвольно надавили на виски рёбрами ладоней. Наруто, запутавшись в себе, начал медленно оседать на корточки, а тени-люди громко то шипели, то по-вороньи каркали над ним. Серое вороньё заметалось над головой. Мысли пробили первую брешь, вытекая из-под хрупкой кости чёрной смолой, склеивая впившиеся в волосы пальцы, парень зажмурился. Костлявые цепкие лапки царапали кожу крючками-когтями, жёсткие затхлые перья били по сморщенному лицу, карканье смешалось в однотипный вакуумный писк… Наруто вздрогнул, дёргано выдыхая и распахивая глаза. Редкие люди водой огибали препятствие в виде застывшего человека, о чём-то незамысловато переговариваясь на польском, и не было в этих разговорах пугающего гнусавого прононса. По побледневшему лицу щекоткой стекла капля пота, и парень спешно стёр её рукавом, оглядываясь. Наверное, выглядел он измотано и испуганно, но относительно здоровым. Несвязный свод мыслей приобрел свою адекватность обратно, а Узумаки сглотнул и пошёл вперёд, к уходящей вверх просторной площади, внутренне отряхиваясь от наваждения. В плечо врезалось чьё-то чужое. — Извините, — нехотя выдавил он. Через секунду холод ошибки прошил позвоночник своими тонкими иголочками. Человек остановился, медленно оборачиваясь. Наруто шагнул в ускоренном темпе, но его резко схватили за предплечье: — Что ты ту робишь? — взволнованно забегали бледно-зелёные глаза молодого мужчины, возможно, даже парня. Холод испуга перекинулся с позвоночника и теперь засел под ложечкой. — Ихь верхе… — Ние притворяйся, я всё доскосконале слушал, — рука его сжалась, вынуждая Узумаки мельком глянуть вниз, а потом обратно в глаза. Опять бежать?.. Парень, заметив мелькнувший на лице испуг, понятливо отпустил руку, кашлянул в кулак и неловко отряхнул до черноты тёмно-бардовое пальто. Наруто не менее неловко смотрел на него, прикидывая в уме варианты развития событий. По всей видимости, перед ним стоял кое-как говорящий по-русски поляк. С минуту стоял, угловато озираясь по сторонам. — Скажешь? — Что сказать? — решил Наруто не строить из себя чистого немца с первоклассным акцентом и совсем не выделяющейся одеждой. Терять уже нечего. — Оказался ты ту як? — тихо переспросил парень. Недонемец только сейчас заметил ужасные круги под глазами. — Ну вот так, — выдал Узумаки как само собой разумеющееся, пожимая плечами и сомневаясь, что его понимают лучше, чем он этого человека. — Да, мне здесь нельзя находиться, я знаю. Какие-то мятные глаза снова забегали по одёжке парня: — Я могу чи помочь. Наруто тяжело вздохнул, не без труда пытаясь найти связь между кривыми русскими и просто созвучными словами. — Да чем ты мне помочь можешь? — невесёлая улыбка растянула губы. На светлом лице морщинкой меж рыжеватых бровей отразились такие же попытки. Неловкие паузы в кривом диалоге начинали нервно подёргивать верхнее веко. Парень провёл ладонью по рыжим, сырым от влажной погоды волосам, задумчиво оглядываясь назад. — Но́члег. О да, совсем не подозрительно. — Ещё один, — горькая усмешка. — Не нужно, спасибо. — А ты где идёшь? — после очередной паузы спросил парень. — Не «где», а «куда», — беззлобно его исправили, разворачиваясь на прежний маршрут и тише добавляя: — Домой.

***

О выступающий от скрюченного положения позвоночник билась тяжёлая струя воды из крана, отдавая вибрирующим эхом в пустоты лёгких. Тело крупно дрожало, но не от её холода, и пытаться понять, от чего именно, никто здесь не собирался. Саске обхватил руками тонкие голени, спрятав кипящую голову в коленях так, что мокрые волосы заслонили практически весь свет, отталкивающийся от белёсой плитки. Холодная вода постепенно заполняла ванную, обнимая сначала ягодицы и ступни, теперь же облюбовала впалый, подрагивающий от резкого дыхания живот, с каждым новым уровнем обещая заколачивать всё больше чувств своими ледяными засовами. Каждое новое утро он ждал, что тут кто-то проснётся трупом. Увы. Эта роль по стечению обстоятельств досталась теперь ему и только ему, хотя он едва-едва начал слабо верить, что жив. Сгусток мыслей обратился в невнятную горячую полужидкую массу, вопреки окружающему холоду омывающую каждую клеточку тела остаточным, мёртвенным теплом. Вода подобралась выше, слабыми волнами трогая грудь, и Учиха приподнял голову, разглядывая возвышающиеся над кромкой костистые колени. Внезапно расхотелось иметь возможность дышать. Поверхность воды пошла рябью, и на горле почувствовались костлявые пальцы, неровными движениями угрожая надавить на кадык. Саске усмехнулся, безучастно принимая очередную игру и выпрямляясь в ванной так, чтобы почти полностью уйти под воду. Неподвижные ранее глаза следили за тем, как проявлялись руки, а собравшиеся под застывшей спиной мелкие пузырьки воздуха выскальзывали из-под неё, щекоткой пробегаясь по дугам рёбер. Движения твари были нежны и ласковы, пальцы надавливали на кожу вокруг кадыка, маска её приобрела более-менее человеческие очертания. Учиха закрыл глаза, словно бы тонкая перегородка век могла уберечь от режущего белого света, и уберегла ведь, а чугунное днище ванной исподволь переставало ощущаться. И единственной связью с реальностью оставалась струя, заглушено бьющая по перепонкам сбоку, также предательски смазываясь. Пришлось приоткрыть веки. Нависающее лицо скалилось, расходящиеся от кранового водопада волны нещадными водными рывками искажали его, однако взгляд всё равно сумел выловить в маске мерзкий след на глазу, как напоминание о его беспомощности. Тварь начала наклоняться сильнее, и отросшие чёрные пряди входили в воду вместе с лицом, а потом кромка воды сомкнулась треском толстого слоя льда. Вода оледенела и посинела, снизу спину щекотала раскрывшая пасть синюшная пустота, зазывая своим безмолвным тёмным воем. Но было всё равно. Сознание привыкает к аллергену, если сталкивается с ним слишком часто. Какие-то обрывки фраз вяло атаковали смертельно уставший мозг, моля прийти в себя, очнуться, исправить… А что исправлять?.. Его собственное лицо приблизилось, жадно заглядывая в глаза так, словно ожидало ответа, руки сдавили горло чуть сильнее, чем прежде. И всё ещё не больно. Тот светлый человек…как же его имя… Саске посмотрел на плавно перекатывающуюся по внутреннему леденелому слою воду. …он поступил правильно. Тварь сверху перестала толкать вниз, медленно, язвительно-вопрошающе склоняя голову вбок. Поигрывающая на свету вода делала её белую кожу какой-то прозрачной, отражающей холодную синеву. Спасительный кислород заканчивался, и лёгкие уже настойчивее требовали вдохнуть в себя хоть что-то, чтобы тело могло либо продолжить своё безликое существование, либо умереть. Правильно ли? Правильно ли он сделал в их сложившейся, не сулящей ничего доброжелательного, ситуации, инфантильно выходя на открытую местность и предоставляя себя на ладони врагу? С кончика носа вверх устремились крохотные пузырьки. Вторым немым желанием возникло лишение зрения, чтобы не смотреть в эти ожидающие чего-то глаза. Чтобы не видеть ничего. Руки в то же мгновение заскользили к острым углам челюсти, большие пальцы, огладив плоские щёки и скулы, доползли до нижних век, взывая к инстинкту закрыть их. И надавили на глазные яблоки.

***

От ноября, завоевательно наступающего на пятки октября, Краков будто лихорадило. Серость наверху то рассеивалась, являя глазам отражающуюся в них глубокую синеву и позволяя какому-никакому бронзовому солнечному теплу лизнуть землю, то смыкалась обратно, вернув промозглую сырость и дрожь. Неминуемо близился вечер. Собственно, самого Наруто тоже начинало лихорадить. С суток ли на полу, с ночи ли в заброшенном доме — разбираться он не стал, досадно принимая точащую нёбо простуду. Вырвавшись из полумесячного липкого сна, Узумаки начал удивительно трезво рассуждать, только вот любые прескверные мысли так или иначе возвращались к человеку, которого хотелось выкинуть из головы, и как можно быстрее. Шагая по поредевшему району с зубастыми разрушенными домами, он снова и снова возвращался к прозрачно-синему воспоминанию, старательно тянущему что-то внутри по ниточке, но не собирающемуся позволять сшить свои обрывки обратно. Того странного поляка, понятливо кивнувшего и предупредившего о патруле, Наруто всё же послушал, сворачивая с широкого моста в другую сторону. Сейчас же он сидел на какой-то сиротливой скамейке у газетного закутка. Пританцовывающая от холода продавщица всё время на него косилась, однако совсем недавно собрала всю свежую печать и исчезла по наступлению вечера, и парень остался совсем один, спрятавшись от патрульных в составленных плотным квадратом домах. В этот раз ему удалось разглядеть Краков. Живой город, сверкающие окна, нетронутые крыши ренессансных домов, живописные даже поздней осенью мостовые. Повсюду улыбающиеся люди в приличной одежде, словно войны здесь и не было. Словно её вообще нигде не было. Город уцелел, в отличие от Варшавы или Львова, потому что никто не собирался уничтожать его. Потому что он стал столицей Генерал-губернаторства под эгидой нацисткой Германии, и должен был обеспечивать Третий Рейх сельскохозяйственной продукцией и лёгкой промышленностью. Немцам попросту невыгодно было стирать Краков с лица Земли с его инфраструктурой. Наруто тяжело вздохнул, спрятав озябшие руки в неудобные карманы, и вырулил на широкую улицу, украдкой разглядывая здешнюю архитектуру. После проволоки, обваливающегося кирпича и смрада, следом серости воющих одиночеством стен — это место казалось старинным и… благородным? Ну, если не вдумываться о том, что его активно расчищают от евреев, сгоняемых в гетто и по концлагерям. А так, в принципе, не грех и залюбоваться. В последнее время искусство огораживать себя от мыслей начинало ему поддаваться. Внутри настойчиво билось чувство: это не он. Это не его, Наруто, мысли. Неужели Учиха так сильно повлиял, заразил своим рептильим хладнокровием или недра обзавелась привычкой каменеть каждый раз в критических ситуациях, являя в себе будто второе лико? В любом случае, идти было некуда, а вариант вернуться не рассматривался ни под каким углом. Сосуществовать рядом с кислотным человеком у него больше не осталось сил, защита обратилась в решето, прожжённое ядом, и теперь остатки того грозились расплавить радушно подставленную кожу. Узумаки затормозил, опуская взгляд. Глаза вперились в подрагивающее от ветра отражение под ногами, цепляясь за чёрный крест под горлом. Парень тряхнул головой и резко наступил на лужу сапогом, разбрызгивая ошмётки своего нелепого клона по сторонам, двинувшись дальше. Кислотные люди съедят себя сами. Из здания спешно вышел тот самый рыжий паренёк, бросив закрывающему за ним что-то по-немецки с вынужденной улыбкой, и пошёл навстречу, не сразу замечая нахмурившегося Наруто. Он сбавил шаг, зажав какие-то бумаги подмышкой, и вновь остановился напротив этого русского. — Ты что, преследуешь меня? Он мотнул головой и указал пальцем на зажатые документы: — А ты так и ние нашёл дом? — Как видишь, — вздохнул Наруто. Встретившись с не очень понимающим взглядом, вздохнул ещё раз: — Нет. Судьба порой просто поражала своей ироничностью. — Мои́ нашёл, — спокойно произнёс рыжеволосый, выдыхая пар. — Почти. Очень поражала. — Снова предложишь мне временное убежище? — Я ние желаю чи зла, — поравнялся парень с замедлившимся Узумаки. Перспектива бесконечно блуждать по улицам в поисках очередной беды на свой зад не особо радовала, как и добровольно сдаться поляку, неплохо так говорящему на немецком. Впрочем, было уже всё равно. Скитаться — так скитаться по крупному. — Ну, раз не немец, то поляк, — беззаботно выдохнул Наруто, оставив в воздухе непроизнесённое «убьёт» под неодобрительный и непонимающий взгляд.

***

Одуряющая боль пронзила сначала мозг, а потом пустила свои острые стрелы в каждый шейный позвонок, отчего Саске выгнулся до хруста в костях, раскрывая рот. Крупные пузыри рванули вверх беспомощным и беззвучным криком, а пальцы всё сильнее и сильнее давили, что, кажется, по уголкам глаз потекло что-то горячее и вязкое, следом растворяясь в холоде. Вода, деликатно пропустив воздух вперёд, изменила свой настрой и хлынула в горло мощным раздирающим потоком, забивая дыхательные пути и заставляя задрожавшие руки крепко вцепиться в чужие, но те лишь жалко махнули сквозь пустую водную толщу. Учиха, добротно стукнувшись затылком о дно ванной, вынырнул, тут же сгибаясь. Громкий вдох через рот отозвался бульканьем в груди, и парень схватился за бортик нелепо скользнувшей по нему ладонью, свешиваясь корпусом и откашливаясь от воды. Не помогало… Пришлось выбраться из, как оказалось, смертельной чугунной чаши, мокрые ноги подкосились, из-за чего колени жёстко врезались в кафель. Саске, упираясь в пол не держащими тело руками, вновь согнулся. Соскрёбывающая непредназначенную слизистую будто лезвиями, жидкость наконец-то поддалась, выливаясь с приоткрытых губ нетолстой струёй вперемешку с надрывистым кашлем.

***

Всю свою грёбаную гнилую жизнь он старательно обрубал любые красноватые нити чувств, а их распушённые беспомощные концы выжигал чернильным пламенем, чтобы те, избавь боже, не посмели срастись обратно, дрогнуть, когда рука прерывает очередную жизнь. Подписью, безмолвным взмахом, приказом, словами… пулей. Что же теперь стало? Теперь он зажимает в этой самой руке всё ещё будто живой талисман, в который раз силясь выкинуть в окно и не находясь на это с силами. Теперь он… «Признайся же себе, ну». … теперь он бои-и-тся. И чего же? Того, что какой-то там советский солдатик сейчас попадётся и, в лучшем случае, вернётся к своим товарищам, за которых он так натурально переживал. В лучшем, если рассматривать это под углом «будет жить». Саске закрыл глаза и сжал стекляшку в кулаке, сидя сбитыми коленями на кровати и нависая таким образом над подоконником. Сырое полуголое тело теперь более ополчёно реагировало на рвущийся из окна в объятия вечерний холод, тугие мышцы живота выпирали из-под кожи при глубоком нервном дыхании. Так и воспаление лёгких получить недолго. Где-то сзади привычно шептала уродливая костлявая тварь, что его оставили, убежали при первой же возможности, а доказывать своему больному плоду воображения, что он сам его прогнал, Учиха не стал. Вместо этого парень отлип от окна, потеряв всякую надежду выхолодить из себя надоедливые гнетущие мысли, и метнулся к шкафу. Талисман утонул в черноте кармана вычищенного офицерского кителя, а саму плотную тряпку раздражённо сдёрнули с вешалки, кидая на кровать, всё ещё попахивающую разлитым недавно спиртным. Или повторно. Нет, он не подохнет, пока не получит свою злосчастную стекляшку обратно, не-ет…

***

Облачить себя в клятую чёрную шкуру обратно, сквозняком вылететь на улицу и затормозить только приблизительно через двадцать минут быстрой ходьбы непонятно куда. Плащ поверх кителя развевался по ветру сожженными крыльями мотылька. Саске оглянулся, с глубоким вдохом скользя взглядом по строго геометрическому ландшафту небольшой торговой площади, по которой тот же ветер с одиноким скребущим шелестом возил иссохшие покоричневевшие листья. Плотно составленные высокие здания мыльного цвета пронзали нависший вечерний грязно-медный небосвод своими заострёнными точёными куполами. Он понятия не имел, в какую сторону подался Узумаки, чтобы податься вслед за ним и успеть перехватить раньше кого-то другого. Краков — город большой, и за несколько часов можно было уйти слишком далеко. Взгляд зацепился за выстроенную по четверо толпу людей, ведомую немецкими вооружёнными марширующими солдатами, и сыпучая, мягкая извёстка внутри взмыла вверх. Глаза, вмиг став матовыми, заметались по полсотни бредущих вслед за нелёгкой судьбой, судорожно выискивая одного единственного и расширяясь от осознания того, как они боялись найти. Мягкость извести врезалась в лёгкие острым песком. Саске мотнул головой и проморгался, отгоняя от себя неприятные мысли, тянущие свои чёрные дымные щупальца к неожиданно гулко заколотившейся мышце. Попытаться вернуть их в строй оказалось не очень-то уж сложно: просто идти дальше, заполнить лёгкие никотином и заняться игнорированием взглядов проходящих девушек. Их, помимо статуса офицера СС, также привлекала серебристая нашивка на груди, доставшаяся Учихе «за храбрость». Чаще всего за неё драли задницу юноши с бурлящей кровью, зная, что если не вышел лицом — то это тебе точно поможет завладеть вниманием женского пола. Саске же на тот момент просто надеялся сдохнуть от разорвавшейся в руках гранаты, которой было велено перекидываться двоим случайным парням, сидящих в ямах. Пользоваться помощью даже доверенных людей было слишком опасно, поэтому пришлось надеяться на собственную условную выносливость и на осторожность советского солдата, желательно не задумываясь о том, сколько времени может уйти на его поиски. Если всё ещё имело смысл его искать. Чтобы найти полоумного придурка — нужно думать как полоумный придурок. — Ну… это я умею…

***

Парень всерьёз не желал ничего плохого этому крайне странному русскому, однако совсем не подозревал, что тот согласится на спонтанное предложение. Было в нём что-то отчаявшееся, позволившее ступить за порог чужой небольшой квартиры по наступлению темноты. Мятные глаза проводили меланхолично снимающего с себя чужой китель, не первый раз споткнувшись о теперь нескрываемые воротом порезы. А когда задравшийся рукав явил взгляду пять выбитых цифр — всё встало на свои места. Почти всё. Наруто, заметив взор, поспешил спрятать метку вязаной серой тканью и привлечь внимание вымученной улыбкой. Глупо. На лице метка ещё краше. Но незнакомец не стал разглядывать, молча провожая на залитую тёплым приглушённым светом кухоньку. Всё повторяется. Снова. И снова. У жизни закончилась киноплёнка, и теперь новые кадры калькой наслаиваются на предыдущие. — Моё имя Гаара, — подал голос рыжий, садясь по другую сторону стола. — На… Узумаки запнулся. Так его называли только двое. Один из них сейчас пытается не умереть ни морально, ни физически, а второй будто старался провернуть обратное уже с беглецом. И, возможно, с собой. — Саша, — сразу же исправился он, потупив в пол тусклый взгляд. Настоящее имя завибрировало в лёгких и лизнуло их приятным теплом. В повисшей, не отдающей сконфуженностью тишине Наруто задумался о новом случайном знакомом. Лицо его по бледности смело могло соревноваться с другим, как и бесстрастностью, только хищности в нём не присутствовало. Скорее глухое бессонное одиночество и отчуждённость. Случайном. Хах. А случайном ли? Сложно было понять: сука-судьба таким замысловатым образом откупалась за свои кульбиты, проверяла парня на твердолобость или же вовсе приманивала к себе поближе, чтобы было удобнее нанести очередной удар. Впрочем, неважно всё это было. Ранняя глупая смерть, — если таковая поджидала за углом, а она поджидала, — лучше позорной жизни. Корить себя за бездействие, когда где-то далеко его соотечественники бьются за родину, сил не оставалось. Не проще ли тогда сдаться алкающей Костлявой без боя, чтобы больше не наблюдать со стороны за своим погружением в трясину? — Из какого? — распугал свод тяжёлых мыслей Гаара, уставший пытаться всмотреться в разного сорта эмоции. — М? — сразу подняли голову, замечая кивок на покоящуюся на столе руку. — А. Ну, какой тут ближе всего? —тягостная усмешка. Говорить об этом почему-то было слишком легко. До дробящихся изнутри костей легко. Рыжеволосый вновь понятливо кивнул, переваривая полученную информацию, словно она ему что-то даст. Хотя даст она ой как много чего… Страх за жизнь, не за свою, внезапно атаковал неразумный мозг холодом упрёка, что засел в трахее тугим комом. Тот опасно разбух, растягивая и в то же время сковывая хрупкие стенки, мешая протолкнуть воздух внутрь. Тупая боль осознания налила лоб горячей тяжестью, а глаза расширились. Что же он делает… — Я… — выдавил Наруто, резво поднимаясь, — пойду. Спасибо. От резкого движения боль молниеносно перекочевала из головы в левую грудину, раскалённой булавкой прошивая дрогнувшую мышцу до самой лопатки. Ноги подкосились, роняя тело обмякшим кулем обратно на заскрипевший по половицам стул. Парень шокировано попытался втянуть в себя воздух, но острая игла защёлкнулась в ушке, приколов обезумевший орган к лопатке. Гаара, успевший смириться с весьма разумным в такой ситуации решением, наблюдал за неестественным во здравии поведением, хоть и лицо гостя оставалось относительно спокойным. Помогать не поспешил, то ли не горя желанием, то ли высматривая уместность этой помощи.

***

В противно пересохшем рту поселилась липкая горечь табака, собравшаяся в нём за весь день. Саске, сидя на лавочке, согнулся и уронил горящее температурой лицо в ледяные руки, упёртые в расставленные колени. С наступлением темноты и комендантского часа улица опустела, и можно было позволить себе такой вот способ выхода эмоциям. Хотя каким? Как бы он ни пытался распробовать хоть одно чувство, те с шорохом покорёженных листьев ускользали прочь, и приходилось улавливать один лишь их низкий регистр. Они всё равно не знали друг о друге ничего, были друг другу никем. Так зачем же изжигать свои фибры ненужными никому сожалениями? — Ваш пропуск, оберштурмфюрер. Учиха вздрогнул, за потугами хоть что-то понять совсем не заметив, как к нему подошёл молодой офицер. Он не стал разглядывать его лицо, просто полез по глубоким карманам, одной рукой натыкаясь на чужую стекляшку, а другой на документы. Что-то вспыхнуло в тот момент. Тело хотело рвануть прочь, как в прошлый раз, но Саске подцепил нужную бумажку пальцами, молча протягивая её рядовому офицеру. Тот, с прищуром отсканировав информацию под не очень-то хорошим фонарным освещением, кивнул и протянул её обратно. — Что-то не так, герр Учиха? — любезно заметил молодой мужчина, не удостоившись даже взгляда. — Вам плохо? — Нет, — хрипло каркнули ему. — Хорошего вечера. Саске бы поблагодарил его за понятливость, если бы оторвавшийся от нёба язык не прирос к нему обратно. Тишина вновь обняла за плечи. А что, если он опоздал?..

***

Гаара смотрел в лоб Узумаки. Узумаки упрямо разглядывал Гаару. Уже без былой враждебности, конечно, однако недоверие всё равно царапало череп изнутри. Этот парень вполне может донести на него завтрашним днём, наверняка ещё и получив за свой донос нехилую награду. Радовало только то, что он пока не спешил ставить на уши фашистских псов, ждущих свежего мяса. Значит, будет время скрыться, коли уж раньше подумать он не мог. Рыжий, не менее огорошенный этой крайне странной ситуацией, попытался накормить бывшего заключённого, на что тот усиленно мотал головой. Желудок хоть и был пуст, но есть не хотелось. В конечном итоге Узумаки сдался под его напором и принял мягкий, ещё пахнущий выпечкой хлеб, от которого Гааре пришлось оторвать кусочек и показательно съесть, мол, вот, смотри, дурачок, не отравленный. От тихих расспросов по поводу концлагеря гость, подозрительно званый, всячески морозился, обходясь короткими фразами, и давил вежливую улыбку, что получалась слишком кислой. Сложно верить в людей, когда ты находишься в осаженном врагом городе, сдавшемся ему через несколько дней наступления. Не может Судьба вот так вот просто подкидывать ему что-то светлое и чистое, показав свою истинную сущность во всей красе. Не может она изменить поляков, ненавидящих русских всей своей душой. — Чи точно ние нужна верхняя куртка? Чудо, что чи ние зауважич. — Да что я, сирота вам, что ли?! Ладонь хлопнула по небольшому столику в гостиной, освещённой тусклым светильником, и чашка с крепким кофе на дне звякнула ложкой. Наруто поперхнулся собственными словами, шмыгая забитым носом и сникая. Тёплый свитер почти ненавязчиво напоминал, почему он сейчас греет грудь, а не полосатая негреющая роба. Гаара вздохнул, пожимая плечами и отправляясь на кухню за новой порцией горьковатого напитка без молока. Узумаки уронил в ладони лицо, осознавая, что он совсем утратил любую веру в людей, а за его покалеченной душой медленно и неизбежно меркнет свет. В память острыми осколками впились собственные же слова о том, что нация не имеет значения. — Спасибо, — уже более естественно улыбнулся тридцать седьмой вернувшемуся удивлённому Гааре. Парень странно посмотрел на него, присаживаясь напротив. — За что? — Да просто. За то, что не доносишь. Гаара нахмурился: — Мне ние нужно это. Я просто хотел помощь. Разбелённо-зелёные глаза скользнули по уставшему, немного осунувшемуся в лагерном Аду лицу, и он, уверовав в собственные слова, отпил из чашки, приятно греющей руки. — Знаешь, мир вверх дном встал… — вслух сбивчиво начал оправдывать перед самим собой Узумаки, — И люди… — Знаю. Ние надо об этом, — тихо и твёрдо ответил Гаара, прекрасно понимая, что движет этим человеком. Страх. Он не отпечатывался более на сетчатке, он засел где-то на дне, произрастая сорняком, плотно опутывающим сознание своими цепкими корнями. — Ты один живёшь? — решил сменить тему гость. Он знать не знал, о чём можно поговорить и нужно ли это. Просто не хотелось снова слушать тишину. — Тиеперь да. Наруто прошёлся подслеповатым взглядом по комнате, рассматривая одинокую пустоту в серванте, будто бы кто-то выдрал оттуда всё, что пылилось воспоминаниями. — А ты? — С другом, — прозвучало твёрдо. Парень не побоялся этого слова, поддёрнувшего что-то внутри. — Он меня спас. А я его оставил… Гаара прищурил мятные глаза: — Тогда отчего же оставил? — Дурак он потому что… — А может ты? — беззлобно усмехнулся рыжеволосый, неназойливо намекая на то, что встретил он этого Сашу в слишком вызывающим виде. Со временем, достаточно набалаковшись с русским, он начал почти адекватно выговаривать слова и составлять предложения. — А может я, — лучисто улыбнулся Наруто, глядя в светильник из-под ресниц. — Сгинет он без меня. — Тогда спи и исправь всё завтра.

***

Ранний вечер свалился на плечи темнотой. Но она казалась ничем на фоне той, что зияла в голове, торжественно проглатывая мысли. Вернувшись домой только в середине следующего дня, Саске так и не смог заснуть. А выйдя за дверь вновь — не смог идти дальше. Просто опустился на ступеньки, ведущие на следующий этаж, вслушиваясь в монотонную подъездную тишину, нарушаемую одним лишь ветром за стенами. Он так и не нашёл Узумаки, хотя и не надеялся особо. — Ненавижу… Собственный шёпот прошёлся по губам горячим паяльником. Затёртые глаза, уставшие от перманентного выглядывания знакомой ненавистной физиономии, уткнулись в едва видимую серость порожков. Он опоздал. Он отпустил его в пульсирующий нацизмом город, а сейчас оцепенел от понимания, что чувствует то, чего не должен. Он выпустил так слепо и непонятно оберегаемое, испугавшись собственных эмоций. Он пнул советского солдата на скалящую свои острые бескровные зубы территорию, которая может захлопнуть пасть в любую секунду. Или уже захлопнула… Дрожащая от внутреннего холода рука нашарила в кармане талисман. Слабак… Снизу послышались тихие нарастающие шаги, принуждая поднять бессильно свешенную голову. Сердце заколотилось в ускоренном темпе, а в душу дохнуло кислотными парами.

***

Рука со свистом скользнула по тёмной двери, а Наруто опустил голову в неуверенности. Темнота ослепляла, давила своей плотностью на зрачок, и парень сейчас был отчего-то ей благодарен. В темноте думается гораздо яснее, словно бы свет был способен перебить собой тусклость каких-либо мыслей. Он так и не разобрался со своим поступком, несмотря на то, что опасная прогулка обратно в поисках нужного дома подзатянулась на весь день и отсыпала достаточно времени для осмысления. Благо, топографический кретинизм когда-то с лихвой выбила нужда быстро сканировать и запоминать местность по малейшим кустикам. А тут какие-то там дома, пф. Правильно ли он поступил, оставив Учиху в таком состоянии одного и рискнув собственной жизнью из-за детской обиды? Правильно ли он поступил, не выдержав преследующего из каждого угла волнения и вернувшись к тому, кто его прогнал? Правильно ли вообще то, что он переживает за своего заклятого врага?.. Тот странный парень был прав. Только вот решительность, бьющая молотом по мозгу в тот вечер, пугливо испарилась. Узумаки куснул губу, не решаясь ни отнять руки от двери, ни постучать. Пальцы тихо соскользнули ниже, ухватив ручку. Надавили, и дверь внезапно раскрылась, обдав рёбра холодком льющегося из ванной снежно-белёсого света. Мотнув головой и набрав в лёгкие уверенности с воздухом, он смело шагнул за низкий порожек, оглядываясь. Эта квартира и так особо жизнью не дышала, а теперь и вовсе растеряла всю свою внутреннюю жизнедеятельность, будто хозяин жилища исчез. «Ага, и забыл свет выключить, куда там», — недовольно пробормотало внутри. Звать он не решился, тихо шагнув вперёд ещё раз, на всякий случай оставляя дверь распахнутой. В спину будто кипятком плеснули, а за ней послышались приторно-медленные шаги. Те отдавались по подъезду каким-то зловещим протяжным эхом, которое вдобавок отмеряло сердцебиение. Оно окончательно ухнуло вниз, когда сзади остановились. — Пришёл пожелать мне спокойной ночи? Назойливый образ подтвердил свою сущность пустым усмехающимся голосом, не предвещающим ничего хорошего. Хотя этого самого «хорошего» Наруто уже давно не ждёт, особенно находясь рядом с этим человеком. Подавив в себе серую мешанину из обиды и волнения глубоким вдохом, он повернулся к застывшей в проёме тени. Саске стоял настолько прямо, что создавалось впечатление, будто ему в позвоночник вонзили длинный железный кол, и малейшее движение вызывало нестерпимую боль, из-за чего у парня совсем по-звериному дёргалась верхняя губа. — Нет. — Тогда зачем ты сюда пришёл? — склонили голову, и бледная маска ожесточилась, хоть и была лишена эмоций. Наруто встал столбом, аки гоголевский городничий, оглядев слившуюся с теменью позади чёрную форму, так больно подцепляющую что-то глубоко внутри одним своим видом. Он не знал, зачем он пришёл. Просто не мог иначе. — Нужда, да? — подытожил Учиха и кивнул, недобро улыбаясь. «Нуждающийся» молча отошёл назад, когда на него шагнули, тихо прикрыв дверь и отрезав пути отступления. — Понимаю. К хорошему быстро привыкаешь. Особенно после… В висках застучала утихшая злость. — Это ты к чему сейчас клонишь, Саске? — угрожающе проговорил Наруто и сдвинул брови. Второго это выражение лица лишь раззадорило. Домашняя собачка пытается тявкнуть. — Зачем ты вернулся? — вместо ответа, звонко спросил Учиха, шагнув снова. В этот раз от него уже не пятились. — Чтобы ты, дурак, умом не тронулся окончательно. Тихий вкрадчивый голос вызвал ещё одну волну нервной усмешки. — А тебя это волнует? — сплюнул Саске и расплылся в гадкой улыбке, сделав ещё шаг и оказавшись почти впритык к затаившемуся Узумаки. Чёрные глаза лихорадочно заблестели злостью. — Или тут просто теплее, чем на помойке? Собственные слова распарывали глотку изнутри, и из разошедшихся иллюзорных ран повалила горячая, вязкая, горькая кровь. Взгляд Наруто как-то разительно поменялся. Этот человек будто вмиг растерял всё то, чем обладал всю свою жизнь, и теперь от него осталась лишь полупрозрачная опустевшая оболочка с глазами цвета затёртой старостью фланелевой рубашки. Да, Учиха напоминал собой выдрессированную немецкую овчарку, которая по тонкому запаху найдёт все самые болезненные отголоски чувств и непременно сомкнёт на рубцах зубы. Узумаки медленно моргнул, и его пустой секундами ранее взгляд напитался такой злостью, которую никто из них на себе никогда не ощущал. Хотя нет. Саске всё же ощутил. Обездвиживающая морозная корка хрустнула вместе с костями от резкого выпада вперёд, а плотно сжатый кулак со всей дури проехался по бледной щеке так, что парень налетел на стену, ударяясь ещё и затылком. Прийти в себя ему не позволил последовавший удар под рёбра, прошедшийся по всей грудной клетке сильнейшим спазмом, выталкивающим воздух. — Что, помогающим бездомным себя возомнил, да? Благодетелем? — прошипел Наруто в сморщенное лицо, разгибая тщетно пытающегося вдохнуть Учиху. Скрежет водосточных труб оказался приглушённым смехом, а Саске с трудом поднял голову, придя в себя. — Думаешь, мне нравится зависеть от тебя?.. Сметающая всё на своём пути обида примешалась к злости, затапливая чувства мутным и грязным потоком, принёсшим с собой бездарные обломки наспех выстроенных замков. Наруто как-то брезгливо выпустил ткань кителя и отошёл на шаг, забегав взглядом по полу. Саске выпрямился. Бледное лицо нехорошо дёрнулось, радужка замерцала необъяснимой манией. — Думаешь, мне нравится укрываться чёрт знает где, а, Саске?! Учиха рванул вперёд, впиваясь длинными пальцами в горло Наруто и прижимая того к противоположной стене. Средний палец по затёртой привычке скользнул по жилке под челюстью, выискивая нужную болевую точку, но парень вовремя себя одёрнул, просто заглядывая в посиневшие глаза. Значит, чтобы вернуть им цветность, нужно всего лишь довести до ярости?.. — И поэтому ты убежал в самое пекло, — зашипел он в ухо обвиняюще, ощутив, как в грудь упираются руки. — Рискуя тем, что у тебя осталось. Жизнью! — Ты прогнал меня, — сдавленно выпалил Узумаки и попытался оттолкнуть. Бесполезно. Саске не душил, но горло всё равно сдавливал больно. — Что мне ещё оставалось делать? Подрагивающие от мелкого метания глаза спотыкались о порезы. — Как маленькая обиженная девка. Затмившие разум болезненные эмоции выплёскивались наружу серной кислотой, разрушая не только собственное горло, однако он не мог ничего с собой поделать. Зато Узумаки мог. Воспользовавшись временным замешательством, он боднул обидчика и оттолкнул от себя, остро врезав тому в рёбра сбоку. Саске, уже без особого труда азартно проигнорировав боль, зарычал и снова кинулся на парня, за шею оттаскивая от стены и толкая куда-то в комнату. — А ты у нас настоящий взрослый мужик! Всегда найдёшь повод съебаться, — чужим голосом крикнул Наруто, перебарывая инерцию, тормозя и почти радостно встречая надвигающуюся фигуру. — Или смертно нагрешить! Как там, Ваффен СС? Учиха вдруг замер посреди комнаты, глядя исподлобья. Глаза отбрасывали недобрые отблески света из ванной. — Нравится парней целовать, а? Мгновение, и тень будто телепортировалась, резко и зло ударяя в висок. В этот раз Узумаки не отключился так просто, а проморгался, моментальным сильным толчком откидывая парня вновь к стене. Подлетел и, ударив в живот, ловко увернулся от махнувшего по воздуху кулака. Рыкнув, недовольный своей кривой координацией после бессонных ночей, Саске ухватил соперника за китель, с размаху ударяя тугим рантом сапога по щиколотке. Тело ожидаемо рухнуло с сиплым вяком, а офицер, не теряя времени, опустился вслед и сел на живот, зафиксировав рёбра коленями. — А тебе, похоже, нравится, когда тебя немцы целуют, — с едким удовольствием зашипел Учиха в зажмуренное лицо, наклоняясь ниже, чтобы прихватить губы, и получая смазанный удар лбом в переносицу. — Да я двинуться боялся, за шкуру свою боялся, понимаешь?! — выпалил Узумаки, цепляясь за нависшее лицо яростным взглядом и пытаясь выдернуть прижатые к полу руки из чужих. — Вас чуть тронешь — всё, концы в воду! Саске замер и разогнулся, глядя сверху вниз. По подбородку скатилась достаточно собравшаяся крупная алая капля. — Не попляшешь под песенку — сразу дуло в лоб! — всё не унимался Наруто, наконец выдёргивая руки. — А я жить хочу, Саске… Тот сжал треснутые от удара губы настолько сильно, что кровь очертила полоску меж них и извилистыми миниатюрными деревцами пропитала мелкие складки. Наполнившиеся вакуумом глаза стали матовыми, а за рёбрами разросся шипастый иней, накалывая на себя любые эмоции…чувства. Кроме микроскопического смерча, разворачивающегося в огромный, как следствие погибели предыдущих ощущений. — Ваши издёвки я научился терпеть, веришь? Он с детства пытался влить в свои вены яд непринадлежания. Пытался вытолкать из себя арийскую кровь через глубокие рассеченные раны, оставленные опекуном. Предпочёл бы быть сожженным евреем, чем тем, кем он является. Внутренний смерч властно разметал остатки осмысления. — Вы по-другому не уме… Недосказанное слово потонуло в глотке. Саске ударил по лицу с такой силой, что, казалось, череп должен был треснуть, а костяшки сдвинуться с места. Судя по горячей волновой боли — так и произошло. Но не остановило. Следующий удар пришёлся по тому же месту, рассекая светлую бровь. Ошалевший от звона в голове Узумаки попытался вдохнуть — вхолостую. Третий удар выбил его из реальности ненадолго, а четвёртый был перехвачен и подавлен ответным по почке. Наруто, всё-таки вдохнув судорожно, с невесть откуда взявшейся силой столкнул с себя обезумевшего Учиху и повалил. Он вскочил, обезумев от боли не меньше, и замахнулся ногой, намереваясь врезать ей по рёбрам. Но Саске успел схватиться за лодыжку и рывком дёрнуть на себя, из-за чего Узумаки вновь упал, уже на него, саданув подбородком по дрогнувшей груди. Собравшись с рассыпавшимися по полу мыслями, белобрысый кое-как поднялся на колени и подтащил того к стене, усадив к ней спиной: — Что, правда глаза режет?! Сжатый заведённый назад кулак завис в воздухе. Взбитая кровь прилила кипятком к глазу. Вид Учихи совсем не вызывал доверия: он странно замер, никак не реагируя на смену положения. Только смотрел вперёд немигающим опустевшим взглядом, совсем не тем, с которым люди готовы возобновить побоище. Подцепил. Подцепил незажившую подгнившую корку, которая после вскрытия выпустит все те зловонья, что под ней годами накапливались. — Да, — как-то нервно усмехнулся Саске, застопорёно бегая глазами по крупно вздымающейся груди перед ним. — Только я лучше бы сгорел там, куда хотел отправить тебя. От непроизвольно вылетевшего признания кулак начал опускаться, а разум возвращаться, спихивая глупую вспышку гнева со своего места. Наруто отогнал от себя всплывшие воспоминания, отворачиваясь от этих глаз и опуская голову. За всеми этими словами, за гремевшей взорванными снарядами ложью они оба попытались порушить всё то, что и так некрепко держалось, с предупреждающим скрипом раскачиваясь над пропастью. Вина за собственные плевки ответной желчью невыносимой лёгкостью осела на дне ноющих от ударов лёгких. Да, Саске бьёт больно. Очень больно, зачастую не кулаками. Но явно не так, как натаскивают гестаповцев, а просто…от собственной боли?.. Зажатое у стены тело вяло зашевелилось, порываясь совершить очередной ненужный бросок, который Наруто прервал, понимая, что продолжение до добра не доведёт. — Хватит, Саске, — сжал он запястье чужой готовящейся руки и клокочуще выдохнул. — Хватит. Ты мне и так все рёбра отбил. Узумаки опустошённо уронил горячий лоб на другой, ощущая, как часто и хрипло дышит его обладатель. Эти хрипы могли означать только две вещи — либо простуда, либо сломанные рёбра. Второй вариант облегчённо растаял, когда приходящий в себя Учиха резко отвернулся и сухо закашлял в сторону, шмыгнув заложенным носом. Если бы был перелом, то его сейчас парализовало бы болью от кашля… — Ты тоже? — тихо усмехнулся Наруто, только сейчас вспоминая, что держит безвольную руку слишком крепко. И отпустил, отстранившись. — Что «я тоже»? — проскрежетали в ответ. — Простудился. Саске вроде успокоился и смерил размеры бедствия трезвым и растерянным взглядом, замечая наливающийся синевой фонарь под глазом, отдавший в белок полопавшимися сосудами. Идиоты. Оба. — Как видишь. Вспыхнувшая ослепляющая ярость догорала где-то в глубине, изредка подёргивая раскалившиеся нити-нервы. Когда-нибудь он всё равно должен был получить ответный удар за свой мерзкий характер. Где там расписаться?.. — Говоришь, жить хочешь… — прервал Учиха собственный поток странных мыслей. Наруто, не решающийся коснуться скулы, замер с приподнятой рукой, которую под недовольный возглас отдёрнули от гематомы. — Зачем ты тогда за мной поплёлся, придурок? Я всё ещё могу провезти тебя через Укр… — Не можешь. Учиха стеганул по лицу недовольным взглядом. Сейчас, сидя так близко под странным освещением, который комнату-то толком из темени не вытаскивал, можно было заметить, что его глаза не полностью чёрные, а с сероватыми прожилками, отсюда и этот металлический блеск. Солдат для себя надумал, что это просто у него зрачок взбух так сильно и поглотил собой радужку. — Я не оставлю тебя одного, — твёрдо пояснил парень, вызвав нервный смешок. — Отпуск не длится вечно, Наруто. — Что-нибудь придумаем, — выдохнули в ответ, отрывая взгляд от окровавленного подбородка. — Идиот… Внутренний смерч тоже исчез, оставив после себя безликое поле мусора из выдернутых с корнями чувств. Саске обессилено уронил голову на плечо Узумаки, прикрывая глаза и стараясь не думать о том, сколько синяков они друг другу оставили. Он подвигал пальцами пострадавшей руки, определяя степень возможного перелома. Соответствующего хруста не было. Значит, просто отбил. Наруто же просто замер, не зная, куда себя деть в такой ситуации. — Сними это. Оберштурм отнял от него голову, вопросительно изогнув бровь. — Любишь мужской стриптиз? Усмешка потонула в кашле. Наруто исподтишка ударил по еле-еле отошедшим, неготовым к новой атаке рёбрам, поджимая губы и поднимаясь. — Это было низко. — Низко — язвить, когда я не могу видеть тебя в этом, — бросил Наруто через плечо, кривой походкой направившись в ванную. Разбитые руки ныли и стягивались подсыхающей кровью. — Что, опять напоминает о моей принадлежности? — порываясь встать, прикрикнул ему в след Учиха, заставляя остановиться. — Делает из тебя зверьё.

***

После потасовки Учиха ожидаемо уполз в свою комнату, скорее всего, как всегда заливать глаза, и оставил Наруто в гордом одиночестве пялиться в своё, ставшее ненавистным, отражение. Чтобы не смотреть на него, донельзя отходчивый парень даже решил приготовить поесть что-то более сносное, чем варёные яйца, и подопытным продуктом стала найденная в полупустом холодильнике курица. Готовить он не умел, не успел научиться, поэтому та была просто сварена с какими-то приправами, которые были найдены с великим трудом и вроде как съедобно пахли. Увы, никто ему не помешал и не помог. Орудовать чужими продуктами на чужой кухне, да ещё и в чужой одежде в придачу, пусть ни разу не ношеной хозяином, было до одури стыдно, и он не знал иного способа отплатить за проживание здесь на птичьих правах. А вот самому Учихе было откровенно плевать на это всё. Наруто совсем не нравился навязчивый алкоголизм его психованного друга, хотя тот, сколько бы ни пил, пьяным толком никогда не был, посему Узумаки вообще терял нить со смыслом добивать себя алкоголем. Отпуск отпуском, но… Парень тяжело вздохнул, периодически косясь на себя в темноте. Половину лица освещал тёпло-янтарный свет из окна, а вторая, изрядно опухшая, тонула в темноте. Он же плескал в отражение отблески с радужки. Да может он вообще не пить ушёл, а спать, например. Эти месяцы, как последствия ненастной юности, измотали обоих и вытрясли из их грудных клеток весь хвалёный дух, оставив дрожать босиком на изломанных костях собственной жизни. В эту ночь всё вдруг стало ясно: было всё не от глупости, а в неизбежной спешке. Эдакая форма сделки со своей совестью наконец-то состоялась. В итоге, когда минутная стрелка через силу отрезала новый день от старого, Саске подтвердил его домыслы, молча вернувшись шаткой походкой и усевшись посреди комнаты спиной и к нему, и к окну. Наруто тогда с невесёлой полуусмешкой глянул на сгорбленный позвоночник, и говорить ничего не стал, отворачиваясь. Так было проще находиться рядом. Одному смотреть через стекло на ломаные подсвеченные ветки, а другому в пол. Случившаяся на ровном месте драка напоминала о себе только болью. Злости не было. Обиды тоже. Моральные экзекуции Саске начинали входить в привычку, вызывая ответную, не менее жестокую реакцию, а не должный эффект. Из окна сторожем пульсировал фонарный свет и мазал по нагромождённому небу гнилой коричневой кровью. С приходом чёрной тени пришло и странное болезненное облегчение, какое бывает, когда ты вскрываешь свой старый нарыв, и вся скопившаяся тяжесть гноем выходит из него. — Знаешь… — Наруто решил подать голос только где-то через час мирной тишины. Действительно мирной, в которой обоим было спокойнее, чем никогда. — Мне иногда кажется, что время замерло. Саске, вслушиваясь в тихий хрипловатый от простуды голос, издал невнятный смешок, больше напоминающий собой клёкот. Помолчал с минуту, перекатывая сказанное в отбитой обо всё, что только можно, голове. — Слушай. — Что? — Просто слушай. Узумаки, хмуро покосившись на тёмный затылок, решил не спорить и просто замер даже дыханием, пытаясь выловить из пустотной тишины что-то, чего не мог уловить его слух. Скорее всего, Саске снова слышал что-то своё. Но нет. Из тишины медленно выбивалось тиканье, становясь всё громче, а секундная стрелка вдруг начала волочить за собой сердце, маятником отбивающее её чёткий ритм. Парень побеждено выдохнул, низко опуская голову и против воли понимая, к чему клонят. — Это наша жизнь. И она идёт, — ориентируясь на звуковую реакцию, пояснил Учиха. Отставив притащенную полупустую бутылку в сторону, он подогнул под себя колено, силясь подняться. Босые ноги остановились у кровати, а парень нагнулся к недоверчиво нахмурившемуся Наруто. Бледное пятно лица замерло напротив его, когда рука упёрлась в мягкий матрас, потонув в скомканном одеяле. Не обращать внимания на заплывший глаз было нелегко. — Прямиком в задницу. А нас, Наруто, найдут, и мы сдохнем. Оба. Нервно соскальзывающий голос оборвался на лёгкой улыбке принятия, пока поблёскивающий фонарями взгляд искал в спокойном лице ответы на незаданные вопросы. Пахнуло привычным табачным и терпким. — Нет, Саске. Мы не умрём, — выдохнул сожитель, отрешённо заглядывая в чёрные провалы и стараясь игнорировать шрам на чужом веке. Когда-то он обещал себе верить за двоих. И он не утерял этой сомнительной веры. Учиха закатился тихим карканьем, на мгновение опуская и пряча лицо за недлинными волосами, после чего сразу успокоился, возвращая неподвижную белую маску и поднимая голову. Парня начало настораживать это нависшее положение подбитого друга-не-друга. — Ошибаешься. Я сдохну, — указательный палец ткнулся выше солнечного сплетения. — И ты, На-ру-то, пойдёшь за мной, — каждое слово, каждый слог сопровождался метким тычком в грудь, заставляя того напрячься, чтобы не уронить тело назад. — Нас убьют. Потому что ты не можешь просто оставить меня и жить дальше на своей территории. Наруто проводил напряжённым взглядом разогнувшегося Учиху, что вернулся на своё место и вновь приложился к бутылке. — Нет. Ты не сдохнешь ни со мной, ни без меня. Понял? Саске хмыкнул из середины комнаты: — Понял. — Что ты понял? — решил удостовериться Узумаки, слабо надеясь, что его слова воспринялись так, как надо. — Что ты — наивный придурок. И тряпка. Он страдальчески взвыл, глядя в потолок: — А сам-то чем лучше? На лице вернувшегося в агрегатное состояние тени отобразилось молчаливое согласие. Тишина опустилась на головы дымным незримым покрывалом, и каждый из них думал о чём-то своём, вслушиваясь в неизбежное отсчитывающее тиканье откуда-то сбоку. Пока Наруто не поднялся негромко с кровати, решив опуститься на пол спиной к Саске. К своему удивлению он ощутил, как чужой затылок устало прислонился к его. «Мы живём украденными днями»… — Саш. — А? — отозвался парень, не сразу вздрагивая от понимания. — Ты что? — Что? — невинно переспросили из-за спины, проглатывая усмешку. — Стало интересно, отзовёшься на своё имя или нет. Или всё-таки он очень даже мог быть пьяным. Узумаки нахмурил брови: — И как? — Всё, больше не интересно. Наруто лишь фыркнул. Окружающий мир рассыпался в голове на мелкие горошины. Их было уже не собрать — больше половины укатилось в самые потаённые, опутанные паутиной уголки сознания, в темноту и сырость. Чтобы когда-нибудь пустить свои тонкие корни в кору мозга и взрастись. Чтобы он трагично погиб под гнётом своих осуждений, звучащих в собственной черепной коробке. Когда-нибудь. Да пусть это «когда-нибудь» там и останется. Сейчас он может просто вот так сидеть на полу с человеком, значения которого в своей жизни пока не определил, зато отчего-то отчётливо понимал, что по-другому быть уже не сможет. С человеком, который без сожаления убивал десятки невинных людей, а потом закрывался в себе, беспомощно отдаваясь им же на пожирание. — Тебе их не жалко? — внезапно спросил Наруто тихо и скосил взгляд, чуть поворачивая голову. Учиха, налюбовавшись на стык пола со стеной, хмыкнул. По линолеуму и серым обоям сонно ползали тускло-янтарные брызги фонарей, просвечивающиеся сквозь ветки и последние доживающие листья всевозможными формами, перетекая из одной в другую. Он ждал этих слов, вопрос был только в том, когда и от кого они прозвучат. — Жизнь, — пропустил он сквозь зубы особенно жёстко, — она никого не жалеет. Почему я должен? Пожалуй, какой бы жестокой его правда ни была, стоило признаться, она имела свой смысл. Ведь каждый несёт на горбу, подобно кресту, свою истину: кривую, тяжёлую, кровавую, изломленную. Свою. — А мне трудно было, — с печальной улыбкой произнёс Наруто, ненадолго опуская голову. — Не хотел я никого убивать. Просто… — замолчал он на пару секунд, находясь с нужными словами беглым взглядом по согнутым коленям, — …выбора не было. Сзади прыснули: — А говорил, что всегда есть. Узумаки гулко выдохнул, вновь поднимая голову, но теперь уже не в окно, а в потолок. — Значит…не всегда. И иногда эту искажённую реалиями истину приходилось принимать, как бы та ни холодила душу. Стареющие от войны дети были вынуждены на всех парах учиться молча проглатывать ту грязь, которой жизнь со всей своей извращённой материнской заботой их кормила. Наруто глубоко вдохнул. Метания между своими странными порывами и адекватностью закончились, когда его рука на ощупь нашла чужую разбитую, опорой упёртую в пол, и невесомо накрыла ладонью. К сожалению, не в пользу здравого смысла закончились. И Учиха не убрал из-под неё свою, не дрогнув и не проронив очередную порцию желчи. — Посмотри вверх, — выдохнул Узумаки, отвлекая парня от своего необдуманного жеста. — В потолок? — Да, — вырвалось из груди неуверенное. Корка напускной отчуждённости треснула, заглушая этим острым звоном всякие мысли. Поэтому Саске просто поднял голову, а другой, почувствовав это, продолжил: — Если не хочется смотреть под ноги — смотри в небо. Хотя бы через потолок, — зазвучало рядом с ухом слегка нервное и бессвязное. — Смотри в него. Можешь вообще глаза закрыть. Болезненное спокойствие, ненавязчиво прожигаемое искусственным огоньком в солнечном сплетении, гулко задрожало внутри. Опьянение постепенно сходило на нет, но Учиха, не смея разрушать эту непрочную атмосферу лишними движениями или словами, закрыл глаза. Из горла вырвался выдох, рваный от сковавших его тисков, а к лицу первой волной прилил жар, оперативно подавленный парнем. Мизинец на руке дёрнулся, слабо касаясь мизинца бывшего военнопленного. — Я убивал не меньше твоего, Саске, — дрогнул и без того ломкий голос Наруто снова. Признание и себе, и ему, давалось внезапно легко. — И я такой же убийца. Мы оба убивали за свои цели. Он не знал, что сейчас чувствует Учиха, он просто понимал, что нужно говорить. Просто говорить. И Саске впервые за их жизнь, волею извращённой судьбы ставшей общей, решил осведомить белобрысого захрипевшим тихим надломом из горла: — Я не хотел её убивать. Внутри всё похолодело и обмерло, громоздко осыпавшись вниз кусками льда. И Наруто не понимал, от голоса ли, или это воспоминания о робкой девчушке, ставшей смелой под гнётом войны. Захотелось уйти, но Саске сжал его руку: — Не хотел… — сорвалось с губ уже шёпотом, а парень зажмурил глаза, заведомо зная, какая картина предстанет перед тёмным полотном. В искалеченную память ржавыми занозами врезались напевания Костлявой, появившейся в тот момент так внезапно, что палец, дрогнув, спустил крючок. Корка отчуждённости обвалилась с тела, подставляя незащищённую тонкую кожу новым ударам. А Наруто молчал, до заходивших желваков стискивая зубы и смотря вперёд: — Ты когда-нибудь перестанешь об этом напоминать? — Перестану, — пусто усмехнулся Саске. Отчаяние в его голосе растворилось так же быстро, как и родилось. — Когда ты перестанешь забывать, кто я. — Тьха, забудешь тут, — нервно усмехнулся Наруто, давя в себе забытую расшевелившуюся злость и опуская взгляд. — Когда немецкий — твой второй язык. После змеиного. Учиха лишь хмыкнул, понимая, что без жжения в пищеводе становится тяжелее вот так вот просто выворачивать шкуру наизнанку перед своим врагом, и потянулся за бутылкой. Сзади зашевелилось, и взгляд удивлённо наткнулся на протянутую назад руку. — Что, решил залечить душевные раны? — Не душевные, — резко ему ответили, показательно громко втянув сопли. Саске пожал плечами, вынимая ладонь из-под чужой, хватая бутылку и открывая оную. Рука затекла так сильно, что крышка выскользнула из негнущихся пальцев и покатилась вперёд. Оба застыли от разрывающего тишину катящегося звука. Первый неотрывно следил за тем, как поблёскивающее в свечении за окном тельце стремительно катилось куда-то в сторону. Наруто не видел этого, и даже так скривил лицо от слишком громкого ребристого шелеста, а Учиха нервозно сощурил глаз, когда затянувшееся звучание сменило октаву, потому что крышка укатилась аж на кухню. Там и закончила своё странствие, звонко врезавшись во что-то. Первым отмер Саске, с затаившимся интересом всё-таки протягивая бутылку, вторым — Узумаки, безрадостно её забирая. Прозрачная жидкость, побултыхавшись в стеклянном сосуде, глотком ошпарила весь рот, да так, что он наморщился и сжался всем телом. По языку будто провели наждачкой, вынудив парня перестать дышать под не заставивший себя долго ждать ехидный смешок. — Как ты это пьёшь? — раскрасневшись от натуги, сменившимся голосом спросил Наруто, возвращая водку хозяину и больше не желая «лечиться». — Ещё и в таком количестве… — Молча, — надменно ответил Учиха, демонстративно отпивая так, словно он умел не только письменно убирать из слова «водка» букву «к». Ни единый мускул не дрогнул. — Алкаш. Саске нахмурился, не понимая выражения, и вяло переспросил: — Кто? — Человек хороший, говорю. Месть за отказ переводить или хотя бы заменить синонимом припечаталась незамедлительно: — Der Dummkopf[болван]. — Сам дэрдумкофп…копф, — легкомысленное. Настолько, что Учиха, не сдержавшись, громко хохотнул. Глубоко вдохнув, он плюнул на всякие предрассудки и вполне себе уверенно опустил ладонь теперь уже поверх другой ладони, в нетрезвом состоянии понимая, что так гораздо лучше. По крайней мере, сейчас. Так темнота, что дремлет где-то внутри, не пыталась говорить с темнотою снаружи, а мясо судорожно впитывает чужое тепло, словно своё вырабатывать уже давно не в силах. Один раз они совершили ошибку, так что сотни других уже не в счёт. Наруто тоже замолчал, обдумывая всё произошедшее и не обращая особого внимания на боль во всём отбитом теле. Учиху-то он отпинал не меньше, что несказанно радовало. Шёпот мыслей в голове то вспыхивал, то потухал, те безбожно наслаивались друг на друга, и лишь одна из них горела ярче всех, освещая собой настороженность в несвойственном этому человеку поведении. Алкоголь, конечно, имеет неприятную черту развязывать язык, но из парня невозможно было вытащить просто ничего даже китобойным гарпуном, а теперь он взял и открыл рот, вылезая из своей рептильей чешуи. Узумаки поджал губы, вслушиваясь в тихое дыхание позади и ощущая лёгкую тяжесть чужого затылка на собственном. Когда-то этот парень казался ему моральным уродом и банально чудовищем в чёрной оболочке, тенью слаженной нацисткой системы, а сейчас было боязно отпустить его руку, словно эта единственная маленькая связь может разорваться и больше никогда не восстановиться. Надолго ли Саске доверяет ему? До конца бутылки?.. Наруто внутренне усмехнулся, не брезгуя попыткой задать уже заданный когда-то вопрос снова. — Ты говорил, что уже бывал в карцере. Привыкший к тишине и практически полностью растворившийся в ней, Саске повёл плечом и сдвинул брови, скосив взгляд непонятно зачем. Всё равно же не увидит лица. — И что с того? — раздалось до того холодное спустя некоторое время, что его голос, казалось, оттолкнулся от стен и рассыпался льдинками. — Почему, Саске?.. Гортанный хохот больно застрял в глотке, а в лицо вдарила вторая горячая волна, концентрируясь теперь по обе стороны переносицы. Пришлось спешно сглотнуть подступивший невесть с чего комок, чтобы голос звучал ровнее. Почему бы не побыть честным хотя бы сегодня? С этим человеком… Почему бы не побыть самим собой?.. — Потому что… Взгляд забегал по полу. Чужие холодные руки до приторности нежно прислонили шершавую ткань к глазам, затягивая её на затылке, чтобы он перестал видеть то, чего не должен. И ведь действительно перестал по выходу отсюда. Больше ничего не видел, кроме своей пропитавшейся кровью цели. Волнения не было. Парень прекрасно знал, куда и за что его затолкали, предварительно завязав длинные рукава смирительной рубашки за спиной, и оставили стоять на коленях после громкого железного хлопка массивной двери. Повязали. Как психа. Ведь только психи же не хотят служить родине. Только психи недовольны своим громким статусом оберштурмфюрера. Только они не хотят ощущать бьющую в нос вонь жжёных тел, не могут слушать, как откуда-то сверху, из мелкого окошка, доносился звук непрекращающейся работы… — … не хотел работать в Аусшвице. И вообще на Рейх, — неохотно проговорил Саске и ощутил рьяное желание сначала осушить остатки залпом, а следом разбить бутылку об голову Узумаки. — Это первый раз. Наруто пожалел о том, что спросил. Жизнь с сиротского детства учила его не задавать вопросы, на которые он не хотел знать ответы. И всё равно никогда не следовал этому правилу. — Первый? — Угу, — уже с просочившимся ядом промычал Учиха почти безобидно, натягивая на разбитые губы оскал. Самая крупная трещина, едва успев покрыться коркой, разорвалась, и по подбородку стремительно прокатилась капля крови. Неполная темнота вокруг странно разогрелась. Наруто показалось, что он спиной ощутил что-то ненормальное. Парень мысленно напрягся и замолчал, ссылаясь на немного отравленный алкоголем организм. Сзади слишком ломано задвигались, по продолжительности, похоже, всё-таки прикончив остатки выпивки. — А знаешь, чем закончился мой второй визит туда? — с садистским удовольствием прошипел Саске, бешено улыбаясь темени впереди, которая грозилась улыбнуться в ответ. Некогда рядовой каким-то десятым чувством понял, что не их рандеву. Он сжал пальцы Учихи, надеясь утихомирить его, но тому явно было уже насрать, потому что он рывком выдернул руку из-под его и отстранился, разворачиваясь, судя по шороху. Наруто совсем не хотел вступать в очередную нездоровую игру, прекрасно понимая, что такой же горе-офицер терпеливо ждёт, когда он повернётся к нему. Однако пришлось. Нехотя развернувшись, он встретился с сидящей на коленях сгорбленной фигурой, разительно отличающейся от человека десятью минутами ранее. Саске склонил голову набок и невинно улыбнулся слегка окровавленными зубами, подаваясь вперёд. — Я продырявил лоб своего братца, — проговорил он глубоким заговорщицким тоном, широко распахивая маниакально заблестевшие глаза. Тёплый фонарный свет отразился в них как в зеркалах, делая чёрную радужку жутковато алой. — Я провёл пять ебучих лет в нацисткой академии, чтобы год вынюхивать его следы десятилетней давности. Саске приблизился, осклабившись ещё шире. В голове невесомо вспыхнула искра микроскопическим белёсым прожектором. Голые дёсна раскрылись под подрагивающими в оскале волчьими губами, обнажающими кинжалы клыков. Волк, плотоядно глядя жертве в глаза, вжал шею, верно готовясь к смертоносному рывку, отчего его массивный горб стал ещё больше… — И нашёл, — исступлённо прошипел Саске. — Чтобы завернуть в смирительную рубашку, как заворачивали меня, и уби… Хлёсткая пощёчина поставила жирную точку в его сумасшедшем монологе. Голова его прилично мотнулась, а сам он отпрянул, отвернув лицо и инстинктивно прижав холодные пальцы к мгновенно загоревшемуся участку кожи. В россыпи тёмных разметавшихся волос замерцали скосившиеся на Узумаки глаза. — Отпусти это всё, — твёрдо заговорил Наруто и рванул одеревеневшего парня за руку, чтобы заглянуть в потухшую былую ярость на радужке. — Будет трудно. Больно, да. Светловолосый сглотнул застрявший в горле ком ужаса от взора в эту пульсирующую огнём пропасть, гулко выдыхая и подтаскивая растерявшегося Саске ближе к своему лицу, тихо, вкрадчиво продолжив: — Но больше никто за тебя этого не сделает.

«Крыши домов дрожат под тяжестью дней, Небесный пастух пасет облака… Город стреляет в ночь дробью огней, Но ночь сильней, ее власть велика… Тем, кто ложится спать — Спокойного сна. Спокойная ночь. Я ждал это время, и вот это время пришло, Те, кто молчал, перестали молчать…» В.Цой, Кино — Спокойная ночь