Мы свободны

«Красною глиной измазаны руки; В мученьях Творец шедевр создает. И шепчут ему в уши: «Брось эти муки, Созданье тебе горечь лишь принесет!» «Твори!», — говорили другие, — «не слушай! Ты будешь гордиться созданьем своим!» И вот в горсть земли Творец вдохнул душу. «Каким же ты станешь? Что ж, поглядим!» Грязь — суть земля! Грязь — суть твоя! Грязь красная… Грязь — это я!» Otto Dix — Глина

— Доброе утро, герр Учиха. Саске обвёл хладнокровным взглядом подчинённого Мадары, стоящего в дверях и тонущего в утреннем полумраке. Поддёрнутый выдуманной болезнью разум начал самостоятельно дорисовывать тянущиеся щупальцами чернила-тени, обнимающие, облепляющие этого человека, затягивающие вглубь своего бесконечного беспросветного мрака… — Уже не доброе, — наотмашь выдохнул он, сморгнув иллюзию. Молодой мужчина коротко усмехнулся с привычного тона парня, протягивая небольшой конверт, который тут же был выдернут из рук, и поправил тёмную шинель. Пересекаться с приёмным сыном начальника приходилось редко, и если старший Учиха был интеллигентен, то его преемник разительно отличался от него немой пассивной агрессией, вызывающей невообразимое желание как можно быстрее выполнить поручение. — Давно в почтальоны заделался? — надменно подпёр он стену плечом. Лицо Саске было сонным, но это не помешало ему злорадствовать прямо с утра. — Вчера. Вас тут подождать или… Подождать. Значит, Мадара снова зовёт к себе в гости. И снова не терпит возражений. — На улице. Я спущусь через десять минут. Короткий кивок, тихий щелчок замка, утихающие шаги за дверью… Учиха прислонился к ней спиной и зажмурился, зажимая переносицу холодными пальцами. Где-то там, за этой непрочной деревянной преградой, послышался отдалённый тоскливый гул оживившейся бездны, что ласково приоткрыла пасть с серебряными частоколами-зубами, холодя спину своим морозным дыханием даже через найденную впопыхах рубашку. Время вышло. Оно попросту исчерпало себя. Саске отнял руку от лица, раскрывая глаза и разворачивая конверт. Вот к чему? К чему весь этот официоз, к чему эти загогулины неповторимой подписи, почему нельзя просто отправить телеграмму? Почему обязательно надо присылать за ним людей, почему с письмом, которое умещает в себе лишь три сухих предложения? Почему? Почему? Почему?.. Вовремя миновав крайнюю точку отчаяния, он отлип от двери, ураганом проносясь через квартиру и отпирая дверь в свою комнату. Благо, напуганный комнатный пленный оказался тише, чем Саске себе представлял. Да, стоит отдать ему должное — он умел быть тихим. — Доигрался? Наруто, пришибленно сидя на чужой кровати, нервно вздрогнул и поднял затёртые серым небосводом глаза, обдавшие душу гулом не хуже, чем из зовущей в свои объятия пропасти. Вряд ли он слышал короткий полу-деловой разговор, а если и слышал, то не понял и толики сказанного. Но смотрел, словно видел сквозь выскоблены в непроницаемой маске напускного спокойствия. Этот пронзительный взгляд подцепил что-то, и Саске, зло стиснув челюсти, кинул в комнатнозаключённого скомканное в порыве тихого гнева письмо, отворачиваясь к шкафу. Тот ловко поймал его, развернул, уставившись в написанное, и разочарованно вздохнул. Что он может здесь разобрать? — Ты уходишь? — неуверенно спросил он, искоса наблюдая за тем, как быстро одевается Учиха. Словно некогда отлаженная шестерёнка, которую вот-вот выплюнет механизм из-за её ломаных движений. — Да. Саске не стал гнать его в шею из не очень-то безопасного убежища в виде комнатки, стесняться ведь нечего. Уже. А ещё было настойчивое ощущение, что подчинённый немыслимым образом просочится через запертую входную дверь. — Куда? Из глотки вылетела какая-то ржавая усмешка. Наруто показалось, что ему в лицо сыпанули той самой ржавчиной, которая мешала шестерёнке двигаться нормально. Оттого механизм и хотел побыстрее от неё избавиться, заменить новенькой, блестящей, готовой исправно трудиться во благо системы. До конца. Своего конца. — Саске, куда? — уже напряжённей спросил Узумаки, поднимаясь и подходя к мрачно улыбающемуся парню, что уже нацепил на себя чёрную форму. Мадара ведь любил, когда его сын выглядит достойно. Учиха повернулся к нему, молча разглядывая хмурящегося парня. Подошёл ближе, почти впритык, и тихо зашипел в лицо: — В Берлин.

***

Чёрная дверца вымытого до блеска «хорьха» захлопнулась за парнем, когда он забрался на пассажирское сиденье. Подчинённый Мадары, сопроводив его аки барышню, обошёл автомобиль и сел на скрипнувшее переднее сиденье рядом с водителем. Второй хлопок, второй оглушающий выстрел в лоб, за которым отчего-то образовалась не красноватая мешанина из выломанных костей и богатого внутреннего мира, а могильная пустота. Страха не было. А если и был, хоть крохотный, хоть хромой и хрипой, то он остался дома вместе с Узумаки, который чисто машинально кивал и ронял тусклые усмешки на угрозы, глядя мимо Учихи. Да и какой страх? Перед кем? Перед Мадарой?.. Тихо посапывающий приглушённый мотор уверенно зарычал, и прикованный к дому мутный взгляд через окно заскользил по разгоняющемуся вперёд кварталу. Если бы он хотел прикончить свою неудавшуюся кривую марионетку, то вряд ли бы послал за ней своих преданных гонцов, а явился бы собственной персоной, да и его писанина увещевала в том, что ему просто не достаёт светских бесед с преемником. По крайней мере, в это хотелось верить. Кажется, внезапно расщедрившаяся Судьба всё-таки засомневалась в том, достойны ли они этих её никчёмных милостыней, и решила хлопнуть по протянутым трясущимся ладоням прокажённых исподнизу, весело смеясь в лицо. Хах, да как будто он ждал чего-то другого. За всё рано или поздно придётся платить. Это лишь вопрос времени. И даже если этот звоночек окажется ложным, даже если Саске просто искал в обыденных вещах отголосок тревожных сигналов, то это не значит, что так может продолжаться и дальше. Саске должен вернуться в Освенцим после череды рождественских праздников, а Наруто должен вернуться к себе домой. На Родину. На… свободу. Засевшее в мозгу слово провело по оголившимся нервам острым серебристым лезвием, выплюнутым воющей бездной, в которую покорно неслась по дороге эта машина. Саске поджал пересохшие губы, не вслушиваясь в тихие отстранённые переговоры его головной боли на ближайшие часов десять, и тихо выдохнул из себя горячий воздух вместе с гнетущими мыслями. Нужно было за это время собрать свои осколки воедино, а не сотрясать себя ненужными мыслями, немыми беспокойствами и синими всполохами памяти. Смутно знакомые окрестности, запутавшись в утренней безграничной серости голыми ветками, убегали всё дальше, сменяясь на чуждые, ещё более седые и холодные.

***

Полное одиночество ударило в голову так резко, что Наруто на миг потерял возможность дышать. Нет, оно всегда присутствовало здесь, важно витало средь безликих стен, просачивалось в сознание своим прохладным склепным дыханием, чтобы он, идиот, и думать не смел о чём-то другом. Ведь Учиха нередко отсутствовал дома. А теперь, когда здешний сливающийся со стенами постоялец уехал, одиночество за несколько часов неизбежного тиканья набрало обороты, сметая собой мало-мальские надежды на лучший исход. Он не сказал, зачем. Не сказал, надолго ли. Учиха как всегда ничего не сказал, он просто уехал вот в другую страну, оставив после себя давящее чувство тревоги. Просто. В другую страну. Единственными его словами стали угрозы о том, что если он, Узумаки, ещё раз высунет свой нос за дверь, то Саске узнает об этом и свернёт ему шею. Пожалуй, первая его угроза за время их абсурдного знакомства, в которую парень действительно поверил. Наруто прекрасно понимал, что вряд ли их общий побег закончится чем-то хорошим. Но думал ли он, что закончится так быстро? Думал ли он вообще?.. Он закусил нижнюю губу, разглядывая залитый белым светом пол кухни и бездвижно сидя за столом. Настолько бездвижно, будто бы его малейший слишком неосторожный выдох сею же секунду выдаст его местонахождение, сюда сбегутся толпы солдат и немедленно расстреляют, превратив здешние стены в стены Смерти. А что? Им как раз под стать. Он мотнул головой, отгоняя бредовые мысли. На их смену милостиво пришли другие. В этот раз совсем не бредовые. Что, если Саске не вернётся? Что, если более важная шестерёнка системы заметит эту ржавую труху, узнает о неисправности другой и… и… — Вернётся, — отрезал Узумаки сам себе, поднимаясь к окну. Начал разговаривать с собой вслух. Вот это уже совсем никуда не годится.

***

Заняться здесь было откровенно нечем. Нарезать круги по молчаливо выгоняющей квартире надоело. Найденная книжонка, конечно, была очень интересной и захватывающей, непременно заставляла задуматься над прочитанным, затягивала в свой закрученный сюжет. Особый специфический шарм ей придавал незнакомый язык. Нет, пару-тройку фразочек по-немецки он-то знал, не считая его номера на запястье. На этом, собственно, всё. Лазить по чужим вещам в поисках хоть какого-то занятия он посчитал постыдным, ограничившись чтивом, лежащим на самом видном месте. Через час бестолкового пролистывания страниц без картинок он захлопнул книгу в тёмно-зелёном переплёте и тяжко вздохнул, обведя взглядом условно свою комнату. Был ещё вариант сготовить что-нибудь поесть, но в ушах на автомате зазвучали кривые усмешки, язвительные слова о «хозяюшке» и почти любезные предложения подобрать фартук. Вариант отмёлся сам собой, не успев войти на рассмотрение. Отложив зажатую книгу сбоку от себя и проведя ладонью по оперативно сменённой ночью холодной простыне, Наруто согнулся на кровати и обхватил кипящую голову руками. Пальцы с усилием сжали светлые волосы. Тревога, разумеется, никуда не делась, она радостно смешалась с нежеланными в данный момент мыслями, которые он усердно откладывал на потом. Но вот пришёл «потом» и грозится заплевать лицо моралью. Парень безнадёжно вздохнул. Что можно было сказать себе по поводу того, что он практически переспал со своим по сути врагом? Да ничего. То есть… совсем. Ничего. Ни одного путного оправдания на ум не заглядывало. Только развести руками, отбросив в сторону вздорные предрассудки. Уйти в дремучую чащу своего сознания с мешком вопросов самому себе и вернуться с новыми дровами вместо ответов — это уметь надо. Что ж. Лучшее, что он умеет. Ещё можно было сослаться на гормоны в юношеском организме. Но зачем? Выкорчевать этот эпизод из мозга уже не получится, так смысл обременять его ещё и никому ненужными оправданиями, навешивая на него очередные сделки с совестью? Наруто утробно зарычал, сжал волосы до жгучих покалываний на затылке и рывком вскочил с кровати, отчего-то понимая, что если Саске не вернётся в ближайшее время, то разоравшиеся в тягучем мареве тишины мысли забьют его окончательно.

***

Темнота позднего вечера свалилась на фонящую болью голову огромным валуном. Из-под него было трудно выбраться, он придавливал тело к сиденью вместе со скорчившейся в ожидании непонятно чего душой, выдавливал из лёгких весь воздух. Нет, не выбраться трудно было. Трудно было заставить себя захотеть сделать это. Автомобиль затормозил на слишком знакомом участке. Рука вяло потянулась к карману, неожиданно натыкаясь на забытый в его мгле голубой кристаллик, сверкнувший гранями на фонарном свету. Так просто. Он держит на ладони чью-то жизнь, всё ещё горячую, всё ещё пульсирующую живой кровью. И этой жизни нет места на его личном кладбище живых искорёженных марионеток. Потому что её сломает либо это кладбище, либо сам Саске. Если там ещё было чему ломаться. Он качнул гудящей головой, спрятал чужую стекляшку обратно в карман и скинул с себя валун, выходя из машины. Под сапогами незримыми лезвиями стелилась ненавистная дорога к ненавистному особняку, в ненавистном городе, в ненавистной стране… По бокам от него медленно ползли тонкие ломаные иголочки облысевших кустов. Они шептали, они звали, включали перед глазами забытые картинки, они обещали надёжное укрытие, как тогда, в детстве… В детстве…

***

— Он у вас? — У меня, — кивнул Мадара и закурил, размерено шагая по вымощенной притоптанным снегом аллее. — В полной безопасности. Идущий тяжёлой поступью сбоку, парень горько усмехнулся. В лицо иглами врезался выскакивающий из вечерней темноты снег. Говорить с этим человеком не хотелось. Всё, что хотелось — убить его. Но разве месть — это выход? Разве после мести станет легче? Разве месть способна выкопать из-под земли и дохнуть жизнь в умерших обратно?.. — И что же дальше?.. — Что дальше, что дальше, — буднично выдохнул мужчина и затормозил, на пятках разворачиваясь к затравленно косящемуся парню. — Дальше он переходит под мою опеку. Поверь, под моим крылом у него куда больше шансов вырасти достойным арийцем и настоящим мужчиной, чем в вашей… — он скривил испещрённое шрамами лицо, — … семье. — Или убийцей… Было трудно держать себя в руках, чтобы не позволить стечь влаге и замёрзнуть на лице, или не вцепиться в глотку Мадары. Ему всё равно не позволят. Да и что может предъявить против него семнадцатилетний юноша?.. Было трудно ровно идти, чтобы не свалиться заживо под этим янтарным фонарём. Было трудно дышать. Было трудно жить. — Если ты сомневаешься, я могу избавиться от него. Итачи, избегающий прямого взгляда, резко повернул лицо. — Так и думал. Твоя задача жить дальше. Или просто существовать. Мне всё равно, где, мне всё равно, как. Если тебе дорог твой брат — ты будешь молчать. Ему ведь… — мужчина хищно улыбнулся, выдохнув дым. — Нужна будет цель… Учиха довольно отнял руку от рамочки с изображением вечно хмурого ребёнка, поднимаясь из-за стола, ведь его взрослая копия, такая же чёрно-белая, приехала в гости. В свой родной дом.

***

Струпья гулко поднялись с пола и приросли обратно к лицу мраморными ошмётками. Их состыковки отдавали в голову невыносимым звоном, или же это череп начинал сдавать позиции под натиском выламывающей боли и трескаться. Но мрамор больше не был идеальным. Он был покрыт бесчисленным количеством трещин, которые никогда не вернут ему свою былую гладкость. Саске, отдав плащ прислуге, медленно шагал по слишком знакомому коридору и желал сжечь его дотла. Ну почему, почему горело всё: его квартира, академия, школа, кабинет… жизнь… но не этот чёртов коридор вместе с особняком?.. Он поднял тяжёлый невидящий взгляд на выросшую перед ним тень. Почему не горел этот человек?.. — Неважно выглядишь, сын, — скептически заметил мужчина синяки под глазами и уставший вид преемника. — Ты бы ночью за мной своих служанок прислал. Ещё бы краше выглядел. Мадара холодно хохотнул. Почти по-доброму. — Быть может, тебе стоит передохнуть после столь долгой поездки? — В тебе взыграл материнский инстинкт? — иронично скривил губы Саске, поравнявшись со старшим Учихой. — Тогда уж отцовский. Младший хмыкнул. Удовлетворённый ситуацией и всей жизнью в целом вид Мадары ещё не означал, что всё нормально. Хотя шагал он размеренно, разглядывал картины на бежевых стенах так, словно у него есть очередная очень хорошая новость. Как правило, хорошей бывала она только для него самого. — Как твоя жизнь? — светски поинтересовался он и взглядом пригласил в свой кабинет, сложив руки за поясницей. — Цветёт и пахнет, — в тон ему выдал Саске. «Трупами», — мысленно закончил он. Мужчина проследил за младшим Учихой, зашедшим в освещённый желтоватым кабинет, и прикрыл дверь. Саске вальяжно опустился в кресло напротив тёмного стола, поморщившись от вспышки боли, и вопросительно уставился на Мадару. Тот прошёл вглубь и протянул руку к высокому резному шкафу с книгами, пересчитывая пальцами разноцветные корочки. Эта его грёбаная манера загадочно молчать понемногу выводила из себя. — Я забочусь о твоём будущем, — словно уловив мысли волшебным образом, остановил он медленно скользящую по книгам руку и повернулся к Саске. Вид его, конечно, не радовал, но сидел он здесь почти как свой. Вот это уже радовало. Преемник наконец-то принял свою сущность, своё далеко не последнее место в этом мире. Разве это может не радовать скупое отцовское сердце? — Да ладно? Мадара отошёл от шкафа и мазнул тёплым взглядом по младшему. От этого взора пустой желудок будто перевернулся. — И я должен сделать всё, чтобы оно было достойным, — с нажимом продолжил старший и грузно опустился в своё кресло напротив под провожающим холодным взглядом. — А ты должен о нём задумываться. — Давай сразу к делу, Обито, — еле удержав рык, выдохнул Саске. Как же он ненавидел все эти хитровымудренные философские речи. — Что ты хочешь? Названный почти расстроено вздохнул и сцепил руки перед собой. — Ты уже взрослый мужчина. Пора думать о семье. Саске отчётливо ощутил, как у него задёргалось верхнее веко, колющей болью отдавая в мозг. — Только не говори, что ты мне и невесту уже подобрал, — помолчав, скрипуче усмехнулся он. Молчит. Что, подобрал?.. Массивная дверь сзади скрипнула. Учихи синхронно повернулись на заглянувшую пожилую прислугу, что тихо пробралась в кабинет с подносом, поставила его на стол и тут же исчезла. — Ну и с кем же ты меня на этот раз сосватать решил? — повернулся Саске, иронично приподнимая брови. — Ты с ней давно знаком, — невозмутимо проговорил Мадара, помешивая ложкой дымящийся кофе. Как всегда беззвучно. — Понятно. Карин. — Прекрасная девушка. Красива, богата, умна… — И таскается по кабакам в поисках нового занятия на ночь, — закончил Саске, игнорируя предложенный кофе. Тошнота накатила с новой силой. — Ну, раз ты её видел лично, значит сам не ограничиваешь себя развлечениями, — и снова этот витиеватый прищуренный взгляд. — Нашей фамилии нужны влиятельные союзники. И её фамилия — прекрасный вариант. — А я — прекрасный инструмент для твоих целей, да? — скривились бледные губы. Мадара задумчиво отпил из серебристой чашки. Почему её серебро не гудит, подобно ножам?.. — Ошибаешься. — Раз уж ошибаюсь, значит я сам решу, какое у меня будет будущее. Внутри нервно усмехнулось. — Решать ты будешь, когда сядешь на моё место, — жёстко заговорил старший Учиха. — А пока… подумай над этим. Ведь от тебя требуется одна лишь роспись. А там делай, что твоя душа пожелает. — Не поверишь, — вкрадчиво заговорил Саске, — уже делаю. «Сижу взаперти с советским солдатом и бывшим военнопленным и жду чуда. Или смерти». Курьёзность последовательности происходящего разбирала на несдерживаемый внутренний истерический смех. Саркастичная судьба решила вправить ему мозги?

***

— Да не шипи ты на меня, — шикнул Наруто, досадно стукнув ладонью по радиоприёмнику. Странная затея была лезть к этой коробке с гремучими змеями. Даже если бы удалось настроить её хоть на какую-то волну, да ещё и ночью, то вряд ли слушать радио в полной темноте было хорошей задумкой. Узумаки вздохнул, шаря взглядом по столу, скудно освещённому фонарями из окна, что бросали свои огненные брызги на лежащий нож. К его удивлению, жутковатые помехи прекратились после удара. Включить свет он решился только в ванной, надеясь, что его яркость не отражается вызывающе в окнах и не приковывает взгляды. Да, в Берлин путь не близок, но слишком долгое отсутствие Саске поднимало в груди нешуточную тревогу раз за разом. Она то взмывала вверх рыхлым пепельным крошевом, прогоркло приклеиваясь к стенкам глотки, то оседала обратно на дно лёгких, своей неожиданной тяжестью пригибая к полу. Стены начали сходиться. Узумаки испуганно огляделся, надеясь, что взгляд в упор их как-то затормозит, и пулей вылетел из кухни.

***

Эта подзатянувшаяся беседа как всегда ни о чём канатом вытянула из ослабевшего тела последние силы. Слишком долго не спал. Слишком долго сидел на глупой упрямой диете из кофе и никотина. А ведь нужно было ещё несколько дней трястись в поезде… Эти мысли радовали ничуть не больше, чем попытка уклониться от очень настойчивого предложения вернуться домой тем же путём. Но упрямость и отвращение медленно растеклись по черепу вместе с дурманящей головной болью, помноженной на кое-как удерживающееся в этой кровавой мешанине мысли о том, что комнатнопленный не должен слишком долго находиться в квартире один. Не сказать, что Саске ему не доверял своё жилище, просто… — Кстати. Младший Учиха устало обернулся на тенью выросшего сзади мужчину, натягивая на плечи плащ. — Ты… случайно не знаешь, куда мог пропасть Йохан? Саске, не расслышав фамилию, непонимающе скривил стремительно бледнеющее лицо. Если было куда бледнеть. — Я отдал его под твою опеку, — понятливо пояснил Мадара, лукаво сощурив чёрные глаза. А он уже перестал надеяться услышать этот вопрос. Вызвал ли он страх? Нет. А холод от осмысления, что парень убил этого человека собственными руками, посчитав, что его жизнь стоит другой? Тоже нет. — Понятия не имею, — равнодушное. — Его видели с тобой в последний раз. После допроса какого-то солдата. — Может, ему не понравилось зрелище и он решил сбежать? — оглядев гостиную и чуя необузданное желание выветриться отсюда, усмехнулся Учиха. — Или… — губы исказил плотоядный оскал, — выбить его из головы пулей? Мадара, поправив китель, оглядел замершего преемника совершенно другим взглядом. — А ты стал жесток, Саске. В ртутном взгляде напротив промелькнул немой вопрос. Не таким ли ты хотел меня видеть, а, Обито?.. — Знаешь, жизнь… — тихо заговорил младший, — она сама по себе жестокая. Особенно, если ты пришёл служить своей великой и могучей стране, а приходится убивать детей…

«Леность души, чувств и разума скупость; Таким ли тебя Я видеть хотел? — Я лишь кусок глины, я несовершенен, Во мне теперь поздно что-либо менять. Но чье я подобие? Чьих прегрешений? На зеркало глупо, Отец мой, пенять! Грязь — суть земля! Грязь — суть твоя! Грязь красная… Мразь — это я! Я лишь кусок глины…»

***

Саске мазнул мутным взглядом по уставшему лицу сменившегося водителя, отражающемуся в зеркальце. Тот, словно почувствовав, тоже мельком глянул на бледное пятно. Холодный ветер дул в приоткрытое окно, поддевая чёлку и оголяя шрам, виднеющийся на коже каждый раз, когда её освещали проскакивающие мимо редкие фонари. Не заметив это, Учиха посмотрел в окно, вглядываясь в расплывающиеся в темноте силуэты умерщвлённых к зиме деревьев. Стоил ли этот абсурд стольких часов езды? Пора бы уже привыкнуть, что Мадара найдёт повод для личной встречи просто во всём. И неужели всё так просто? Неужели его навеянный невесть чем план оказался настолько безупречен, что его трещины ускользнули мимо цепких глаз? Неужели никто… ничего… не заметил?.. Саске не верил. Он тихо надеялся, что весь этот фарс закончится быстро, и ему больше не придётся разговаривать сначала живыми, а потом снова с ними, но уже мёртвыми. Надежды не оправдались. Пусть не вернулся бы. Наруто…Саша  — солдат. Более того, он советский солдат. И он смог бы выбраться, смог бы добраться до своей Родины, забыв всё как страшный сон, забыв его, Учиху, забыв прикосновения… Без минуты бывший офицер вяло хмыкнул чему-то своему. Этот холодный сквозящий ветер не избавлял от мыслей, копошащихся в кроваво-коричневом гнильце белыми, отожравшимися опарышами. Вдруг стало интересно, как Узумаки отреагирует на предложение отчима после всего того, что между ними произошло. Отчего-то от мыслей о создании семьи было противнее, чем от тёплых, далеко не женских нежных рук. Впору было крепко задуматься о своей ориентации. Ведь противоположный пол его никогда не привлекал, точнее… никогда не тянуло на это всё в целом. Но значит ли это что-то? Может ли значить это что-то, когда люди, запертые в своём личном великом ничто, начинают слепо, бессознательно тянуться к единственному столбику света в их мирке? А свет обжигает. Бледная кожа, непривыкшая к чему-то иному, вздувается, покрывается сочащимися волдырями, готовыми вот-вот выпустить полупрозрачные жидкости наружу. У привязанности нет пола. Саске поморщился и прикрыл глаза, понимая, что окутанный сонливостью и пульсирующий болью мозг начинает подбрасывать откровенно странные и бредовые мысли. Времени рассуждать на тему своей садомазохистской тяги к боли не осталось. Оно осталось лишь на обращение души в каменную твердь, чтобы позаимствовать у любезной пропасти ещё один нож и заточить его ещё острее. Сознание проглотила болезненная красноватая дремота. Но только-только появившийся в ладони холод стали мгновенно исчез.

***

Из вернувшегося зернистого шипения радиоприёмника то и дело выбивались какие-то смазанные голоса. Узумаки не был до конца уверен, что их источником была эта злосчастная коробка, он просто приплёлся на кухню, потеряв всякую надежду заснуть. Собственно, радио он не выключил, так и не дойдя до него и приземлившись на стул. Через несколько минут… или же часов помехи в эфире заменили собой всякие мысли. Голоса приёмника заменили собственный внутренний голос. Мозг стал коробкой для вещания этих завораживающих звуков. Наруто — ничем. «Ты один», — зашипело радио. Узумаки не дрогнул, внутренне соглашаясь. «Один…» — проворковал другой срывающийся резкими помехами голос. Он готов был поклясться, что помехи отразились даже в его потухших глазах. Но не мог. Он просто бездумно пялился в тёмный пол. Стены слегка задрожали, начиная сдвигаться вовнутрь. Наверное, они были несущими стенами разума. «Уходи-и-и, тебе не место здесь…» А вот этот голос уже почти знакомый. Или пока не сгинувшее в бреду воображение само дорисовало ему низкие нотки? «Твоё место там…» Пустой прозрачный взгляд упал на лежащую на колене руку. Наруто, словно заведённый, повернул истончившееся запястье к себе, задирая рукав и разглядывая самые знакомые в его жизни цифры. Полумрак не позволял разобрать их, а память не позволяла забыть. Ведь их высекли на внутренней стороне черепа. «Ты не будешь свободным…» «Ты — заключённый. Раб…» — Я больше не раб, — неожиданно и для себя, и для разговорившегося радио проскрежетал Наруто, поднимая на приёмник злые глаза. «А кто ты?» — разнеслось по кухне удивлённое. Не блещущий высшими мозговыми функциями взгляд опустел, соскользнув по утопающей в тени кухне. Кто он?.. — Человек. «Докажи…» Он снова посмотрел на цифры. Кому доказать? Радиоприёмнику?.. «Себе.» Взгляд упал на блестящее лезвие ножа.

***

Саске привалился поясницей к дверце заглохнувшей неизвестно где машины и нервно курил. — Темно, хоть глаз выколи! — заворчал мужчина, обошёл чёрный автомобиль и отряхнул грубые ладони. — Герр Учиха, может, утра дождёмся? — Ты второй час копаешься в двигателе, чтобы оставить наутро? Сдерживать раздувающее раздражение было нелегко. Оно пробивалось сквозь хлипкую оболочку вместе с сигаретным дымом, что растворялся в непроглядной темноте впереди. Вот и где они? — Хотя бы посветлее будет. Саске тяжело выдохнул, разглядывая свою ладонь, на которой ещё оставался холод лезвия, одолженного бездной. Куда оно делось? — Я не собираюсь торчать в этой дыре до утра, — спрятал он озябшую на морозце руку. — Но… Резкий взгляд стеганул по лицу мужчины. Этот стальной отблеск был виден даже в непроглядной мгле, кое-как рассеивающейся от свечения фар. Создавалось ощущение, что скоро фары проиграют в неравной борьбе с пустотой. — Понял.

***

Да, у Саске был остро наточен не только язык, но и все ножи в этом доме. Даже сейчас о нём думаешь, ничтожество. Наруто усмехнулся сам себе, несильно проводя кончиком по коже и перечёркивая неглубоким порезом первую выбитую цифру. У меня больше нет ничего общего с Освенцимом. Вторую. Я давно больше не раб. Я никогда им не был и не буду. Третью. Я больше не пленник. Радио хрипло расхохоталось в уши. Внутреннее радио. Его белый шум молчал. Его белый шум говорил. Его белый шум навязывал свои искажённые помехами правила. В висках горячо запульсировала плотная вата, мешающая нормально мыслить. Я свободен… Лезвие плавно развернулось, глубже входя в мясо. Так легко… Боли он не почувствовал. Он свободен. Он не тридцать седьмой. Выжженные глаза жадно, немигающе следили за тем, как податливо и мягко кожа расходилась под лезвием, являя взгляду расцветающую тёмно-багровую полоску, расползающуюся вдоль руки всё шире и длиннее… Свободен. Кровь хлынула не сразу. Она долго собиралась у покорно разошедшихся краёв, горячо текла по оголившемуся мясу, стынувшему на неизменном холодке этой квартиры. Так легко стать свободным… Застывшие глаза непонимающе упёрлись в поблёскивающую разошедшуюся красноту, и отнявшаяся жидким кипятковым льдом рука безвольно повисла вдоль тела. — Ну и кто теперь раб? Никто не ответил… Наруто устало вздохнул и вытряс из головы затихшие остатки шума, разглядывая набирающим осознанности взглядом темноту впереди. По руке щекоткой в ладонь побежали горячие ответы на вопросы, вынуждая вновь поднять руку на уровень глаз. Парень нахмурился. Недоуменные глаза метнулись к другой руке с зажатым ножом, что тут же выскользнул, звонко падая на пол. Долго складывать два плюс два не пришлось. — Чёрт… Он вскочил так резко, что налетел боком на громыхнувшую о стену дверь от накатившей слабости, ватными ногами добегая до ванной. На свету рана оказалась гораздо хуже… Реальность вернулась на своё законное место и приволокла с собой за ручку дёргающую боль, пускающую по онемевшей конечности мелкие разряды электричества при любой попытке подвигать пальцами. — Чёрт! — ещё раз выпалил Наруто, трясущимися руками ударяясь в вентиль. Неслушащиеся пальцы лишь маслянисто соскальзывали со стали, оставляя на ней тёмно-красные разводы. Кран всё-таки скрипнул, из него хриплым кашлем неохотно полилась холодная вода. Стянутые сворачивающейся кровью и сломанные дрожью руки быстро подставились под неё, окрашивающую светлую керамику в набирающие цветность завитки. Нужно же сначала перетянуть… Испуганное сердце забилось в горле. Голову заняли совершенно чистые, холодные и трезвые мысли, так вовремя лишённые ненужной в данную секунду суматохой, что Наруто перевёл выровнявшееся дыхание, закручивая кран здоровой рукой. Он поднял глаза на зеркало. Сердце забилось ещё громче. Там, из-за треснувшего стекла, на него посмотрел бледный двойник с такими же расколовшимися голубыми глазами. Потрескивающий в тишине свет моргнул. И сердце замерло, когда перед застекленевшими глазами двадцать пятым кадром мигнуло что-то чёрное, жуткое… никакое. Пустое. По бокам зрения белым кафелем давили стены. Узумаки забвенно моргнул. Мышца робко колыхнулась в груди, словно бы спрашивая разрешения на свою работу. Немигающие широко раскрытые глаза неверяще смотрели вглубь паззлов отражения, что так нелепо корёжили его, извращали, уродовали. И тёплая мгла заползла за глазные яблоки слишком неожиданно. Упёртая в раковину, лишённая осязания кровящая рука соскользнула с керамического края, роняя ослабевшее тело вниз. Затылок больно ударился о бортик ванной. И темнота из разбитого зеркала перебралась в голову.

***

Путь обратно занял чуть ли не вдвое больше времени, поэтому он вернулся только к вечеру следующего дня. Острая мигрень сдавливала голову до того ледяными чьими-то руками, что казалось, будто они были невыносимо горячими. Она впивалась своими длинными острыми когтями в мозг, податливо отзывающийся на любое движение звенящей болью, не позволяющей попасть в дверной замок ключом, она доставала до мыслей, скоропостижно погибающих, будучи прошитыми насквозь. Саске закрыл глаза и протяжно выдохнул, находя в себе силы провернуть ключ до двух победных щелчков, после которых он зашёл и спешно замкнул. Если задача добраться до дома и не развалиться прямо посреди дороги была выполнена, то вторая, — невозмутимо пройти мимо всевидящих голубых глаз и раздеться, — казалась непосильной после первой победы над предупреждающе скрипящим организмом. Глаза упёрлись в темноту впереди. Ещё раз выдохнув, парень с великим трудом снял с ног тяжёлые сапоги, кривой поступью проходя в квартиру. Огляделся. Мгла, хоть и была достаточно плотной, позволяла разглядеть очертания чужой пустующей кровати со скомканным одеялом. — Шею скручу, если ты спишь в моей ком… Собственное тихое шипение под нос заглушило другое. Инородное. Саске даже поднял голову и дышать перестал, чтобы отличить странные звуки от писка в голове, что напоминали радиопомехи. Он нахмурился, с опаской проходя дальше, в темноту кухни. Да, шипело действительно радио, задавая отличный монотонный ритм непрекращающемуся шуму за трещащим черепом. Что-то внутри странно заморозилось от этого душащего звука. Сморгнув оцепенение, он включил свет на кухне, морщась от рези внутри глаз, выдёргивая шнур из розетки и недоверчиво оглядываясь. Слишком тихо. Замыленный болью взгляд сам собой упал на валяющийся на полу низко гудящий нож, спотыкаясь о крупные высохшие тёмные капли. — Наруто? Тишина задрожала в ушах, а за рёбрами поселился грузный комок из подёргивающих что-то чувств. Нахмурившись ещё сильнее, Учиха отмер и пошёл по следам увеличивающихся багровых капель. Боль как-то слишком легко отодвинулась на второй план. Выступающая ещё и опорой, рука скользила по стене в поиске выключателя около ванной. Щелчок. Темнота оттуда никуда не выпрыгнула. Поэтому пришлось заглянуть. — Наруто!

***

— Ты не мог попробовать сдохнуть в другом месте?! Собственный голос сорвался в крике, отдающем в мозг вибрацией, а руки намертво вцепились в плечи. Тёплые… Учиха отчаянно зарычал, нащупав робкий пульс, и вытащил отключённое от жизни тело на свет, внутренне надеясь, что не «на тот». Зря. Глаза упёрлись в распоротую почти до самого сгиба локтя кожу, а неустойчивый разум обдало жгучим холодом, когда от смены положения кое-как подсохшая рана вновь открылась и обильно закровоточила. Потребовалось несколько секунд, несколько долгих, тянущихся неизмеримых секунд, чтобы до парня окончательно дошло, что произошло и что нужно делать с растекающейся кровью. Немигающий взгляд будто приковало к увеличивающейся под рукой смертника луже на полу. «Я же говорил…» Разум стремительно заволокло густым туманом, в котором не существовало ни собственного голоса, ни условно чужого, ни мыслей, ни звуков вываливающихся из рук вещей… ни времени. Ничего, кроме быстро и медленно сменяющихся перед глазами картинок. И так, в тумане, было проще не реагировать на кровь, что в воображении начинала неизбежно подгнивать, ударяя в нос тошнотворно сладковатым душком. Перетащить лёгкое несопротивляющееся тело оказалось гораздо проще, чем перетянуть рану так, чтобы кровь и смогла течь по своим железным дорогам без препятствий, и не вытекала мимо, пропитывая собой распушившиеся в трясущихся руках бинты. Судя по залегшим под глазами кругам — её и без того вылилось немалого, хотя, с трудом разглядев вызывающе красное мясо, Саске не сказал бы, что была задета крупная вена. Но он же не медик… — Ненавижу…

***

Выкарабкаться из молочно-белого тумана удалось только к глубокой ночи. То, что время песком сквозь пальцы пересыпалось за полночь, Учиха сумел кое-как понять только по набравшему громкости тиканью. Отчего-то всегда именно ночью оно слышно особенно чётко. Эмоций не было. Мыслей не было. Чувств тоже не было. Разверзнувшееся великое ничто просто не позволяет такой роскоши. Учиха, убедившись в том, что чужая грудь вздымается, снова уложил лицо в сложенные на кровати руки, сидя возле неё на полу. Где-то рядом вились щекочущие, вездесущие шепотки твари, что отчего-то не решилась являться визуально. Быть может, этому как-то поспособствовало осознание лишь на двадцать втором году бестолковой жизни? Саске глухо хмыкнул в рукав кителя. Нет. Знать — не значит перестать бояться… видеть то, чего не существует. Это дерьмо будет продолжать являться во снах и вне их, будет раз за разом показывать памяти вечно яркие кадры, которые хотелось выдернуть из головы вместе с куском мозга. Потому что он уже оторвал от себя обломок и дохнул в него жизнь, чтобы оно всегда было рядом. И оно исправно выполняло свою задачу. Парень отнял налитую свинцом голову от рук, пытаясь расцепить намертво склеенные горячечной болью веки. Бездумно зашарился по карману, вытаскивая из него разорванную когда-то нить с повисшим на ней кристалликом. Давно уже пора сделать это. Давно пора вернуть чужую жизнь… С трудом поднявшись на колени, так как встать на ноги не вышло, Саске перегнулся и потянулся к чужой шее, аккуратно приподнимая её, чтобы продеть конец нити и негнущимися пальцами связать в узел с другим с четвёртой попытки. Но подниматься на свои две всё-таки пришлось, чтобы перестать впитывать подушечками чужое, не принадлежащее ему тепло, чтобы не забирать…

***

Отчаяние — это та неподъёмная цена, которую мы все должны однажды заплатить за то, чтобы хоть на мгновение глотнуть Свободы. А та самая, такая лёгкая, такая тихая и неуловимая Свобода при неумелом обращении способна разорвать тебя на куски. Люди, родившиеся во времена войны… не важно какой… они никогда не будут свободны. Каждый из них волочит за спиной груз своей истории, своей жизни, чести или долга. Говорят, по-настоящему свободны мы лишь тогда, когда избавляемся от всего. Чаще всего не самостоятельно. Когда мы бросаем все свои неумелые попытки вернуть то, что навсегда утеряли, и смиряемся — вот, что значит свободно вдохнуть полной грудью. Но… что делать, если у тебя и так ничего не осталось? Что делать, если у тебя есть только твоя никчёмная жизнь? Неужели избавление от неё и есть… Свобода?.. Сшитые серебряными нитями веки дрогнули в тщетной попытке раскрыться. На мгновение ему показалось, что он отпахал несколько дней подряд, не получив за это и толики заслуженного отдыха. От мысли о том, что всё вернулось на круги своя, и тело было истощено нескончаемой работой, его огородила мягкость кровати вместо холодных досок. А потом бултыхающееся сознание провалилось в бесцветное тёплое марево. Вернулось вновь, когда сквозь тонкую перегородку насквозь прошивал настойчивый солнечный свет, а за окном щебетали бездомные птицы, стайкой осевшие на голых ветках. И солнце встаёт над руинами… Наруто всё-таки приоткрыл глаза. Он немедля попытался сесть на кровати, едва ли не переваливаясь носом в пол, ибо находиться в непонятном забытье становилось почти физически невыносимо. Дневной свет резал глазные яблоки раскалёнными ножами, и пришлось прищуриться, чтобы заскакавшая перед ними картинка приобрела хоть немного адекватности. Он зажмурил глаза и зажал веки пальцами, следом отнял руку и проморгался. Изображение стало чётче, но лишь немного. «Наверное, ещё не вернулся», — пробормотало внутри от привычно давящего чувства одиночества. Тело даже в свитере окутало жутким холодом, мерзко ползающим по коже огромными слизнями, и он обхватил себя руками так крепко, что одну из них прострелило жгучей болью. Наруто нахмурился, до того вяло, что это даже не отобразилось на лице, тут же забывая про навязчивый холод и осторожно задирая тёмно-серый рукав. Раскрывшиеся вопреки тяжести глаза шокировано уставились на бинт. В голове всполохами помех промелькнули безжалостно разорванные обрывки воспоминаний, сверкнувших лезвием серебряного ножа. — Вернулся, — сокрушительно проговорил он одними губами, немеющими то ли от приторной слабости, то ли от осознания. Внезапно на плечи упала такая вина, что на секунду захотелось, чтобы она раздавила его насмерть, мелодично хрупнув костями напоследок. Наруто сглотнул, переводя стеклянный взгляд на высохшую небольшую лужицу, вероятно, своей крови на полу, от которой к кровати тянулись широкие разводы. Лучше бы он не просыпался. Лучше бы он и дальше лежал в забытье. Парень сразу же одёрнул себя от этих неприятных мыслей, понимая, что нет никакого смысла оттягивать, всё равно рано или поздно придётся смотреть в его глаза, как бы того ни хотелось избежать. А как смотреть в глаза человеку, в доме которого ты попытался умереть?.. Даже если сам того не понимал… Он не знал. Узумаки, посидев в полной всеобъемлющей прострации, всё-таки поднялся, едва не сваливаясь обратно, и на неслушающихся ногах поплёлся на кухню, держась за стенку здоровой рукой. Да. Саске вернулся. Он сгорбился на столе, сложив на оном руки и спрятав в них лицо. Наруто застыл в проёме, желая немедля уйти отсюда, но его никто не заметил, словно он полностью слился с окружением и серыми стенами. Как сам постоялец. Кажется, тело исчерпало свои последние скудные резервы, слабо набравшиеся за время отсутствия сознания, и решило, что пол — тоже неплохое ложе. Наруто крепко стиснул зубы и удержался за холодную стенку, не решаясь ни пройти дальше, ни уйти обратно. Будто врос в место, боясь встревожить здешних демонов. Одного в частности, что лишь с виду казался обездвижен и безопасен. Набравшаяся подпитки всё у того же иссыхающего резерва, вина забилась куда-то под рёбра и теперь пришибленно пульсировала оттуда, отдаваясь в пересохшее горло гулким стуком. Наруто качнул побаливающей от удара головой и сглотнул, всё-таки двинувшись вперёд, привлечённый небом. Пара метров без опоры в виде стены оказались трудными, но были осилены. Парень как-то заворожёно уставился в глубокую жемчужную лазурь за окном, выдыхая на стекло, отчего оно мгновенно запотело из-за разницы температуры по обе его стороны. А он и забыл, что такое настоящее осеннее чистое небо, не загромождённое толстым слоем высветленного свинца… В подставленную спину вгрызлись осколки чего-то острого. Наруто опустил голову, когда сзади всё-таки зашуршало, оповещая о том, что это не было очередной игрой воспалённого воображения. Он уже собирался повернуться и без тени сомнения встретиться с глазами, как вдруг инстинктивно отклонился в сторону. Сбоку что-то до боли звонко разбилось, а спереди показалась чёрная тень. Действительно чёрная. Действительно тень. Узумаки сыпанул взглядом на пробивший первое оконное стекло кулак и перевёл его на сгорбившегося Учиху. Бледное лицо было спокойным. А вот глаза… — Саске, я… Было замерший в ожидании чего-то, Саске скривился и рывком выдернул руку из стекла, не обратив особого внимания на разошедшуюся под битыми сколами кожу. — Знаешь, Наруто, — презрительно скривил он губы, — херня твои слова. Учиха вновь замахнулся, и его запястье с трудом перехватили здоровой рукой в нескольких сантиметрах от приготовившегося к удару лица. Тот раздражённо дёрнул конечностью. — Какие?.. — Что, уже забыл? — процедил гестаповец, блеснув ненормальным взглядом и приблизившись. В бледное от слабости лицо пахнуло такой кислотной злостью, которой рядовой не ощущал уже давно. Наруто опустил потухшие глаза куда-то на середину быстро вздымающейся груди, стараясь не замечать выступившие на шее вены, выразительные тёмные синяки под глазами и заострившиеся скулы… — Забыл?! — почти выкрикнул Учиха в опущенное лицо. — Забыл, что обещал не остав… — он запнулся, словно подавился словами. — Меня не было всего лишь один день! А ты… Узумаки вздрогнул скорее от этих слов, нежели от полукричащего тона, который разъедал не только слух, но и душу, и забегал глазами по чужим, раскрытым слишком широко. — А ты — брехло, — с отвращением тише зашипел Саске в самое лицо и отошёл на шаг, отворачиваясь. — Я… я не знаю, как это произошло, — честно и тихо выдохнул Наруто, с опаской выглядывая исподлобья. — Саске… успокойся. Ты и так похож на труп. — Да? Ты вчера тоже похож был, — сплюнул Учиха, снова поднимая режущий воздух взгляд. — Я даже поверил. — Прости. В повисшей тишине было слышно, как трещит по швам чужая, плохо сдерживаемая злость. Стыд за свой гнусный поступок окунул с головой с новой силой. Почему-то в попахивающую железом кровь. — Ты уходишь отсюда. — Что?.. — Ты, — протяжно повторили, делая мелкий шаг вперёд с каждым отчеканенным словом, — Уходишь. Отсюда. Что-то неясно? Наруто вымученно улыбнулся и кивнул, не глядя проходя мимо, но его затормозили грубым толчком в плечо, тем самым вернув к подоконнику: — К себе домой. Ты не нужен мне здесь, — Саске обвёл брезгливым взглядом повисшую руку. — Особенно с этим. Серебряное лезвие высекло о камень внутри первую искру. — Я что-нибудь придумаю, — вновь кивнул Наруто, порываясь обойти парня, но его снова затормозили всё тем же толчком. — Ты уже придумал. И… — наклонился он к обесцвеченному лицу, — думать… это как-то не твоё. Учиха скользнул ладонью по чужому плечу и сгорбился, желая схватить покалеченную руку и сжать её до треска костей, но вместо этого лишь отстраняясь. — Что ты предлагаешь? — пропустил белобрысый набившее оскомину оскорбление мимо ушей. — Ты едешь в Украину. А дальше…сам понимаешь. На миг показалось, что из Саске выкачали все эмоции, даже разъедающую кислоту, и теперь вместо него здесь стояла пустая полупрозрачная оболочка, которая готова разлететься на острейшие осколки от любого неудачного прикосновения. Самое ужасное было в том, что Наруто чувствовал себя сейчас ничуть не лучше. Накатывающая слабость смешалась с безволием, скребущим своими затхлыми ветками изнутри. — А ты? — тихо спросил Узумаки, глядя в пространство между ними. Удивительно, но оно не пылало, как обычно бывает. А ещё взгляд выловил подкапывающую со сжатого кулака кровь. Как-то слишком много крови за последние дни… — Что я? — Что будешь делать ты?.. — А у меня без тебя проблем достаточно. Наруто передёрнул плечами в попытках скинуть с себя уже обнаглевшую совесть. Та настойчиво кусала за всё, до чего только доставали её кривые зубы, становясь всё тяжелее. Он был согласен с этим человеком, придерживаясь того же мнения, однако отчего внутри всё так опустело, стоило произнести это вслух?.. Узумаки поджал губы, двинулся к стулу, чуть не споткнувшись о собственную ногу, и тихо присел за стол, всё ещё пытаясь удержать пошатывающееся сознание около себя. Саске стоял поодаль, больше напоминая собой гробовую плиту, чем живого. — Я правда не знаю, что это было, — со вздохом заговорил пленный во всех смыслах. — Ничего не помню, представляешь? Только… помехи. Сбоку клокочуще хохотнули. Учиха ожил и медленно подошёл, хватая за руку. Не встретив никакого сопротивления, он задрал рукав под пронизывающим взглядом вверх. Такой доверчивый. Почти как у щеночка. Виляющего хвоста только не хватает. — Напомнить? — пальцы сжались на запястье. Саске на самом деле знал, что двигало Узумаки. Он видел, что тонкая ровная черта брала своё начало на цифрах, а потом, видимо, что-то пошло не так… Память лениво подбросила всполох с приставленным к подбородку дулом и безразличными глазами. Всё уже давно идёт «не так». — Саске, вообще-то мне больно, — выдавил солдат, ощущая, как по руке потекла самая настоящая ледяная лава. — Да что ты? Одуревший от боли посиневший взгляд вцепился в нависший чёрный. И Учиха сдавил его руку ещё сильнее, а за чёрной радужкой промелькнуло что-то нездоровое. Наруто плотно сжал челюсти, стараясь выдержать и взгляд, и боль, что сыпанула в собственные глаза перетекающие красные брызги. А потом Саске резко разжал пальцы и испуганно отшатнулся, увидев просочившиеся алые пятна на бинтах. Отрешённая клубистая дымка как-то легко оттянула его от зависшей над пропастью реальности. Да, Учиха только и делал, что создавал иллюзию безразличия. В неё практически получалось верить, но только до тех пор, пока не заглянешь вглубь его зрачков. Это ещё проще, если постараться представить, что его чёрные глаза — один большой зрачок с серыми иголочками-прожилками. Наруто, осознав, что укатывается куда-то не в ту степь, поднял взгляд на замершего всё в той же позе парня. Тот немигающе смотрел на свою ладонь. — Саске, ты что? Мигрень вернулась в голову незаметно. Вместе с ней вальяжно пришли и шепотки… «Ты знал, что так будет. Ты знал, что на твоих руках будет его свежая кровь…» — Понятно, — как-то устало вздохнул Узумаки, так и не углядев в бледном лице намёка на присутствие в этом мире. — Опять закоротило. Пересилив заколотивший холод и свинец в теле, Наруто поднялся, подходя и заглядывая в раскрытую ладонь. Его испугал вид крови?.. — Пойдём, — понятливо кивнул случайный сожитель и осторожно ухватил под руку, стараясь шататься не чересчур сильно. Да хотя бы просто не упасть. Выключенный Саске слишком послушно пошёл за ним. И это напрягало. Доведя до ванной с очень кстати перегоревшим светом, чему парень действительно обрадовался, он открыл кран и подставил чужую ладонь под воду, смывая пальцем собственную кровь. От мысли об этом он западло почувствовал остывшую сырость на руке и отдёрнул себя от попытки обернуться, не позволяя сделать того же второму. Хотя он и не пытался. Он только смотрел на то, как с его ладони стекают алые следы чужого бессилия. Но они не смывались… — Всё. Видишь? — Наруто поймал себя на мысли, что разговаривает, как с душевнобольным. Да с ними обоими так разговаривать пора… Кровь не смывалась. И воду как назло выключили. «Не отмоешь…» — Саске, всё нормально. Пойдём. В этот раз дёрнуть его за собой не вышло — тот слишком крепко встал. Учиха медленно поднял голову на разбитое зеркало, а горе-рядовой отчего-то похолодел. Нужно было сделать это на кухне… идиот. Из-под щелей, из-под трещин вырвались тёмно-бардовые сгустки, тягуче стекая на проглоченные полумраком стены. Свет из окон сюда едва проникал. «Никогда!» В носу забилась гнилая вонь. — Саске. Учиху резко согнуло над раковиной. Горькая желчь, тугими толчками подбираясь по пищеводу, разъела глотку и вырвалась надрывным кашлем. — Вот блин! — выпалил почти вышедший из ванной Наруто, растрясая плотную слабость и подлетая обратно, придержав за заходившую ходуном грудь, потому что не очень-то внезапно захворавший начал заваливаться. Перерыв оказался всего лишь небольшой заминкой. Наруто понял это, когда Саске согнуло над раковиной ещё сильнее, и туго подступающая рвота всё-таки вырвалась наружу. Зрелище, конечно, не из приятных, но вдруг он свалится тут? Захлебнётся ещё… Фееричная смерть будет. Тот, игнорируя чужой натужный кашель, сморщился и спешно убрал чёлку до новой волны, отдёргивая руку. «Всё это на твоих руках. Всё это в тебе…» Витающий над головой собственный голос пустил по напряжённому телу бешеную холодную дрожь. И изо рта полилась уже не просто желчь… Саске, отплевавшись, быстро оттолкнул от себя какого-то смутно знакомого человека, упираясь руками в раковину и снова сгинаясь. С губ потянулись вязкие чёрные нити гнили, что выкручивали одним своим видом содрогающийся в конвульсиях желудок. Он бы закрыл глаза, чтобы не видеть, да какая разница, если он чувствует этот омерзительный вкус разложения?.. Всё… всё здесь пропиталось этим смрадом, а белый, некогда чистый кафель покрылся серо-зелёной плесенью, подчёркивающей невыносимый запах своим утончённо-сырым…

***

Наруто сидел у чужой кровати. Он знал, куда первым делом направится Саске, поэтому решил сразу наведаться сюда, чтобы не шагать за ним тенью. Его сейчас, наверное, не стоило оставлять одного. А мальчишка и подумать не мог, что вид чужой крови является для другого триггерным механизмом… И для кого? Для офицера СС?.. Может, для того, кого называли Палачом?.. Души, может, он и губил, но… Узумаки, потупив опустевший взгляд в пол, грустно улыбнулся. … но психом здесь был явно не Саске. Самым настоящим психом был тот, кто всучил ему форму убийцы и усадил за это проклятое место. «Брехло», — невпопад себе фыркнул Узумаки внутренне, передразнивая чужой тон. Наверное, сегодня он до конца понял, что не сможет оставить Учиху здесь одного. Не сможет позволить вернуться в Аусшвиц, так просто смахавшись к себе на Родину. Осталось только осознать, что понял это, и что с этими ничуть не радующими озарениями делать дальше. Вскоре позеленевший и изрядно вымученный Саске вернулся, совсем не удивившись тому, что Наруто уже тут как тут. Или сил на удивление не осталось. Он опустился чуть поодаль у кровати и молчал, также глядя вперёд. Узумаки не стал ничего говорить по поводу ран на руке. Просто без слов поднялся и ушёл, возвращаясь с бинтами и склянками. По очереди зализывать раны, потому что не могут спокойно ужиться рядом так, чтобы не выпустить друг другу кишки. Как мило. Саске снова опустошённо промолчал. Наруто снова без спроса попытался обработать ранки, досадно замечая застрявшие в них кусочки битого стекла. Вынимая их, он ориентировался на внешние признаки боли. О, они были чрезвычайно красочными. Если больно — дёргался угол носа. Если очень больно — дёргался вместе с носогубной складкой. А Учиха просто смотрел вперёд, в дверной проём, за которым по полу медленно тянулась вытекающая из ванной чёрная жижа. И когда разум начинал дорисовывать вонь, подначивающую только-только угомонившуюся тошноту, Саске украдкой поглядывал на слишком задумчивого друга, перевязывающего ладонь. Хотя ему стоило бы со своей рукой разобраться для начала. Его опущенные серьёзные, чуть тронутые печалью глаза вновь парадировали осеннее небо. Или весеннее. И не было им места в его загнивающем мире. Не было места этому тихому свету средь серости стен, бесчисленных смертей. Хотя… там никому нет места, по сути. Даже почти станцевав с Костлявой вновь, даже неумеренно бледный, он был слишком жив. Слишком выделялся на фоне личного кладбища своим обжигающим светом, который утерял свою былую яркость, но всё ещё грел. А был ли у Учихи какой-нибудь очередной план очередного безумного нелепого побега? Вряд ли. Был лишь листок с примерной продолжительностью пути от Кракова вплоть до освобождённого этим годом Харькова, с небольшими скидками на возможные разбитые дороги. — Саске, а… Сразу отозвавшийся апатично взглянул на удивлённого и одновременно шокированного Наруто, захватившего пальцами вытянутый из-под свитера кристаллик. Что, дошло-таки? — Ты где его взял?.. Подрагивающий от наплыва всевозможных эмоций голос заставил пусто усмехнуться. Саске ничего не сказал и поднялся. Пошатнувшись, он подошёл к тумбе, чтобы выдернуть из-под покатившегося на пол карандаша и протянуть исписанный листок Узумаки, всё ещё хлопающему выбеленными ресницами. Тот послушно принял его и забегал глазами по названиям городов, перечёркнутым нервно числам и новым рядышком, по развилкам резких линий… — Наш поезд прибудет через два дня, — бросил Учиха сухо, скользнув ладонью по двери. И добавил, подумав: — Постарайся выглядеть чуть менее убито. Не став растолковывать на тему, что из Польши до Украины немецкие офицеры могут уже свободно возить с собой кого угодно, без лишних вопросов, хитровыдуманных ответов и фиктивных документов, он прикрыл дверь за собой, оставляя опустевшего Наруто в своей комнате. Чёрная гнилая жижа не пробиралась туда, облюбовывая пока что другие комнаты. А он не должен был увязнуть в ней. Так что… пусть высыпается в этой комнате. Так будет лучше для всех.

«Ты говоришь, а ветер стонет в деревьях, И шар земной из-под ног уплывает. Наверное, пройдёт какое-то время Прежде, чем я всё осознаю… Ты говоришь, а я стою, как послушный манекен С продырявленным сердцем. Мгновенье, и целый город разрушен. Теперь мне некуда деться. За тучами Месяц угрюмый скользит во мгле Навстречу непоправимому. И, кутаясь в свой старый шарф, я смотрю, Как Солнце встаёт над руинами…» Flёur — И солнце встаёт над руинами