Мы свободны

«Пути обратного верста, на позабытые места. Я ставлю триста против ста, что опоздаешь. Давай придумай что-нибудь, попробуй взглядом обмануть, Вернуться с тем, чтобы вернуть, и проиграешь… И не придуманная вдруг глухая тишина вокруг. Тот в зеркале тебе совсем не друг, теперь ты знаешь… Оттого, что ты есть, продолжается путь, Оттого, что ты здесь, ничего не вернуть, Не откроется дверь, там за дверью стена, И тогда… и теперь… это та же война…» Би-2 — Теперь ты знаешь

Так бывает, что мы перекрываем все свои воспоминания, сдёргивая с произрастающего, когда-то цветущего дерева все высохшие листья, собираем их в одну большую кучу, обливаем бензином скупых сдержанных слез и, помёрзнув над горкой, бросаем спичку. И уходим, не оборачиваясь на разбушевавшееся пламя. Зачем оборачиваться, если оно горит внутри? Зачем на него смотреть, если мы чувствуем его всем своим телом? Но, каким бы сильным и безжалостным оно бы ни было, рано или поздно его силы иссякнут. Гореть будет больше нечему, останется одно лишь серое мягкое пепелище. Когда-нибудь ветер раздует и его, оставляя на корне языка прогорклый привкус. И вот, мы вроде бы забываем, зарываемся с головой в монотонную жизнь, бредя по пустым и безлюдным дорогам. Тот же ветер тихо приносит последний оставшийся лист. Весь потрескавшийся, он чуть не рассыпается в руках. Мы неспособны полностью избавиться от воспоминаний. Мы сохраняем этот жалкий листик, вкладываем в самую ненужную книжку на последних страницах и задвигаем её подальше, чтобы помнить, но не вспоминать. Гаара качнул головой, отнимая руку от пустующего серостью серванта и отходя от него. Нет там никакой фотографии. Она была спрятана так глубоко и так непрочно, что этот порванный, последний лист превратился в труху и исчез. Его не найти. Последние страницы ненужной книжонки, которую он вечно носил с собой, не задвинул, теперь обретут пустоту. Как и сам парень. Как и всё вокруг. Он медленно побрёл к двери, не желая в ближайшие часы находиться в давно опустевшей квартире. Спешно открыл её, тормозя и натыкаясь на фигуру в ненавистной немецкой форме. Недонемец, так и зависнув с протянутым к двери кулаком, что-то очень задумчиво выглядывал в своей руке. И, опомнившись, поднял голову, встречаясь взглядом с мятным. Что-то в его голубых глазах переменилось, когда он внимательно оглядел растерявшееся бледноватое лицо, а сам он улыбнулся после молчаливой паузы. Скромно, но до того чисто, что Гаара не удержал ответной улыбки.

***

— Гдие же ты нашёл её? — спросил рыжий, крепко держа порванную, вымокшую фотографию в руках и всё ещё не веря своим глазам. Да вообще ничему не веря. Наруто, сидя на диване рядом, почесал затылок и нелепо хохотнул: — Ну вот шёл, шёл… и нашёл. Гляжу, физиономия знакомая. Дай, думаю, проверю… Гаара кое-как оторвал взгляд от чёрно-белого изображения. Оно было до боли знакомое, однако смотрел он так, словно видел впервые. И действительно, он впервые так тщательно разглядывал своё воспоминание. — Ты там молодой… — А сегодня старый? — коротко улыбнулся рыжий. Он пребывал сейчас в смешанных чувствах. С одной стороны, хотелось немедленно избавиться от гостя из-за этой формы, а с другой он не знал, как его отблагодарить. Третья сторона упорно твердила, что таких совпадений не бывает. Вся наша жизнь состоит из огромного количества маловероятных событий. — Ну, конечно! — весело вскликнул Наруто и тут уже опомнился, неловко почесав нос, — Ну, то есть… Конечно ты постарел. Годы-то идут. Гаара отвёл взгляд в сторону окна, из которого в полупустую комнату бил серый дневной свет. Он не думал, что снова встретит этого потерявшегося паренька, так ещё и в такое время, ещё и прямо у своей двери. Эта жизнь — штука странная и хитросплетённая. Пустые безлюдные дороги сталкиваются меж собой, почему-то именно тогда, когда ты уже ничего от этой чертовки не ждёшь. — Девушка твоя? — заговорили сбоку снова, кивая на фотографию. — Красивая. Гаара мотнул головой: — Сестра. Наруто прикусил губу, каким-то десятым чувством понимая, что её уже нет. Было в тихом голосе что-то такое, что заставляет мышцу невольно сжаться. — Всё равно красивая. — Кто тиебя так? — решил перевести тему парень, бросая короткий взгляд на позеленевший и почти исчезнувший синяк под глазом на всю скулу. Узумаки махнул рукой и сморщился с тихим «ай», мол, не обращай внимания. — Ние друг ли тот? — сощурились зелёные глаза. — Тот, — мрачно вздохнул Наруто, сразу же меняя лицо на более беззаботное. — Но я это просто так не оставил, ты не думай. Гаара усмехнулся, кивая на кухню и намекая на чай. Не будут же они так просто сидеть и в пол пялиться, перекидываясь простыми, не обременёнными особым смыслом фразами. — Да нет… — неуверенно растянул гость и поднялся. — Я пойду лучше. Не хочу теснить тебя. Ему действительно надоело метаться по чужим квартирам. Лучше уж в одной, холодной и серой, чем надоедать людям. У них наверняка свои заботы, дела… жизнь. А у Саске какая жизнь? Встал, покурил, обматерил негодующего Наруто, посмеялся над попыткой накормить, смахался. Вернулся — и всё по кругу. Гаара не стал возражать, проводив гостя и бросив вдогонку: «Приходи, если вдруг что-то случится. Или если просто станет одиноко». И Узумаки наведывался пару раз, втихаря от «соседа». Просто так, поболтать о чём-то незначительном. Скованное ужасом войны нутро тихонько просило чего-то светлого, простого. Рыжий искренне удивлялся, как ему удаётся не то, что добраться до его дома, а добраться живым, на что солдат как всегда беззаботно махал рукой. Внутренне же он не отрицал факта, что, возможно, это была пассивная попытка самоубийства, и просто просиживание в холодной квартире настолько осточертело, что душа начинала требовать острых ощущений, не успев от них отвыкнуть. Мы никогда не узнаем, что жизнь подбросит нам в следующую секунду, завтра, послезавтра… Поэтому нужно пытаться двигаться, делать хоть что-то, пока Судьба не отберёт эту возможность. Ведь, помимо неё, есть ещё его величество случай. А мы только вслепую выбираем: избежать его или найти.

***

В голове цедила осенняя муть. Не хуже той, что окружала вне хрупкой черепной кости утренним туманом, в котором растворялись бледные солнечные лучи. Снова побег от себя. Снова побег от него. Побег ото всех и всего из дома-не-дома, кое-как оправдываемый какими-то бесполезными бумажками, отчётами. Иногда можно зарыться в списках отодвинутых на второй план дел, притвориться немым, слепым, глухим. Опустить очередную писанину в ящик, скользнуть по гладкой холодной стали подушечками пальцев с тихим скрипом, в надежде отсрочить возвращение в лагерь. Взять предложенную у почтового отделения свежую газету, не потому, что интересны сводки новостей, а потому, что важно знать, какова процентность относительной безопасности. Она всё ещё едва-едва колыхалась над нулём. Хотя чертовски коварная Судьба откармливала их обоих своими мнимо приятными подачками, словно на убой. Самое страшное — это ждать удар под дых, а он не происходит. Паранойя и страх начинают диктовать свои правила, вынуждают озираться по сторонам или утыкать взгляд в землю каждый раз, когда он подходит к дому, избегая любого контакта с редкими прохожими. Однако иногда чёрные глаза, поддёрнутые замыливающей зрение туманной дымкой, изредка заглядывали по шаткому совету вверх, и видели там откровенное ничего. Снова день. Снова побег. Снова от себя. Снова от человека, что прекратил сдирать с подневольно оголившейся тушки кожу. Потому, что за три месяца их неправильной жизни она попросту исчерпала себя. Потому, что человек этот уже раскрыл ему грудную клетку, не боясь трупной вони, которой ему так не хватало когда-то. И теперь он со смаком вытаскивает оттуда всё, что попадётся его болезненно-лазурному взгляду, совершенно не осознавая, что наживую это слишком больно. Он не хочет понимать. Он тщательно вымывает свои руки, чтобы молча закрыть ими глаза, когда те начинают искать в отражении что-то, кроме самого отражения. Почему-то все пытаются закрыть ему глаза. Кто-то от правды, кто-то от скалящейся фальшивки из зеркала, старающейся остановить внутренний ледоход. Саске совершенно не понимал его убеждений. Наруто не понимал мотивов первого. Они оба перестали что-либо понимать, когда переступили за первую грань, и окончательно застыли, перекинувшись за очередную, сбившись с их счёта. Поэтому первый убегал, не в силах находиться рядом с этим человеком в одном помещении, а второй просто молча существовал за стеной, урывками кидая пару незначительных фраз. Вторую неделю. Идёт на рекорд. Холодный ветер подул, спичка затушилась о него, сметающего всё в пустоту. Сломанные дрожью пальцы стряхнули с сигареты непрочный столбик пепла. Учиха был спокоен, но курил отчего-то чаще обычного. Нужно было как-то объяснить своё поведение хотя бы себе, однако вместо этого он каждый раз заполнял лёгкие уже настойчиво скребущим их дымом. И всё по кругу. Побеги, даже формальные и грошовые, стали своеобразным ритмом жизни, её робко зазвучавшим пульсом, порой подскакивающим до слишком высокой отметки, а в остальное время почти бездвижным. Осознав это, он начал тихо ждать новых скачков. И трудно ведь верить всерьёз, трудно задать вопрос, страшно узнать ответ. «Отпусти это всё», — сокрушительно вламывался настойчивый голос в голову, когда ту по новой заполняло туманом, укрывающим своим полупрозрачным неживым покрывалом пропасть. Саске, устав сверлить взглядом тлеющий кончик сигареты, раздражённо отбросил её в лужу, слыша, как та тихонько шипит в стылой воде напоследок. В ней же, подрагивающей на ветру, отразилась блёклая вывеска булочной, и парень, учуяв тонкий сладкий запах, неуверенно поднял голову. Из-за брякнувшей колокольчиком стеклянной двери вышел мужчина, направляясь с гостинцами куда-то прочь, а улыбающаяся продавщица за ним перевернула бумажку с «открыто» на «закрыто», ведь уже вечерело. Он закусил губу, опустив взгляд на дорогу. И зашагал вперёд.

***

С сырой поблёскивающей от лунного свечения земли поднимались плотные клубы дымки. Растворившись в воздухе, она покрыла пространство ровным полупрозрачным одеялом, местами настолько густым, что любые отзвуки в этом месте приглушались. Если они были. Бледный лунный диск манил к себе кучевые облака, словно прячась, чтобы тонкие возвышающиеся стволы плешивых деревьев перестали отбрасывать свои жуткие безмолвные тени. Где-то позади зашуршало, и Наруто испуганно обернулся, дрожаще выдохнув пар. Образовавшиеся тучи почти сокрыли последний свет, и в темноте впереди блеснули два огонька, глядящих мимо него. Снова волки?.. Парень передёрнул плечами, не особо удивляясь тому, что не чувствует скользкого лесного холода, и нерасторопно двинулся дальше, огибая деревья. Он не искал выхода, он искал самого себя, почему-то в лесу, наполненного голодными псинами. Та, что почему-то не заметила его, побежала дальше, послышалось быстрое шуршание крупных лап по прелой листве, в скором времени затихнув. «Наверное, переросток тот», — безжизненно подумалось ему, пока сзади не повеяло холодом. Наруто затормозил, поднимая слезящиеся от мёртвого света глаза вперёд. Сгусток чего-то непонятного набрался ощутимости, нависая над плечами неизбежной угрозой… — Steh auf! От вскрика по разморенному сном телу прокатился колкий ужас. Наруто уже где-то на уровне инстинкта подскочил настолько резво, что колючее тяжёлое одеяло пёрышком взмыло вверх, а сам он упёрся широко распахнутыми глазами в… наклонившегося Саске. Узумаки ошарашено вдохнул через рот в попытках унять взбесившееся сердце, медленно поднимая наполняющийся узнаванием взгляд на едва ли сдерживающегося парня вновь. Того хватило ненадолго. Он сначала громко прыснул, а после вовсе закатился смехом, отпрыгивая от кинутого немаленького комка одеяла, уныло пролетевшего мимо и приземлившегося на пол. — Придурок! Возмущение накрыло с головой, когда сердце понемногу переставало стучать в горле. Не найдя предметов, которые тоже можно было бы запустить в уже согнувшегося от смеха Учиху, он подорвался с места, останавливаясь напротив. — У меня чуть сердце не разорвалось, а ты смеёшься?! — возопил едва отошедший от ужаса сна, не решаясь схватить закашлявшегося Саске за грудки, и замер. Разозлённое лицо разгладилось. Парень поражённо захлопал глазами, словно… словно он уже слышал этот смех, без примеси скрипа ржавых труб на морозе, чистый… искренний?.. Учиха, откашлявшись, поперхнулся и сразу же натянул холодную бледную маску обратно на лицо, непонимающе глядя в округлившиеся глаза. — Что пялишься? — Мы, вроде, уже решили этот вопрос. — А… ну да, — расплывчатое, глядя куда-то мимо. — Ставь чайник. Ничего не объяснив, он развернулся и направился с этими словами в свою комнату, оставив всё ещё пребывающего в теперь уже многократном шоке Узумаки. И что это было?..

***

— То есть, ты разбудил меня ради этого?.. — недовольно пробормотал очухавшийся Наруто, глядя на кулёк на столе и усевшись на стул. — Да, — твёрдое. Сняв пальто, Учиха взобрался на широкий подоконник на кухне и чиркнул зажигалкой у сигареты, предварительно приоткрыв окно. Пленного сожителя раздражала эта его дурная привычка курить прямо в то время, когда он вроде бы как собирался есть. И ведь видно, не хочет же — больше недовольно всматривается в красный горящий кончик и сизые завитки на закатном свете, чем курит. Собственно, это была не единственная его странная дурная привычка. Помимо этого он вечно разгрызал ранку на губе, отчего она всегда казалась свежей, в то время, как на Наруто уже всё зажило и напоминало о едких словах только прожжённой душой. Он сидел где угодно: на полу, на подоконнике, на обломках, в подвале. Но только не на предназначенных для этого местах. О причинах своего избегания стульев не говорил и, кажется, сам не особо задумывался. — У тебя чайник кипит, — спокойно заметил Саске, заставляя вернуться из мыслей. — У меня? — У тебя. Наруто фыркнул, оставаясь на месте. И если уж добраться до подноготной оказалось сложнее, чем казалось на первый взгляд, то что говорить о его порой крайне настораживающем поведении?.. Тихо зарычав, тридцать седьмой понял, что если не он, то никто этот чайник не снимет с огня, и поднялся, выключая газ. Оглядев неподвижную фигуру на подоконнике, очерченную красным закатным светом из-под нагромождения туч, он подхватил две кружки и вернулся обратно, вновь бросая взгляд на небольшой свёрток. Вот и сиди, думай, что ему в голову опять взбрело. Наруто молча налил кипяток в чашки с россыпью тёмных скукоженных листьев и вернул чайник на плиту. Любопытство всё-таки взяло над ним верх, и он тихо развернул кулёк, косясь на ставшего интерьером Учиху. Никаких горшков с растениями у него в доме не было, поэтому его, сидящего у окна, можно было смело причислять к одному из растений. — Это что… — удивлённо выдохнул Наруто, — Пряники? Саске, отщелкнув сигарету и прикрыв окно, повернулся к нему и скривил лицо в недопонимании. — Ну, это пряники называется. «Стриптиз знает, мат знает, а пряники не знает», — мысленно пробормотал парень, наблюдая за тем, как бледное пятно вытянулось, мол, вон как, надо запомнить. — Люблю, когда люди сами отвечают на свои вопросы, — вполголоса проговорил Учиха, шаря по карманам в поисках пачки. — Нет. — Что нет? — вскинул он брови, отнимая руку от кармана. — Я из-за тебя почти стал курильщиком, хотя ни разу не притронулся, — вздохнул Узумаки, недоверчиво и вместе с этим жадно разглядывая глазурь. — Зачем это? — кивнул он на пряники. — Просто, — пожали плечами. — Просто, — тускло усмехнулся Наруто. Учиха в который раз закусил корку на губе и отвернулся к окну. — Спасибо, Саске. Ешь сам. Узумаки прекрасно помнил, чем оборачиваются вот такие вот подачки от этого человека. Не обижался, нет. Просто не хотел получать ими же в лицо снова. Поэтому он поднялся из-за стола, но остановился в дверном проёме, услышав тихое в спину: — Я не люблю сладкое. — Тогда к чему это? Чтобы потом опять… –Нет, — жёстко каркнул Саске, пожалев о том, что решил уговорить закрывающуюся продавщицу продать ему эти ненавистные пряники. Он гулко выпустил воздух из лёгких, сверкнув взглядом, и отвернулся, прикладываясь виском к стеклу. Наруто, заметив этот странно-болезненный проблеск, опустил голову. Помявшись в проходе, он всё-таки вернулся за стол, подтягивая к себе кружку и игнорируя сладость. Что-то внутри диктовало ему остаться здесь, хотя кухня уже наполнилась холодом отторжения, несмотря на то, что окно прикрыли. От этого холода даже несладкий чай перестал дымиться. Парень не знал, что сказать, он просто разглядывал наполняющуюся темнотой комнату и слушал привычную тишину, которую решил нарушить шуршанием кулька. Пряник опустился на вторую, пустующую половину стола, рассыпав мелкие крошки, за ним последовала кружка, движимая пальцем. Заметив боковым зрением движение, Учиха безразлично посмотрел сначала на стол, потом на примирительно заулыбавшегося идиота. — Придётся полюбить. — Дохлый номер, — бесцветно усмехнулся Саске, стараясь огородиться от хлынувших воспоминаний. Странный способ для этого он выбрал. «Отпусти»… Шёпот заставил его вздрогнуть. Он спешно слез с подоконника, в надежде предупредить то, чего пока ещё нет, и опустился за стол. — Другое дело! Учиха скептически обвёл взглядом выстроенную на скорую руку маску беспамятства и опустил его на сладость. Душа к сладкому не лежала ну совсем, к пряникам же… — Ешь уже, а не испепеляй, — беззаботно бросил странный человек, игнорируя любезно подбрасываемые памятью обрывки фраз и почти уверенно подхватывая кондитерское изделие. Фыркнув и взяв пряник, Саске вгрызся в него зубами. Глазурь, хрупнув, осыпалась сладкой крошкой на язык, отчего он весь сморщился и, быстро откусив, поспешил запить подстывшим чаем. Наблюдающий за этими потугами Наруто не сдержался и тихо рассмеялся, встречаясь с самым жалобным взглядом, который он только мог видеть, отчего смех набрался уверенности. Учиха отложил в сторону мучную сладость, злобно глядя на первого, не спешащего есть. Угомонившись, Наруто попытался больше не думать о том умоляющем молчаливом взоре, чтобы не подавиться, и принялся за свою небольшую долю. — Я когда-нибудь со стыда сгорю, — досадно заметил он, вопреки этому довольно щурясь от вкуса. — Почему? — спокойно спросил Учиха, не в силах отделаться от того же вкуса. Никакой несладкий чай не мог его перебить. — Узнаешь, когда в чужой стране будешь жить со своим врагом на его же счёт. И жизнь. Саске неопределённо хмыкнул, отворачиваясь. Там, за окном, догорали росчерки кроваво-малинового неба меж синих облаков, забирая остатки света с кухоньки и постепенно погружая её во мрак. Но свет включать не хотелось. Ничего не хотелось. Только сидеть вот так здесь, говорить ни о чём или молчать, невольно раздражаться от звука сыплющихся на стол крошек и застывшего в сознании лица. Сейчас, на оранжевом умирающем свету из-за стекла, оно казалось совсем ребяческим, а глаза блестели так, словно бы не видели никогда ни смертей, ни войны, ни боли… Словно бы этот идиот не знал того, кому было приказано его пытать. Знал только то ничтожество, что скрывалось за чёрной шкурой, как он же сказал, зверья, и не пугался, когда начинало заносить совсем в другой мир. Выдуманный мир. И кто из них ещё псих после этого? Край губ дёрнулся вверх, ранка слабо кольнула. Однажды его жизнь перевернули. Через много лет в неё немыслимым образом вошёл Наруто со своими нравоучениями и перевернул её ещё раз. И теперь она вовсе была похожа на неизвестно что. — Кстати, — уклонился от совсем уж странных мыслей Учиха, ставя локоть на стол и, не глядя, раскрывая протянутую к парню ладонь. — Что? — оживился тот странный враг-не-враг, давно прикончив сладость и разглядывая руку. — Ключи. Наруто состроил неловкое лицо, рассматривая пол, как будто тот поможет как-то объяснить то, почему он не вернул на место случайно обнаруженные запасные ключи от квартиры. От повисшей паузы Саске медленно повернулся, бросая красноречивый взгляд, отчего Узумаки ощутил себя нашкодившим ребёнком. — Сейчас… — начал он подниматься, стараясь миновать вопросы. — Снова решил попытать удачу быть убитым? — вылетело ироничное. Наруто рухнул обратно, сглатывая. Не вышло. — Я ходил прогуляться. — Да что ты? — Да, Саске, представляешь, — заговорили напряжённо. — Я не могу сидеть здесь вечно. Один. Былое невесомое спокойствие потяжелело, наполняясь чем-то ядовитым. — Веская причина подставлять под удар нас обоих, — прошипел Саске, поднимаясь из-за стола и заслоняя собой остатки света. — Гаара хотя бы не обвиняет меня во всём… Вырвавшееся неожиданное для обоих тихое признание разрушило всё окончательно. — И кто это? — как-то звеняще спросил парень после паузы. — Друг, — спокойно ответил Наруто, также поднимаясь. То, невесомое, заполнялось не просто ядом. Взгляд в глаза всё объяснил — это были ртутные испарения, заполнившие пространство между ними двумя. — Друг, — утвердительно повторил Саске, глядя в упор. — Давно друзьями в Кракове обзавёлся? — и склонил голову набок, выделяя город. Узумаки смотрел в ответ насторожено и непривычно резко. Едко хмыкнув, не получивший ответ Учиха кивнул и обошёл вставшего истуканом кретина, направившись прочь с почти проглоченной наступившей темнотой кухни. — С тех пор, как ты прогнал меня… Но испарившийся с места Саске уже не слышал тихого голоса, больше занятый странным, доселе незнакомым ощущением, опасно бьющим слабые рёбра обжигающими волнами.

***

За последние месяцы Аусшвиц слишком уж оживился. И нет, смертей здесь не стало меньше, просто начальство что-то упорно вынюхивало, а Орочимару флегматично наблюдал со стороны за тем, как подчинённые Мадары расспрашивают то постовых, то уже подчинённых заместителя коменданта. Ещё бы овчарок расспросили, ей богу. Авось, ляпнут чего лишнего, их убьют, и они наконец-то заткнутся. Не сказать, что мужчина был живодёром, напротив, он достаточно трепетно относился к братьям нашим меньшим, но никак не к здешним псам. Они уже осточертели своим брызжущим слюной бешеным лаем, ещё и пару раз кидались на доктора. Шерстяные исчадья Ада. Со временем до него дошли слухи, что пропал какой-то недоделанный эсэсовец. Его близкие так старательно изображали волнение, что эта неестественность бросалась в глаза даже самому тупому. Вот и смысл тогда было поднимать муть в и без того мутном болоте? Орочимару не знал. Он всё пытался игнорировать Менгеле, которого тоже хотелось причислить к сторожевым овчаркам. Желательно с той же судьбой. А ведь мужик всегда был на подъёме, озарял своей улыбкой всех работников, которые так или иначе были связаны с лабораторией. Да и не связанных тоже. Дважды два упорно не складывались. Доктор разочаровано отщелкнул сигарету в окошко, возвращаясь к своим наилюбимейшим бумажкам за стол. Или складывались? Ведь муть поднялась с уходом этого дёрганого оберштурмфюрера, которого Орочимару тоже сравнивал, но уже не с псами, а с ядовитой змеёй, что не укусит, пока ты не подойдёшь к ней на сотню метров. Младший Учиха всегда вызывал у Орочимару неподдельный интерес, чаще всего своей странной в его сложившейся ситуации психологией, в которой хотелось копаться, разбираться в её хитросплетениях. Зачем? Да просто так. Мужчина уважал тех, кто не прогнулся под системой, как бы ни перемалывала она им руки и ноги своими железными зубчатыми колёсами шестерёнок. А ещё в прошлом хотел быть психотерапевтом. Они же нужны там, где психологи облажались. А такие случаи вдвойне интересные… Он сложил руки на груди, смотря в середину стола. — Что же ты такого натворил, Саске…

***

Наруто, скрепя сердце, всё-таки догнал Учиху у двери в его комнату. Заползшая в квартиру темнота облюбовала углы и выглядывала из них своей чернотой не хуже, чем Саске из неё же. Тот выдернул руку раньше, чем Узумаки успел её схватить, и вопросительно уставился на него. — Я… я ведь аккуратно. Документы при мне, лицо замотал… Этот оправдывающийся голос нервировал ещё сильнее. — А дыру в башке ты не замотал? — зашипел в лицо подошедший к нему Саске. Белобрысый нахмурился и промолчал. — Нет? А надо было. Мозги вываливаются. — Не переживай, тебя я не сдам, — ответно зарычал Наруто, заглядывая в ртутные глаза. В темноте та блестела особенно откровенно. — Я за себя не переживаю. Настал тот момент, когда шипящий голос стал тихим и глубоким, выдавая в парне ещё большую озлобленность, чем была. Она заразительно отпечаталась в чужой груди. — А за кого? Саске поджал губы, быстро бегая глазами по чужим, напряжённым. Когда его успели загнать в собственную ловушку? — За кого ты ещё можешь переживать, кроме как за свою задницу, м? Разве тебе есть дело до того, что какого-то там заключённого убьют? Наруто чуть не поперхнулся собственными же словами, отчётливо понимая, что Учиха дурно влияет на его гнев, видоизменяя его под собственное усмотрение. Вот почему некоторые его Душегубом звали… — Нет, — вырвалось из груди тихое, а Учиха продолжил свой путь в комнату. Теперь уже без злости. И его снова перехватили. — Саске, почему ты не можешь поговорить? По-людски, — внутренняя струна задрожала, отдавая своим болезненным тремором в голос. — Почему тебе обязательно надо огрызаться? — он опустил голову, не выдерживая обжигающих глаз. — Люди так не… — Мне плевать, что люди там «не», — вкрадчиво заговорил Саске, беззвучно подходя ближе. — Почему моя домашняя зверушка пытается учить меня жизни?.. Наруто, вздрогнув, резко вскинул на него разительно поменявшийся суровый взгляд, заставивший замереть от остудившего осмысления. Через минуту Учиха исчез из дома. Снова. Сколько можно?..

***

Не самый популярный офицерский ночной клуб встретил калейдоскопом из красноватых стен, тихой живой музыки, громких переговоров и плотной завесой сигаретного дыма. Стандартный набор первичных ощущений в таких заведениях. Саске бы ни за что не сунулся сюда вновь, только вот что-то настойчиво твердило выпить, а дома остатки алкоголя были благополучно уничтожены. Да и рядом с Наруто пить не хотелось. Рядом с ним ничего не хотелось. Он выдохнул из себя накатившее раздражение и обошёл молоденькую официантку с подносом, найдя щупающим взглядом самый дальний пустующий столик. За него и опустился, расстегнув верхнюю пуговицу пальто. Приглушённый в конце зала золотистый свет позволял кое-как абстрагироваться от маячивших кителями офицеров, рассевшихся за более широким столом, играя в карты. Саске тяжело вздохнул, когда послышался особенно звонкий женский смех, и терпеливо ждал обслуживающих. Он не смог пройти незамеченным мимо светло-карих глаз. Рыжеволосая девушка, сидящая между увлечёнными игрой поддатыми мужчинами, отложила свои карты под разочарованные возгласы и шепнула одному из них на ухо, что скоро вернётся. Она поднялась из-за стола, снисходительно улыбнувшись провожающему жадному взгляду, и уверенно направилась к Учихе. Тот заметил её только тогда, когда она тихонько опустилась на стул напротив, принеся с собой шлейф сладких духов. И закатил глаза. — Здравствуй, герр Учиха. — Карин, — тяжело произнёс он, ещё сильнее жалея о выборе места уединения со своими мыслями. Мог бы часок-другой поискать ещё какой-нибудь кабак. — Кто бы сомневался. Девушка хитро улыбнулась, подпирая щеку кулаком. — Какими судьбами? Саске скептически оглядел обтягивающее сиреневатое платье со слишком уж широким вырезом на груди. Поймав на себе взгляд, она лишь бросила очередную обворожительную улыбку, от которой яро захотелось проблеваться в ближайшей подворотне. Других же эта эмоция зачастую заманивала в свои липкие сети. А что? Богатая, красивая, не последняя дурочка. — По тебе соскучился. И если она привязалась, то это всё — туши свет, бросай гранату. Парень подтянул к себе пепельницу и зашарил по карманам. — Угостишь? Саске молча пожал плечами и протянул ей раскрытую пачку, безразлично глядя на то, как тонкие пальцы аккуратно вытягивают сигарету, а карие глаза молча просят огонька. Гулко выдохнув, он вытянул руку и чиркнул перед её лицом зажигалкой, борясь с настойчивым желанием поджечь ей что-нибудь ещё. Что уж, старую знакомую, да сигареткой не угостить? — Раз уж скучал… — меланхолично произнесла она, выдохнув дым в сторону и пододвинувшись ближе. — Значит, я не зря составила тебе компанию. — Давай будем честными, — тоже закурив, гадко усмехнулся Саске, сощурив глаз от дыма. — Ты просто увидела член, на котором ещё не прыгала. Состроив почти обиженное личико, Карин посмотрела в сторону подходящей официантки. Она бы действительно обиделась, возможно, дала бы хлёсткую пощёчину, не будь знакома с этим человеком слишком давно. Он ещё в подростковом возрасте особой обходительностью не отличался, так неудивительно, что всё усугубилось, когда он получил статус оберштурмфюрера. — Принеси мне шампанского, дорогая, — помпезно произнесла девушка и повернулась к бледному лицу. — А ты чего-нибудь желаешь, Саске? — Уйти отсюда. — И стакан виски, — улыбнулась она официантке. Когда та ушла за заказом, Карин вновь заговорила: — Ты не изменился. Всё также замудрёно флиртуешь с девушками. — Тебе же именно это во мне нравится, — нехорошо оскалился Учиха. Рыжая обвела его мягким взглядом и затушила в стеклянной пепельнице выкуренную на треть сигарету. И зачем просила… — Какой же ты мерзкий, — дёрнула она подкрашенными губами, сложив руки на тёмном столе перед собой и подавшись вперёд. — Я знаю. Кто бы мог подумать, что безразличный взгляд, соскользнув с утончённого лица на грудь, вернёт мысли к нерадивому придурку, которого он опять оставил гнить дома. Одного. Забавно. Хмыкнув самому себе, Саске молча поднялся, едва не врезавшись в вернувшуюся с заказом официантку, и стремительно ретировался отсюда. Уж лучше блудить по пустым улицам, чем вязнуть в запахе женских духов, кое-как прикрытом разврате и невольно слушать чужие громкие разговоры.

***

Плотный удушающий мрак задавливал разум со всех сторон, хотя к ночи тучи рассеялись, и в окно бил неживой синеватый свет. Слишком знакомый, чтобы его не вспомнить, слишком болезненный, чтобы продолжать держать его в голове, собирая осколки как будто вчерашних сюжетов. Зажёванная киноплёнка остановилась на самом привычном кадре, до горьких рвотных позывов привычном. Сколько ещё он будет вот так сидеть на чужой кровати у чужого зеркала, смотреть в чужое небо из чужого окна? Сколько ещё он будет повторять затяжную мантру каждого нового дня, сведённого с предыдущего? Как долго он будет существовать действительно в качестве домашней зверушки, бывшей когда-то солдатом?.. Наруто не знал. Он просто сидел у молчащего зеркала, пинком вышвырнутый из внешнего мира, подстерегая нежелающий наведаться в гости сон. Который обязан спасти, уберечь. Хоть на пару часов. Он бы попытался найти ключ от очередной непонятной двери, да не каждая дорога приводит домой. Чего уж там — не каждая дверь вообще имеет выход. И как назло где-то сзади щёлкнуло замком, после — тихо захлопнулось. Вот она, дверь. Вот, ключи. Хватай и беги. Хах, пытался бежать. Да куда?.. Узумаки видел в отражении приближающуюся чёрную-чёрную тень, деформированную воображением, но не распознавал её, возможно, просто потому, что не хотел. И холодные ладони, принёсшие с собой запах горького табака и морозца, знакомым жестом закрыли глаза раньше, чем это сделал сам он, прерывая контакт с его двойником. «Он не друг тебе»… Сзади промялось. Наверное, оттого, что Саске опустился на кровать за спиной. Его руки соскользнули с лица, а в затылок упёрся нос, согревая еле тёплым дыханием. Он молчал, опуская веки и глубоко вдыхая. — Ты, я смотрю, времени зря не теряешь, — невесело усмехнулся Наруто, почуяв тонкий сладковатый запах духов. Учиха, поразмыслив над сказанным, также молча поднялся. Отошёл, сдёрнув с себя пропахший чужими зловоньями шарф, следом пальто, и вернулся обратно уже со своим свойственным, сигаретным, как оправдание. С губ сорвался короткий пресный смешок на этот странный жест, словно его это должно было касаться. Видимо, Саске решил, что касается. Он вообще был соткан из лезвий и противоречий — каждое его новое действие шло вразрез с предыдущим, не позволяя успеть понять себя. А Узумаки давно и перестал пытаться. Он просто развернулся, молчаливо глядя в лицо, не найдясь со словами. Собственно, в их ценности в данный момент парень тоже очень сомневался. Саске смотрел сквозь него, и лицо, хоть и было спокойным, всё равно отдавало неуловимо острым. Поджав слившиеся с кожей губы, он, было, поднялся, однако его неожиданно ухватили на локоть и потянули на себя, из-за чего он потерял координацию и неуклюже свалился на чужие ноги. Быстро сориентировавшись по сморщенной болью физиономии, былой офицер, не особо заботясь о какой-то там правильности, бездумно перекинул одно колено через вытянутые ноги и бесстрастно опустился на них, вновь смотря в подсвеченные синевой глаза. Теперь не сквозь. Всё ждал, когда его сбросят с себя, остановят порывы, но никто ничего не сделал. Снова. — От тебя всё равно духами прёт. — Ревнуешь? Ну, конечно, что он ещё мог спросить в этой курьёзной ситуации. — Знаешь, странно, когда на тебя садится… парень, от которого ещё и женскими духами пахнет. Не сказать, что Наруто сильно заботило хоть что-то из сказанного им же, однако в груди поселилось странное чувство. Они как-то не заметили, что перемахнули через ощутимо размывшиеся границы, и сейчас эти действия не маячили красным тревожным огоньком, оповещающим, что пора бы прекратить играть в дозволенное-недозволенное. Сейчас хотелось протянуть руку вперёд и опустить на мерно вздымающуюся грудь поверх выглаженной светлой рубашки. Странно? Странно. Противоестественно? Противоестественно. Да и плевать. Наруто скользнул пальцем под петельку, вынимая из неё пуговицу с помощью другого, а странный человек затаился, ожидая развязки очередной несообразной игры. Настойчивое желание полностью избавиться от чужого запаха не давало покоя, даже если метод будет чересчур радикальным. А он таковым и был. — А раздевать парня, значит, ты со стыда не горишь, — язвительно заметил Саске, когда тёплая ладонь легла на дрогнувшую в ответ оголившуюся грудь. Узумаки, судя по мутноватому взгляду, явно не отдавал себе отчёт в своих действиях. Сопротивляться — не сопротивляется, а гадкое словечко обязательно отпустит. Что за человек… — Тебе не к лицу этот запах, — пожал плечами Наруто, убирая руку. — А вообще… я думал уже над этим всем. Чёрная бровь вопросительно вздёрнулась. — Это всё… — сбивчиво возобновил он монолог, хватая за руку выше локтя и надавливая большим пальцем на выбитую группу крови под тканью. — Это всего лишь оболочка. Оно не имеет значения. Не это ты. — И что же тогда Я? Ладонь отпустила предплечье, несильно хлопнув Учиху выше солнечного сплетения: — Вот это. Что ж, Узумаки, почти нашёл правдоподобное оправдание своей нездоровой мании согреться у куска льда. Браво. Сощурив глаза, Саске не стал распинаться о несуществовании пресловутой души и продолжил начатое под, кажется, наполняющимся осмысленностью взором. В этот раз игру завёл он сам. И было интересно увидеть его лицо, когда он поймёт то, от чего так сильно чурался ещё давно. Рубашка соскользнула с точёных плеч, бледность которых вызывающе отражала синее свечение из-за стекла окон. Равнодушно оглядев голый торс, Наруто тяжело вздохнул и увёл спокойный, рациональный взгляд в сторону. Скользкие мысли путались, цеплялись друг за друга. Какие-то всё ещё зачем-то твердили, что он, Наруто, ненормальный, раз его нисколько не пугало это положение друга на его ногах, да ещё и без рубашки. И то, что не пугало, — тоже не пугало. Другие мысли нашёптывали повернуться к глазам. Былая ртуть утонула в их черноте, и теперь в них остался тихий свет из окна и покой мертвеца. Третьи вообще поскрипывали зубами от точащей обиды на высказанную правду. Он не послушал ни одни из них, втянув воздух глубоко, будто собрался нырять, и протянул руку к рёбрам. Хотелось понять, действительно ли всё настолько плохо, что подобные жесты не вызывают как минимум отвращение, и не убежит ли в очередной раз Саске от такого прикосновения, как чёрт от ладана. Тот не убежал. И да. Кажется, всё настолько плохо. Потому что только идиот будет искать тепла у человека, который не просто не имеет его по своей природе, он выдирает его из сердец других неказистым кровавым куском пульсирующего мяса, со смачным шлепком бросает под ноги, на грязную землю. И, глядя прямо в глаза, растаптывает. В людях есть необъятно сильная потребность сломать в ближнем то, что уже давно покоится в руинах у него самого. Наруто квёло мотнул головой. Его тёплые пальцы таки достигли своей цели под пристальной двустволкой, грозящейся выстрелить в любую секунду, и коснулись дрогнувшего участка кожи. Под ней, болезненно-светлой, обозначились жёсткие линии мышц от напряжения, плеснувшего в опомнившийся разум кипятка. Саске не любил играть по чужим правилам. Он перехватил запястье, снова желая подняться и привычно исчезнуть, только вот Узумаки невесть откуда набрался смелости и ловко выкрутил из цепкой хватки свою ладонь. Она, зависнув над лопаткой, опустилась. Что-то внутри задребезжало. Светлые глаза раскрылись чуть шире и забегали по вздымающейся рывками груди. Подушечки пальцев ткнулись в продолговатый, почти полностью разглаженный годами бугорок. Это «что-то» со стеклянным звоном разбилось о стену собственной глупости. С этим человеком он на время перестал помнить себя, а теперь застыл с широко распахнутыми глазами, потерявшимися в пространстве. Сначала Узумаки подумал, что ему показалось. Потом — что это нормально, иметь шрамы. И всё охладело, когда скользящие по коже пальцы раз за разом спотыкались о пересекающиеся, гладкие, многолетние и сечёные полосы. Учиха громко зашипел, как от хлёсткого удара розгами, и, зажмурившись, попытался убежать от плавящей кожу руки, резко прижавшись к врагу. И понял, что побег оказался куда хуже. Его собственные пальцы вцепились в чужое плечо, дёрнувшееся от ответной боли, а рука второго, помедлив, просто обхватила купол рёбер, принимая, прижимая к себе. Уверенно и одновременно осторожно. Ведь в такие моменты особенно боишься поступить неправильно. Только вот осталось ли в их жизни… в их мире, сотканном кровавыми нитями лжи, понятие «правильно»? А «неправильно»? — За что?.. От тихого хриплого голоса Учиха сжался ещё сильнее. Шея не удержала потяжелевшую голову, и та повержено упала в изгиб плеча. О да, Наруто прекрасно понял, что это за шрамы. Надо же, какой смышлёный мальчик. Когда не нужно. — За то… — шёпот зазвенел выскакивающими изнутри осколками и шипением в ухо, — …что я родился арийцем. Грубый удар в плечо, и спрятанная за рёбрами мышца ухнула вхолостую. Саске дёргано выпутался из чужих, не греющих, а обжигающих рук, и мигом поднялся с кровати. Наруто, помедлив в неуверенности, вскочил следом, успевая поймать за запястье и дёрнуть на себя с такой силой, что хруст костей распугал гнетущую тишину, а беглец затормозил, броском озираясь. Охотничья помповая двустволка пальнула дробью в лоб. — Прекрати убегать, Саске. «Смысла уже нет»… — договорило внутри, когда взгляд, скользнув по белым росчеркам, не стал задерживаться на них и зацепился за глаза. Смотреть на следы, явно противные самому человеку, — некультурно. Смотреть в эту черноту — больно и страшно. Ими смело можно разносить головы. Ровный уверенный голос кое-как остудил расползающийся по спине кипяток иллюзорной крови. Учиха отвернулся и опустил голову, когда чужая рука выпустила его, и та повисла плетью. Наруто говорил, но вместе с тем давал выбор. И выбор пал на самое ошибочное. Саске как-то легко смирился с валяющейся под ногами ненужной последней шелухой, осыпавшейся с тела затхлыми струпьями, и развернулся.

***

Разум жестоко боролся со своими порывами. Как те переросли в дёрганую попытку обхватить за талию и потянуть на себя, заставив вернуться на свои бёдра — парень не успел углядеть. Полуприкрытые чёрные глаза смотрели на него и пугающе горько смеялись, переворачивая внутренности, выворачивая их наизнанку, в отместку за сдёрнутую с тела рубашку. Это была не просто ткань, не просто какая-то там непозволительная откровенность. Нет. Она была последней гранью, отделяющей безликое серое ничтожество от чужих взглядов, от его, Наруто, в частности, сокрывала то, что никто не должен был увидеть. Никогда… Рука подневольно потянулась к отдающей синеватым серебром чёлке, медленно убирая её за ухо и оголяя ещё один отвратный след. Очередной неприемлемый для сдавшегося Учихи жест, но только так такой же уродец мог сказать, что пора перестать прятаться. Что невозможно в одиночку тащить эту ношу чумную. Глаза больше не смеялись. Они распахнулись, брови обречённо сдвинулись над переносицей, а губы приоткрылись, наверняка в попытке плюнуть концентрированным внутренним ядом. Наруто, больше не имея сил смотреть в эти воющие сквозняком боли провалы, заткнул всё ещё молчащего Учиху, аккуратно потянувшись вперёд. Он слегка склонил голову набок, чтобы медленно и невесомо ткнуться в холодные шершавые губы. Их обладатель вновь напрягся, зажмурился, начиная отклоняться назад, но Узумаки требовательно смял их своими. Тёплая рука, стараясь миновать больные его сознанию следы, надавила на спину, не позволив снова сбежать. А хотелось. Очень хотелось сбежать, хотелось задушить придурка, выдавить из него эти глупости, переломить шейные позвонки, чтобы не чувствовать обжигающего тепла, не чувствовать ничего, не существовать. Но вместо этого он жёстко впился в тёплые, слишком податливые губы, игнорируя воздух, щекочущий голый торс своей прохладой. Плевать на какую-то там адекватность, он давно с ней распрощался. Плевать на то, что он целует бывшего заключённого, который уволок его с тёмной дороги без света в никуда на тропинку, ещё более тёмную и угрожающую. Ведущую в пропасть с ножами из сплава серебра иной пробы. Плевать на то, что он чувствует на своих губах не такую желаемую сейчас неприязнь, а ответную, честную попытку согреться. — Ненавижу… Обглоданные губы соскользнули на поражённую чужим фанатичным скальпелем скулу, а чужие, до отвратительной дрожи мягкие, прошептали беззвучно: «взаимно». Наруто понял, что его разум проиграл в своей неравной борьбе с собою. Потому, что хотелось оплести спину руками и сделать хоть что-то с чужим холодом, раз самому согреться не получалось. Бледная щека скользнула по его, прохладные руки забрались под свитер, больно сжимая пальцы на рёбрах, будто хотели их переломить, вогнать обломленными углами в лёгкие. На шее почувствовалось сбивчивое дыхание, пускающее по ней колючие мурашки. Саске упёрся носом под челюстью и плотно зажмурился от плавящего его руки тепла, начиная размазывать обратившуюся в горячую смолу кожу по спине обидчика. Смотри, смотри-и-и, что ты сделал… Только вот ему тоже было всё равно. Он стойко терпел. Наруто из-под ресниц посмотрел вперёд, не понимая, когда он успел привязаться к жмущемуся сейчас существу, некогда так сильно пытающемуся казаться чудовищем. Согревшиеся его же теплом губы прихватили угол челюсти, а руки задрали вязаную ткань, потому что та неприятно тёрлась о грудь. — Что ты дел… Договорить недосолдату не дали, отстраняясь, чтобы выше поднять свитер, неловко забивший рот складкой. Отплевавшись от мелких волосянок, Узумаки, волочась, словно в густом тумане, без боя поднял руки и позволил стянуть с себя одежду. Прохладная грудь жадно прижалась к теперь уже его голой груди, на губах почувствовался стальной солоноватый привкус прильнувшего рта, и парень слепо ткнулся вперёд. Сейчас Саске не выдёргивал тепло. Сейчас он тягуче-медленно вытягивал его сквозь чуть выступающие сочленения рёбер, забирая навсегда. Взаимная игра на нервах вильнула не туда. А куда вообще должна была?.. Саске, заглушая и свою, и чужую осознанность, надавил на исхудалые плечи, заставив опуститься на кровать, и усмехнулся с проблеска подозрения в глазах. Всё ещё не сопротивляется. Придурок. Нависающий над ним такой же недоофицер показался кладбищенским памятником, прежде чем он опустился следом, стараясь не смотреть на то, во что превратилось когда-то подтянутое тело. Губы снова упёрлись в чужие, ответившие на этот болезненный поцелуй с немой агрессией, поджигающей внутри свечу. Её бы погасить да сломать, пока не поздно. Пока ещё был шанс всё исправить. Но Наруто вцепился в предплечье мёртвой хваткой, потянул на себя ещё ближе, разметая надежды в ошмётки. Нет никаких шансов укрыться от его тепла, пока он здесь. Всё было так, должно быть. Нечего исправлять, не перед кем ставить новые железные стены. Он уже всё видел. Выколоть глаза? Не это ячейка памяти. Пробить лоб? Некого будет ненавидеть. А людям нужен враг. Самый верный, самый близкий, самый проклятый враг. Узумаки, захлопнув охрипшие взывания к разуму, провёл пальцами по выступающим позвонкам на шее, забираясь в жёсткие волосы на затылке и надавливая. А Саске отстранился от губ, перемещаясь на шею, что была ещё теплее. То ли грел свою продрогшую на искусственном морозе шкуру, то ли пытался прихватить губами, вызывая смирившийся выдох. Губы с медленным изучением скользили по коже, иногда замирали, непреодолимо приближаясь к ключицам, оставив за собой потеплевший отпечаток на выступающей кости. И вдруг они прижались к зажившему ранению. Вдох. Вспышка. Заточка врезается в рану. Губы мягко очерчивают посиневший от прохлады неровный шрам. Острое лезвие проворачивается, режущей болью выбивая из реальности. Жёсткий взгляд. Выдох. Кончик языка неуверенно тронул тонкую стянутую кожицу, через два вдоха заменяясь подрагивающим касанием бледных сомкнувшихся полос. Мёртвая петля воспоминаний затягивается на глотке и не даёт нормально вдохнуть. А Саске видит это не глядя, ощущает каждой клеточкой, захлёбываясь чужой иллюзорной кровью, упиваясь ею. Новое прикосновение, новая вспышка расходящейся по всему телу боли, и Наруто хватает отнявшейся рукой за волосы, оттаскивая от ключицы. Но офицер выкручивается, с мрачным удовольствием проводит холодным носом по груди и выцеловывает новые участки. Зло улыбающиеся губы против воли Узумаки перемещаются на левую часть груди под его приглушённое рычание, прижимаются к коже, медленно возвращающей свою природную смуглость. Под костями гулко ударило в ответ — встревоженное сердце вырывалось из своего законного места, тянулось к губам, своими неровными толчками стараясь пробить рёбра. Учиха понимал, что здоровое сердце должно биться не так, и боязно отстранился. От его рта к груди потянулись толстые нити свернувшейся крови, дорисованные воображением. Переведя сбившееся дыхание, Саске поднялся обратно, возвращаясь к недовольному лицу. Наруто запротестовал, пытаясь отвернуться, и упёрся руками в грудину, злобно заглядывая серьёзными глазами. И тут до замершего затуманенного разума дошло, откуда это отрезвление. — Не стоит, — в подтверждение твёрдо заговорил Узумаки осипшим голосом. За своим больным изучением тела и стойкости, Учиха как-то не заметил ни чужого упирающегося напряжения, ни своего, любезно обдавшего живот жаром при осознании. Он тихо зашипел в губы: — Боишься своих желаний?.. Наруто нахмурился и сверкнул посиневшими глазами, застыв. У него было одно очень слабое место — брось ему вызов, и он сделает то, что ты хочешь. Только вот в этот раз Саске очень пожалел о том, что надавил на него. Узумаки, скрипнув зубами, крепко схватился за тазовые кости и грубо толкнул на себя, отчего вмиг растерявший усмешку Саске зажмурился, свалившись на него. Горячо выдохнув, он попытался выкрутиться из пальцев, впившихся в ремень его брюк, но Наруто толкнул его на себя ещё раз, вырвав из глотки повторный сломанный выдох. По телу прокатилась бесноватая незнакомая жара. Пожалуй, Наруто пожалел не меньше первого, однако собственное тело предательски упивалось имитацией толчков через ткань, выкручивающей возбуждение почти на полную. И, кажется, Саске перешёл в активное наступление уже без его помощи. Разбираться со своими ошибками было поздно. Их с лихвой выбивали из головы волны искажённого удовольствия. Оставалось только махнуть рукой и сказать, что это уже клиническое. Жёсткие губы обрывками обхватывали скулу, обдавая кожу разгорячённым дыханием. Учиха всё-таки затормозил, тщетно пытаясь выровнять дыхание, и на руках приподнялся над Узумаки. Подслеповатые из-за ненормальной пелены глаза вопросительно упёрлись друг в друга. Саске обвёл взглядом тело в полутьме, сокрушительно понимая, что понятия не имеет, что можно делать дальше… с парнем. Это дохнуло немного трезвости в отключившийся мозг. — Что, не один я здесь своих желаний боюсь? –с усмешкой заметил Узумаки крайнее замешательство, откровенно издеваясь. — Один, — скрипнул Учиха, блеснув лезвием во взгляде. Он пригнулся к лицу, заглядывая в глаза и обхватывая шею рукой. — Я просто жалею, что не убил тебя. Наруто скользнул ироничным взглядом по серьёзному лицу и приподнял своё навстречу, игнорируя пальцы на глотке: — А что мешает?.. Кажется, Саске имел точно такое же слабое место. Он без объявления войны рванул вперёд, агрессивно прикусывая губы, и отпустившей шею рукой спустился вниз, стягивая с чужого бедра свободные штаны вместе с бельём. Наруто, конечно, попытался сопротивляться, но выглядело оно до того нелепо на фоне таких же грубых ответных поцелуев, что парень невольно гортанно усмехнулся. Короткая заминка ничего не изменила. Поддавшись первобытному инстинкту, Саске всё-таки избавился от штанов заалевшего неловкостью Узумаки, который, вопреки своей видимой нерешительности, вполне себе решительно сделал то же самое, выбив своим поведением в осадок. Наруто набегу выскреб из черепа остатки потерявшей веру морали, повинуясь всё тому же инстинкту, и небрежно обхватил руками спину. Повалить набок озадаченного Учиху не составило труда, а вот подмять под себя — не вышло. Тот быстро просёк намерения, грубо и одновременно мягко прижимаясь всем телом к замычавшему от непозволительной близости Узумаки. Пусть стынут лезвия серебряных ножей. Пусть пропасть потоскует ещё чуть-чуть. Губы вновь столкнулись, внутренняя свеча разгорелась, угрожая затопить нутро своим ошпаривающим воском и замуровать, как только остынет. Холод стен насмешливо гулял по прижатым телам, но на него никто не обращал внимание. Саске плотно вжался пахом к чужому горячему, ощущая непомерное желание уже хоть куда-нибудь деть своё сбивающее с толку возбуждение. А Наруто, будто услышав, толкнулся в ответ, срывая с губ протяжный несдерживаемый выдох. Зажмурив глаза и стараясь не думать, он забрался рукой в чёрные волосы на затылке, пропуская их сквозь пальцы в надежде как-то отвлечься от того, что происходит. Не выйдет. Слишком приятно, слишком запретно, слишком… Мысль утонула в очередном дрожащем вздохе, коснувшемся замерших напротив бледных сомкнутых губ. Саске, медлительно двигаясь в унисон, неосознанно схватился за бедро, чтобы уложить его поверх своего, чтобы забрать этот огонь и погасить в себе, чтобы быть ещё ближе. Хотя куда уж ближе?.. Тело с непривычки забило мелкой дрожью, Наруто крепче зажмурился, задыхаясь в удушающе-приятных волнах, глохнущих под гнётом собственного тихого осуждения, которое властно разогнала чужая прохладная рука. Саске, не помня себя, ускорил трение, а его пальцы противоречиво медленно ползли вдоль руки, держащейся за его рёбра как за последний островок. Они двигались по плечу, добираясь до лица и обхватывая…

***

Учиха выпустил изо рта клубящийся полупрозрачный дым, бездвижно сидя на краю ванной. Он не знал, какая это по счёту сигарета, и сколько времени он неотрывно пялится в середину раковины. А неживой белый свет холодил тело даже сквозь натянутую обратно одежду, отнимая хриплые отголоски того чужого тепла. Саске хмыкнул пустоте. Смывать с себя смешавшиеся следы недопустимой близости оказалось не так противно, как он рассчитывал. То самое обвиняющее и насмехающееся чувство, собственно, тоже так и не явилось. Хотя вроде как должно, верно? Он оглянулся на закрытую дверь и нервно затушил бычок об отбликовывающую поверхность. А почему должно? Просто потому что они, два полоумных придурка, попёрли против каких-то там навязанных якобы нерушимых правил и стереотипов? Грехов? — Бред. Тихий голос растворился в сыроватом воздухе с прогорклой примесью табачного дыма. Он не стал задумываться, что именно посчитал бредом: произошедшее или тянущиеся звенья скрипучих мыслей. И то, и другое. Всё бред. Вся его жизнь — каламбур и бред, и нечего тут удивляться с того, как легко всё пустилось на самотёк. Он и не удивлялся. Он просто потянулся к валяющейся на кафеле пачке и раздражённо цокнул языком. Пустая. Смяв и отбросив её куда-то в угол, Саске поднялся, решая зачем-то заглянуть в небольшое зеркало над раковиной. Может, хотя бы там задохнутся от презрительного хохота? Но нет. Двойник оказался безмолвен. Даже губы не скривил. Вздохнув, Учиха развернулся к выходу, уже потянулся к ручке и застыл. Дверь исчезла. Исчезли и стены, пол, за ними белый ненавистный свет… Дрогнув, он упёрся широко раскрытыми глазами в темноту под ногами, шагнув назад. Сердце боязливо заколотилось, когда взгляд выловил стремительно удаляющийся прямоугольник с изображением противоположной исчезнувшей стены его ванной. Послышался стеклянный треск, начертивший в прямоугольнике крупную трещину, своими изломами напоминающую одиночную молнию. «Зазеркалье?..» Ему показалось, что прозвучал этот вопрос достаточно громко, да вот незадача — губы оказались склеены воском. Тот же самый воск облепил всё нутро. Скованная липким страхом рука по памяти потянулась к месту нахождения двери и нащупала лишь пульсацию плотных пустот. Она отдавала в виски каким-то неровным стуком. Саске, клокочуще выдохнув, зажмурил и открыл глаза, натыкаясь всё на то же давящее тёмное ничто. Сзади капнуло. Громкий, разносящийся звон пустил по загривку лёгкий холодок, хотя здесь не было холодно. В этом Великом Ничто было никак. Смешно, правда? Вторая капля разбилась обо что-то. Учиха дёргано обернулся, замечая синхронно оборачивающуюся вместе с ним безликую тварь. Белое полотно постепенно обретало очертания. Его очертания. Он сглотнул и повернулся полностью, бегая взглядом по собственному потерянному лицу. Костлявой явно не понравилась такая маска, поэтому она сразу же исказилась оскалом, а сама тварь отвернулась и опустила голову. В месте её взгляда появилось небольшое тело. Следом за ним ещё, и ещё, и ещё… Окровавленные мешки подгнившего мяса валялись у её ног, а звонкие алые капли падали со сжатых в кулаки рук, покрытых чёрной коркой. Саске попытался открыть рот, и застывший воск осыпался с его губ вниз, исчезая в темноте. Он хотел сказать что-то, но голоса не было… — Скажи… ты уверен, что тварь здесь я? Облачившись в чёртову чёрную шкуру эсэсовца, фигура впереди заулыбалась с шокированного лица, когда Учиха понял, что его губы беззвучно двигались вместе с её губами. Удовлетворённо ухмыльнувшись, Смерть присела на корточки у бездыханных тел, нащупывая пальцами давно заморозившийся пульс. Страх перевалил за допустимую грань и перестал ощущаться. Вместо него в мозг пришло странное осмысление, от которого становилось только хуже. Тварь поднялась и открыла рот, но Саске рывком закрыл ладонью свой, смотря в отразившееся действие. Руку прошибло током от того, насколько сильно её отрывало от собственных губ, а потом она, дрожащая, предстала пред лицом. Бледную кожу покрывала такая же чёрная корка… Испуганные глаза взметнулись на отражение. То, одарив очередной язвительной улыбкой, с размаху пнуло одно из тел вперёд, к нему. Свои губы снова безмолвно зашевелились. — Оно навсегда останется на твоих руках. Стук, разносящийся по чёрному ничто, обрёл очертания биения больного сердца. — Попробуешь угадать, чья кровь будет следующая? — склонило голову набок отражение. Собственная мышца загнанно билась о рёбра, готовая начать резонировать с пульсацией извне. Тварь. Убийца. Чудовище… — Пусть даже если ты сможешь забыть, кто ты… пусть даже если ненадолго… тебе никогда… Над ухом зашипело. А он и не знал, насколько противный у него голос. — Ничего… Всё это враньё. Нет у Костлявой никакой косы, никакого порванного чёрного балахона, костистых рук. Над ней не кружат и не каркают вестницы-вороны. У Смерти твой голос. У Смерти твои глаза. — Не исправить! Воск хрупнул. Саске повернулся, поднимая подбородок и заглядывая в чёрные глаза отражения, что было чуть выше него, босого, из-за сапог. — Я и есть ты. Прорезавшийся голос раздвоился, тварь ожесточённо скривилась, но Учиха с бешеной улыбкой замахнулся, впечатывая кулак в собственное лицо напротив. Зеркало звонко треснуло, по зрачку резануло ярким светом. Саске, чуть не захлебнувшись хлынувшим воздухом, шокировано отскочил от раковины, налетая спиной на стену и беспомощно хватаясь за неё скользкими, липкими руками. Он нервно обернулся на закрытую дверь, с некоторым болезненным облегчением понимая, что снова не дышал, а значит, не говорил вслух. Не глядя на очередное разбитое им зеркало, Учиха привалился к раковине, откручивая скрипнувший вентиль и набирая пригоршню холодной воды. Нагнулся, опуская в неё покрывшееся липким потом лицо, смывая с себя остатки ужаса. Он всегда знал, что сам рисовал ей лица. Знал, что в голове всегда звучал его собственный голос. Знал, что сам придумал жуткую тварь, дал ей звучное имя «Смерть», а она стала неотъемлемой частью его жизни, потому что боялся одиночества. Просто… не верил. И воспроизводил свою верную спутницу так часто, так отчаянно, что она с годами возымела собственную волю, становясь всё реальней и живей. Вот так вот здоровые по сути люди и сходят с ума. Дрожаще выдохнув, Саске закрутил кран, смахивая с лица прозрачные капли. Голова болела то ли от отсутствия нормального сна, то ли от всего произошедшего, то ли от всего и сразу. Не важно. Уже ничего не важно.

***

Проходить мимо отвернувшегося к стенке Узумаки было как-то забавно. Саске очень сомневался, что тот спал, даже с тем фактом, что сну он выделял большую часть утекающего в пропасть времени. Не потому, что ему больше ничего не оставалось делать, а потому, что все его силы давно ушли далеко за отрицательную отметку, и тот безуспешно пытался их накопить. Собственно, сам Учиха заснуть не смог до самого утра, лёжа в своей кровати и бездвижно наблюдая из-под ресниц за стремительно синеющим небом за окном. Совсем скоро оно станет седым, начнётся новый, такой же серый, бесполезный день. Он потянет за собой бестолковые диалоги, никому не нужные выяснения отношений, а ведь Саске ещё не отдышался от предыдущего. Только вот начался он со звонка в дверь, прогремевшего в голове выстрелом.