Мы свободны

«Черная лента. Земля и кровь. Солнце слепое погаснет вновь. Мертвым дорога в холодный ров. Слышишь? Тревога лишает снов… Кожей гусиной, пустой тоской, Осенью трав, гробовой тишиной. Волею жить да неволей стареть, Ямами гнить да копить в ямах медь. Говори-говори, до тех пор, пока горем горим. Говори-говори, пока не прогоним полем его. Говори-говори до луны белой бега, и с ним песни пой да твори, угомони зло…» Сруб — Угомони Зло

Чем дальше в город они заходили, тем глубже сквозь грудину вбивалась фантомная игла, подкреплённая буйством очнувшихся чувств. И не факт, что фантомная. Хрупкие сердца лопасти неизбежно таяли в сонме страхов. Наруто всё время шагал вперёд, непонимающе глядя пред собой. Словно в одной руке держал фотографию с многолюдным бульваром, пестрящим будничной предпраздничной суетой, а в другой — с развалинами под чернюшной копотью. И не мог понять, что между ними общего. Время. Вот, что осталось общего у прошлого и настоящего. Именно эта невидимая тонкая нить соединяла Харьков с тем, что от него сейчас осталось. И смотреть на это всё было страшно даже с затуханием остаточного света с неба. Дрожи в груди добавляло то, что пока они не встретили ни единого горящего фонаря, и дальнейший путь через пару десятков минут окажется в буквальном смысле в никуда. Он наивно полагал, что руины для него покажутся чем-то обыденным, ведь не раз встречался лицом к лицу с погибшими городами. Но реальность оказалась куда хуже. В реальности развалины, наловчившись у отступивших захватчиков, оккупировали небольшую площадь и захватили идущих в плотное удушающее кольцо. Узумаки низко опустил голову, больше не в силах смотреть на торчащие из-под снега скелеты зданий, предпочитая видеть разбитые трамвайные пути и свои ноги, которые всё равно заплетались. Саске шёл сзади чуть поодаль, намеренно удерживая дистанцию. Его всё не покидало пульсирующее под горлом ощущение, что он ходит по чужим могилам, сокрытым похрустывающим под подошвой белым слоем. И слишком тонок был этот наст, чтобы не провалиться вот-вот прямо на эти могилы. Парень поднял лицо, расфокусированным взглядом вылавливая в полумраке медленно плывущую куда-то фигуру, своими движениями больше напоминающую привидение. — Ты хотя бы знаешь, куда идти? — вырвался из сдавленного горла какой-то скрип, в надежде, что ему ответят. Что это реальность. — Примерно, — моментально отозвалось привидение далеко не потусторонним голосом, чуть оборачиваясь. — Я был здесь. Последний раз… — задумчиво, — четыре года назад. Учиха коротко усмехнулся. Значит, эти знания можно было смело перечёркивать. Призрак, завидев впереди горящий фонарь с чудом уцелевшей лавочкой под ним, оживлённо двинулся к нему, посекундно ускоряя шаг. Как замёрзший мотылёк, который не хочет погибать в темноте. Второй же наоборот затормозил, пусто глядя в удаляющуюся спину. И чем дальше Наруто уходил, тем сильнее его уволакивало под тихо падающий снег, из-за чего его образ постепенно терялся за плотнеющей стеной. Этот город выталкивал из себя чужака. Слабо, но до того обозлённо, что Учиха неосознанно начал пятиться назад. Уже вышедший на свет Наруто, перестав слышать снежный скрип позади, обернулся, впериваясь глазами в пустую мглу. Единым махом привыкший к освещению взгляд тревожно заметался, не находя знакомую фигуру, и он тяжёло вздохнул, разворачиваясь обратно. Разглядеть застопорившегося Саске удалось только тогда, когда фонарный свет больше не смог ничего противопоставить обрушившейся на пустую улицу темноте. В ней, оказалось, проще увидеть тень, что бы кто ни говорил. Нет. Призраком здесь был не Наруто. Прикусив нижнюю губу, Узумаки подошёл ближе и молча ухватил за чёрный рукав, выводя Учиху к свету. Не успел он насторожиться отсутствию сопротивления, как тот недовольно выдернул свою руку, однако за ним всё-таки пошёл. Солдат приземлился на лавочку с закрученными бетонными опорами, не удосуживаясь стряхнуть с неё снег, а Саске остался стоять. Просто застыл, мутно смотря вверх, на запутавшийся в паутине веток круглый янтарный фонарь. Тишина в округе давила на рассудок. Казалось, в ней можно было услышать невесомое падение проплывающих мимо света белёсых хлопьев. Качнув головой, Учиха отряхнул древесные стыки ладонью и присел поодаль, краем глаза замечая, как налюбовавшийся на обломки Наруто свесил руки с колен и опустил голову, изредка бросая косые взоры. Он не знал, что тот сейчас чувствует, находясь рядом с немцем. Наверное, просто не хотел знать. Но вопреки этому по рёбрам уже отстукивала мрачная внутренняя усмешка. — Когда мне было восемь лет, — неожиданно для себя начал Душегуб, отмаргиваясь от упавшей на ресницы снежинки, — отец хотел увезти нас с братом в Швейцарию. Узумаки вздрогнул, повернувшись и удивлённо моргнув. Он совсем никак не ожидал услышать что-то от этого человека, по крайней мере, самовольно. И решил, что лучше молчать, чтобы не спугнуть, скорее всего, неосознанное откровение. Саске же почти ничего не рассказывал о себе… — Точнее, этого хотела мать, — побледневшие на морозе ещё сильнее, губы искривились в стылом подобии улыбки. — Но он не успел. А если бы успел… то… — голос резко оборвался. — Ты бы не смотрел сейчас на меня так. Хмыкнув своим мыслям, Учиха тоже повернулся, и тень приклеенной улыбки начала сползать. Зачем он это говорит? Всё равно ведь скоро всё закончится. Их пути разойдутся, а эти слова сотрутся, заменятся новыми, чужими, за бесполезностью старых. — Скорее всего, я бы на тебя вообще не смог смотреть, — легковесно усмехнулся Наруто, припомнив свидание с докторами. — Ну-у, почему же, — чёрные брови задумчиво сошлись над переносицей. — Если всё вывернулось так, как есть сейчас, то могло и по-другому. — Например? Учиха задумался ещё сильнее. Что он несёт?.. — Например, в другой роли. Как неугодный недонемец. — И что же твоя мать говорит по поводу твоей настоящей «роли»? — с некоей иронией выделил последнее слово почти молчаливый собеседник, вглядываясь в острый профиль. — Ничего. Прозвучало это холоднее, чем покусывающий пальцы и покрасневшие уши лёгкий морозец. Наруто как обычно задал вопрос раньше, чем успел затормозить этот порыв и вообще обдумать: — То есть? — Она уже давно ничего не говорит. Ну вот. Снова он чувствует себя полнейшим болваном. Всё это было ясно изначально и, вроде бы, когда-то говорилось. Зато благодаря этому паззл обрёл ещё одну крошечную деталь, с натугой вставшую на пустующее место стекольным скрежетом. Получается, Саске лишился всей семьи ещё в детстве, а потерявшим всё ребёнком управлять гораздо проще… Узумаки прикусил губу до боли, досадно ощущая медный привкус. — Прости. Учиха снова поднял голову к густому коричневатому небу, щурясь от тихого снега. — Я всё равно ни разу не видел её. Ни отец, ни брат отчего-то никогда не показывали младшему фотографию родной матери, умершей сразу после родов, возможно, осознавая, что ребёнок так будет тосковать по материнской заботе ещё сильнее. Однако напоминать, как сильно тот похож на неё, не забывали. И где логика? Впрочем… какая уже разница. — Можно считать, что это моё первое убийство, — нехорошо оскалился Учиха, моментально получая неслабый толчок плечом в плечо и усмехаясь. — Придурок, — пробубнил Наруто, шумно вздыхая. — Я своих кровных родителей тоже не видел, — он посмотрел куда-то вперёд, замечая, как через один или два вдалеке зажигаются фонари, разгоняя глухую мглу. — И боюсь, что приёмных больше не увижу. Саске тряхнул головой, сбрасывая снег с чёлки. Какая ирония. Две беспомощные сиротки ищут что-то посреди развалин и размышляют, как бы оно было, если бы когда-то что-то там. — Чего ещё ты боишься? А вот это прозвучало уже металлически, с зависшим в морозном воздухе укором. Саске имел обыкновение меняться на глазах, как будто в нём сидело, по меньшей мере, человека три. И те постоянно спорили, кто из них в следующую секунду будет у руля. Узумаки скосил глаза в неприятном ожидании, замечая живо заходившие желваки. Вот чего он в этот раз хочет добиться? Почему обязательно надо выворачивать всё наизнанку? — Не знаю. — Неверный ответ. Солдат фыркнул и приподнял лицо: — Это только по твоим меркам. А я в них не вписываюсь, уж прости. Наруто внутренне чертыхнулся и прикусил губу изнутри ещё сильнее. Сейчас он яро ощутил себя садовником, которого кто-то по нелепой случайности перепутал с сапёром и решил за шкирку кинуть на минное поле. Играть по правилам Учихи — добиться очередной ругани. Не играть по правилам — добиться мордобоя. — Смерти, Саске, — с тяжёлым вздохом сдался парень под непривычно пытливым взглядом, странно мерцающим на фонарном свету. — Смерти я боюсь. Это ты хочешь услышать? — Во-от, — удовлетворённо растянул Учиха, подтверждая слова. — И до сих пор идёшь за мной. Доверяешь… мне. Под повисшую тяжёлую тишину он поднялся, нашаривая в карманах кожаные перчатки. Натянув их на замёрзшие ладони, Саске сложил руки за поясницей, выпрямляясь как по стойке. Узумаки нахмуренно зыркнул в спину, и в ту же секунду парень развернулся к нему на пятках. — Почему, Наруто? Тот, глядя исподнизу, свесил голову, зарываясь пальцами в волосы и ероша их, вытряхивая снег. Или надеясь, что это как-то поспособствует мыслительному процессу. Быстро уяснив, что безрезультатно, он также поднялся, чтобы быть наравне с источающим что-то тягостное Учихой. — Потому, что ты тоже человек. И тебе тоже страшно. Страшно. Саске гортанно хохотнул. Прямолинейный взгляд замер где-то между глаз, отдающих фиолетовым. — Херовый из тебя солдат, раз ты каждого испугавшегося врага жалеешь. Ах, вот куда ты метил. — Из тебя не лучше, — с мстительным удовольствием улыбнулся Наруто. — Я и не стремился. А вот ты… — Учиха глянул в середину груди, кривя губы и не зная, за какую скользкую мысль ухватиться. И его беззлобный голос выбивал всякую опору из-под ног. — Ты продолжаешь мне доверять, как будто я ни разу не пытался убить тебя. Как будто я не нацист… — Мы уже проходили это, — вылетело оборонительно. — Мне без разницы, веришь? Всё действительно повторялось. Раз за разом, словно монотонный сюжет настолько истощил себя, что невидимый сценарист стирал из памяти обоих один и тот же момент, вынуждая их постоянно спотыкаться об единственный перманентный вопрос. «Почему?» — А не должно, — проскрежетал Саске, толкая замершего парня в грудь обеими руками. — Я продолжаю служить Рейху, а ты, как шестилетний ребёнок, продолжаешь верить в чудо! Очнись, Наруто, чудес не бывает! — почти прокричал он под конец. — В этом-то и твоя проблема, — неразборчиво рыкнул Узумаки, махом оказываясь на прежнем месте. — Да, возможно я и верю в чудеса. Скажешь, дурак? Может быть! Но не я слабак, который боится пойти наперекор сложившимся обстоятельствам. Ответный дуплет пришёлся точно в цель. Саске отшатнулся назад, будто тот материализовался, и потеряно посмотрел на юнца. — Мы свободны, — некогда военнопленный развёл руками, окидывая быстрым взором пустую улицу и стараясь не смотреть в глаза, прекрасно зная, что там увидит. — Но нет же, тебе нравится страдать, чтобы потом винить других в том, какие же они непонятливые! Снова меняться ролями было странно. Наруто не понимал, какая часть его это говорит, но не мог остановиться, к своему ужасу чувствуя одичалое облегчение. — Скажи, Саске, может ты мазохист? Учиха казался каким-то потухшим. Или же просто слишком задумчивым. В любом случае, разглядеть полутона эмоций на бледном лице Узумаки не успел, потому что первый ураганом подлетел к нему. Но не ударил. Просто схватил за грудки и всё-таки заставил заглянуть в свои глаза. Без злости, яда, стали или ртути… провалы замерцали той самой родниковой водой, чистой, чёрной, и вмиг охладевший Наруто увидел в ней своё отражение. Если уж и смеяться над чьей-то слабостью, то на пару. — Ты свободен, — лаконично поправил Саске. Тихо. Как ни странно, даже после обрушившихся тирад, его эмоции не были позаимствованы у тротилового эквивалента. К его личности пора приписывать четвёртого участника. — Не я. Мы можем сбежать, ты прав. Но даже если нам удастся выжить… Он, не став заостряться на гипертрофированном сомнении в последнем, опустил взгляд куда-то на тёмный шарф шокированно замолчавшего парня, вскоре возвращая его в глаза: — Я не хочу, чтобы ты гнил вместе со мной. Сердце ухнуло в тон тихому, отчаянному, от этого не менее твёрдому голосу. И замолкло в ожидании новой порции боли от человека, который всё меньше походил на того, кем пытался казаться. — Я ещё живой, чтобы гнить, — низко от врезавшегося в горло кома произнёс Узумаки. — Вот именно. Живым не место рядом с трупами. Говорить это было до предупреждающего хруста рёбер тяжело и одновременно легко. — Какие трупы?.. Тебе всего двадцать оди… В сознании мелькнула тварь, звонко хохоча и пиная умерщвлённого. — А я уже по колено в крови, — перебил и закончил по-своему Учиха с еле заметной улыбкой. Грустной и честной. Не исключено, что через пару минут он до пожара возненавидит за эти слова, себя особенно. Но сейчас те вылетали откуда-то со дна груди без его ведома. А он и не решился этому препятствовать. Или не имел сил.  — И мне никогда не отмыться от этого. Руки, дрогнув, отпустили воротник и повисли. Саске снова отошёл на шаг. Теперь перегорел уже Наруто, бегая взглядом по устланной снегом земле, в которой медленно, дрожащими рывками расширялась незримая пропасть. Мышца заколотилась в ускоренном темпе. Он чувствовал, что если помедлит ещё немного, если сейчас же не заставит оторопевшее тело двигаться, то уже никогда не сможет перепрыгнуть… И быстро шагнул к смотрящему мимо Учихе, едва не свалившись в раскрытую пасть Бездны. — Я… знаю. И я не боюсь. Как бы он ни хотел не понимать, о чём говорил Саске, как бы ни хотел крикнуть «Чушь собачья! Бред! Что ты мелешь?!»… …к сожалению, он понимал. Ком чужой горечи в собственной глотке крепко сдавил дыхательные пути. — А зря. — Скорее всего. Учиха развернулся в сторону освещённой улицы, задрав рукав, чтобы в потёмках глянуть на серебристый по краям циферблат. Минутная стрелка неохотно тащила часовую к семи вечера. Он устал что-либо доказывать. Признаться честно, он больше не знал, каким ещё образом можно донести этому глупцу, почему русским нельзя водиться с немцами в сорок третий год. Эмоции исчерпали свои убогие ресурсы, оставляя после себя подвывающую пустоту. Увы, не ту, что он трепетно воссоздавал месяцами ранее, чтобы не чувствовать, бесконечно играясь в прятки с отражением. Сейчас же, когда он каким-то чудом вылез из железобетонной внутренней тюрьмы слепоты и бесчувствия, он ощущал себя слишком уязвимым. Залезть бы обратно, да от тюрьмы этой остались одни развалины и торчащие во все стороны изломанные прутья, ласково обвиваемые сухими терниями. — Долго стоять так будешь? — неназойливо поинтересовался Узумаки, посматривая то на освещённый, вроде бы уцелевший район, то на вперившегося прямо в него чёрного человека. — Нам туда. Нам… Саске нахмурился и нехотя двинулся по направлению кивка.

***

До того смиренное небо будто одичало, и нет, не завывала вьюга, не стегал по заалевшим щекам колючий порывистый ветер. Просто сверху валил пушистый снег, и никакие восстановленные линии электропередач с гирляндой фонарей не могли позволить проглядеть за этой заслонкой сберёгшиеся в бойне кварталы. Город всё-таки не умер. Город всё ещё тихо жил и дышал, помаргивая бредущим огоньками окон, что казались зависшими в пустоте горящими прямоугольниками из-за плотного снегопада, под шапками которого сгорбился клён. Холодно не было. Поди, попробуй замёрзнуть, когда ноги тонут в белом мягком покрывале, и приходится переставлять их с утроенной силой. Однако изрядно выдохнувшийся на второй час энтузиаст, похоже, вообще не обращал на это внимания. Явственно засветившись утерянной в пропасти надежной, он с дюжей упёртостью выглядывал знакомые окрестности, а плетущийся позади Учиха вновь начинал терять его образ из виду. Плывущий взгляд сосредотачивался на мёрзлых небесных пепелинках и обретал осмысленность лишь когда парня окликали. А делать это довелось аж несколько раз, потому, что тот постоянно стремился где-нибудь потеряться. — Вроде здесь, — с гулким облегчением выдохнул Узумаки и остановился, оглядывая строгий четырёхэтажный дом. Саске, щурясь, поднял голову, цепко изучая кирпичное здание и мысленно отмечая, что остатки Харькова довольно… — Красиво, правда? Учиха полоснул взглядом по Наруто. Второй поёжился, но сделал вид, что не заметил, заворожено рассматривая поблёскивающий на свету снег. — Есть такое. — Это ты ещё до войны не видел… Стихающий голос потонул в тишине снегопада печалью. Парень перевёл дыхание, колеблясь. Приехал вот так вот, без приглашения и предупреждения, не зная, жива ли ещё бабуля с её племянником. Скверно как-то выходит… — Пойдём. Учиха недоверчиво стрельнул взглядом в сторону двора, укутанного снегом и подсвеченного светло-оранжевым. — Куда? — Ну… проверим. — Ты серьёзно? — обескуражено выпалил Саске, смотря на солдата. Тот, стушевавшись под этим ироничным взором, понятливо кивнул и решительно, со звучным снежным скрипом, зашагал за спину к шугнувшемуся Учихе. Он, конечно, защищаться нападением вроде пока не собирался, но от него прямо-таки веяло крайней степенью настороженности. Наруто опустил руки на ровные плечи и надавил, следом слегка хлопнул между лопаток, чтобы их обладатель немного ссутулился. Обойдя и дотошно оглядев проделанную работу, словно сверкающий в навесных люстрах экспонат, Узумаки проигнорировал косые отблески глаз и широко улыбнулся: — Теперь похож. Рожу только попроще сделай. Я-то ладно, привык… Саске, оставаясь в той же позе, медленно сморгнул оцепенение от наглости и зашипел: — Ты самый большой идиот, которого я только встречал в жизни. И что-то ему подсказывало, что этот идиот будет стоять здесь, пока он не пойдёт за тем. Или пока их не заметёт. Наруто, частично соглашаясь со сказанным, потёр окоченевшие ладони, спрятал их в карманы и выжидающе уставился, тем самым подтверждая выводы. Раздражение вяло зашевелилось в утробе. Саске дёрнул верхней губой и шагнул вперёд, грубо задевая победителя молчаливой схватки плечом. Узумаки ещё потоптался на месте, борясь со сжигающим страхом и стыдом, но вскоре поравнялся с ним. — Что, даже никаких инструкций по правилам поведения? — насмешливо фыркнул Саске, заходя в просторную парадную, освещённую блёклым потрескивающим светом, и оборачиваясь на юркнувшего юнца. — Трусишь либо? — нелепо гоготнул Наруто, тут же подавившись смехом от буравящего лоб взгляда. Учиха изогнул бровь. На каменном лице это было ещё более красноречиво. — Я же сказал, — закатил парень глаза, — мину попроще. — В смысле?.. Да, всё-таки многие выражения он не знает… — Физиономию, лицо, — начали устало перечислять синонимы. — Всё, понятно. — Харю… — Блядь, заткнись. Я с первого раза понял. Саске напряжённо выдохнул и поставил на затёртую мелкую плитку свой чемодан, чтобы стряхнуть снег с пальто. — Сам заткнись. Учиха замер и бросил насмешливый взгляд. Насколько будет абсурдным сказать, что он и так молчит? Наруто, также отряхнувшись второпях, направился к закрученной широкой лестнице, застывая перед первым порожком. Волнение раскатисто забилось в солнечном сплетении, составляя компанию неугомонному чувству предательства. Мало того, что повёлся с гестаповцем, так ещё и пытается затащить его на свою территорию… точнее уже затащил. Осмысление своих гнусных поступков начинало заваливать его. Саске аж мрачно залюбовался, буквально чуя чужую нерешительность со спины. Она проникала в собственную грудь и отдавалась в ней скрипучей усмешкой, что подстегнула Наруто покрепче схватиться за широкие перила и с усилием зашагать вверх. Он остановился напротив знакомой высокой деревянной двери с облупившейся коричневой краской, застывая. Что… что же он творит… Сгусток памяти развернулся в голове чёрными щупальцами. Узумаки ездил сюда гостить на каникулах, иногда с матерью, иногда с отцом… а теперь привёл с собой не просто чужака. Глаза тревожно заметались по двери, кулак завис над преградой, а дыхание перехватило, лишая отупевший в страхе мозг ещё и кислорода. Кто он после этого всего?.. — Трусишь либо? — тихой невесёлой насмешкой раздалось сзади, резанув по заходящемуся сердцу. — Давай, — насмешка сменилась вызовом, — стучи. Учиха не стал подниматься до конца, оставшись посредь порожек. Что-то неведомое не давало шагнуть выше, налив в ноги раскалённого свинца. Наруто молчал с зависшим кулаком и опущенной головой. Тогда гестаповец каркнул, добивая первого окончательно: — Ну же. Ты же этого хотел. — Чего я хотел? — дрожаще и негромко спросил белобрысый, сглатывая и чуть оборачиваясь. — Чтобы я пошёл с тобой. А этот ещё и издевается. Стало мерзко и грязно. На мгновение в голове запульсировало необъятное желание рвануть отсюда, но парень до скрипа сцепил челюсти и постучал. От одного этого глухого звука заходящееся сердце проломило кости в стремлении вырваться, чтобы больше не ощущать эту призрачную боль, размазавшуюся по рёбрам поверх омерзения от самого себя. Тишина затянулась. Хоть бы никого не было дома, хоть бы никого… Но за дверью послышались шаги. Замок щёлкнул.

***

Карие глаза напряжённо уставились в неожиданного гостя, которого скрывал лёгкий полумрак. Юноша плотно сжал губы, крепко удерживая дверную ручку и не зная, что сказать. Взгляд недоверчиво упёрся в голубые глаза. И вдруг ошарашено расширился. — Сашка! — Узнал? — однозвучно с чужим голосом выпалил солдат, и на его мрачном лице всё-таки заиграла живая улыбка. — Сашка! Живой! Юноша распахнул дверь, вылетел навстречу и, не церемонясь, неслабо обхватил растерявшегося гостя задрожавшими руками. — Живой, куда я денусь! — весело подхватил Наруто, похлопал ладонью по спине и посмотрел на выпустившего его из крепкой хватки друга детства, мысленно отмечая, что за несколько лет он разительно изменился. Тот теперь неверяще вцепился в предплечья, дёргая так, будто боялся, что ему почудилось. — Ты… на тебя похоронка приходила, Сашка… Едва оклемавшуюся от боли мышцу обдало морозцем от такой резкой смены голоса. Следом повторно, от дошедшего с опозданием осмысления сказанного. Похоронка, значит… Саске спустился ниже, бездумно смотря в серую стену и слушая. Вопреки всем ожиданиям, за душой расползлось глухое безразличие, парадируя налипшую на стенки черепа пустоту, что заглушала голоса сверху. Ну… вот и всё. Всё закончилось. Он вяло хмыкнул и шагнул вниз. — Стоять. Глубокий вдох должен был поставить последнюю точку, но ошпарил лёгкие, превращаясь в нежеланную запятую. Учиха озлобленно зажмурился до заходивших на тёмном фоне кругов и поднял голову к потолку, раскрыв веки. — А это кто? — вынырнул из-за спины Наруто юноша, поправив намотанный синий шарф. «Твою мать», — злобно зарычало внутри. — Это С-са… — Сергей, — развернулся Учиха на порожке и попытался натянуть на лицо улыбку так, чтобы она не была похожа на звериный оскал, болезненно рвущийся наружу. Узумаки очередной раз сглотнул притупивший разум страх, провожая напряжённым взглядом поднимающуюся обратно чёрную тень. Она тоже смотрела. Зло и жестоко. — Будем знакомы, Сергей, — натянуто выдал мальчишка и протянул руку подошедшему парню. — Костя.

***

— Сашенька, родненький… От второго объятия побледневшему рядовому стало ещё хуже. То ли потому, что женщина сжимала его в разы крепче Кости, то ли от осознаний, когда в его спину смотрели чёрные глаза. Разумеется, он не мог видеть взгляда. Он отчётливо ощущал, насколько сильно его хотели чем-нибудь огреть. И понимал, что был бы не против. — Что же с тобой сделалось? — взволновано выпалила белокурая женщина в возрасте, выпуская бедного парня и тут же обхватывая исполосованные худые щёки ладонями. — Ну тёть Влада, ну хватит… — Что хватит? — горячо возразила она, хмуря непозволительно молодое для возраста лицо. — Что хватит?! Я же поверила, что ты погиб на фронте, а ты стоишь здесь, живой! Какой же ты дурачок, Сашенька… Влада вновь сгребла окончательно поникшего Узумаки в охапку, жмуря заслезившиеся от робкого счастья глаза и прижимая того к груди. Учиха стоял поодаль, у двери, стараясь разобраться в своих чувствах и не привлекать взгляды. Желательно провалившись куда-нибудь. К тому, что он чужак, парень уже притерпелся за пару часов и даже почти не обращал внимания. Что вообще должен испытывать человек, что шагнул на территорию, с которой его, так называемых, соотечественников согнали лишь с третьей попытки? Боль? Скорбь? Вину?.. Вроде как должен был страх ещё присутствовать, но и его не было. Ничего не было. Ничего… Ничего! Засевшая внутри тварь, пожелавшая отправиться в путь вместе с ним, заливисто расхохоталась. «Ты такой же… такой же, как и я»… Вот теперь стало действительно страшно. Потому, что только трупы ничего не чувствуют… Он смотрел на этот фарс и лишь кривил губы, мысленно радуясь, что в тёмном коридоре не видно его лица. Однако его прекрасно видел этот чёртов Костя. Который, кажется, уже исчез. Как и все остальные. Как и всё вокруг. — Да блин, опять закоротил, что ли? Только не сейчас, — сдавленно прошептал Наруто, пытаясь дозваться. Учиха всё также стоял в коридоре, у двери, из-под которой выползал скользкий сквозняк. В его взгляде не было ничего. И даже ничего тоже не было. — Саске, — позвал Узумаки снова в разы тише, вглядываясь в пустое лицо, от которого под дух врывалась тревога. Но тот вроде включился и заморгал от сухой рези в глазах, посмотрев на окликающего как-то странно. Слишком потеряно, слишком неправильно для него, и Наруто почувствовал, насколько сильно ему хотелось упереться лбом в чужой, чтобы удержать здесь. В этой реальности. — Я… знаю, что ты сейчас чувствуешь, — хрипло проговорил Узумаки, оборачиваясь и удостоверяясь, что их никто не слышит. — Ни черта ты не знаешь, — зашипел Саске, всё-таки отлипая от закрытого выхода. Наруто опустил голову и ухмыльнулся двери. — Что, правда?..

***

Почивший по документам рядовой всё время пытался улыбаться. Фальшивил. Потому, что эмоция эта получалась грустной и разбитой, напоминающей растрескавшееся отражение в зеркале. Он любыми путями ускользал от вопросов, где пропадал, будучи «мёртвым», чувствуя расходящееся жжение на запястье с перечёркнутым клеймом. Саске всячески огораживался вообще от любых разговоров, и первый укоризненно качал головой, видя, как тот старательно закрывается. Он считал своё дело сделанным и терпеливо ждал, когда этот затяжной спектакль закончится. Люди способны улавливать только те чувства, исходящие волны которых резонируют с их собственными, делая иные для них бесполезным пустым полузвуком. Глаза видят, уши слышат, а сердце остаётся безучастным. Вскоре и глаза отворачиваются. Учиха уже не жалел о том, что находится сейчас здесь, в тепле, создаваемом буржуйкой за перебитым центральным отоплением, а не ждёт свой поезд несколько дней чёрт пойми где. Ему было всё равно. Лишь скулы сводило от злобы каждый раз, когда он слышал настоящее имя горе-солдата. Словно второе было придумано лишь для него одного, выродка, чтобы тот и думать не смел коснуться настоящего. Грозная хозяйка не богатого и не бедного жилища с высокими потолками бесконечно суетилась: пыталась сообразить, чем накормить неожиданных гостей, чтобы и сытно, и вкусно, и самим осталось что поесть. Ведь на дворе война, город едва не сгинул, и достать пропитание было слишком тяжело, даже если на то были какие-никакие средства. Эта суматоха, хоть и раздражала, странно заманивала чёрные глаза, не привыкшие к чему-то, хотя бы немного отличающемуся от прогорклого одиночества. Наруто со смешками пихал Учиху, мол, гляди, какие бабы у нас бойкие, когда Влада отвешивала оплеухи своему болтливому племяннику. Бывший узник, похоже, тоже слегка побаивался её и уважал. Ещё бы. Похожи с Костей непроходимым идиотизмом, как две капли воды. — Ешьте, — удовлетворённо кивнула женщина, поправляя свисшие с плеч края зеленоватого вязаного платка. — Не стоило столько суетиться, — выдавил неловкую улыбку белобрысый, глядя в поставленную под нос тарелку с толчёной картошкой. — Как это не стоило? В поезде лучше кормят, что ли? Узумаки чуть не подавился от строгости голоса, косясь на насильно усаженного за круглый стол эсэсовца. Того слегка потряхивало, как будто из него выходила некая изморозь, но он не обращал на это внимания и тупо пялился мимо стола. — А ну-ка! — Всё-всё-всё, — затараторил побеждено Наруто, — ем, — и действительно зачерпнул ложкой, пока и ему не прилетело затрещины. По просторной гостиной поплыл манящий запах свежего хлеба. — Ой, с вами, дураками, забылась совсем, — вспылила Влада, выскакивая из-за стола и убегая на кухню. — Саске… — тихо позвал Узумаки сидящего рядом парня, который больше походил на призрака. — Тебе тоже нужно поесть. К его удивлению, Учиха отозвался почти сразу, пусть и слишком вяло: — Не хочу. — Ты не ел два дня, придурок. — И что? — сквозь зубы рыкнул он, разглядывая расплавившийся по дымящейся картошке крошечный кусочек сливочного масла. В коридоре послышался шум, обрывающий почти начавшуюся перепалку. Костя принёс с собой свежий запах морозца и двухлитровую банку с помидорами и огурцами, бухнув ей по столу. — Фух, еле нашёл. Чуть все ноги себе не переломал, — довольный собой юноша взглянул на гостей, растирая покрасневшие щёки и снимая с себя коричневатый полушубок. — Константин! — раздалось с кухни. Наруто переглянулся с парнишкой, и оба одновременно сглотнули. Если Влада называла кого-то полным именем — всё, пиши пропало. — Это что такое? — вернулась женщина с обгоревшей тряпкой, упирая руки в стройные для возраста бока и кивая на банку. — Огурцы… — виновато от одного тона начал Костя, — помидоры… Как ты просила… — И ты поставил грязную банку из погреба на стол. Юноша забегал просящим о помощи взглядом по присмиревшему главному гостю, на что тот только снисходительно улыбнулся. Все обитатели здесь, не исключая пятиминутных, ходили у этой женщины как по струночке. Дальше Саске уже не смог наблюдать за этим мыльным водевилем, ощущая раздувающее изнутри желание выскочить отсюда как можно быстрее и дальше. Он почти спокойно поднялся из-за стола, проигнорировал вопрос со стороны нерадивого Наруто и направился прочь с гостиной.

***

Ворох обрывочных мыслей взмыл в черепе и шелестяще осыпался обратно. Саске пропитался непонятным состоянием неконтролируемой невесомой паники в ожидании аффекта от необратимого. Он не мог разобрать ворох в голове — прочесть свои собственные мысли и разобрать причину не получалось, поэтому парень упрямо выпускал клубы сигаретного дыма, привалившись плечом к толщинке деревянной подъездной двери. Взгляд, упёртый в чуть протоптанную тропинку перед входом в дом, скосился на подошедшего к выходу юношу, накинувшего на плечи свой слегка плешивый полушубок. Ну вот. Теперь ещё и этот абсолютно нежеланный новый знакомец к нему пристал. — Угостишь? Саске выгнул бровь, не двигаясь. То есть, мало того, что Костя не посчитал зазорным вторгнуться в личное пространство, так ещё и просит сигарету? С ними, к слову, было туго. Если в поезде всегда можно было найти курящих, то сейчас нужно было умудриться растянуть едва полную пачку на несколько дней. После того, как он постоянно травил себя дымом, это казалось непосильной задачей. Учиха тяжело вздохнул и всё-таки зашевелился, шаря по карманам накинутого поверх белой рубашки пальто. Бросив короткий взгляд, он не решился доставать под пытливым взором пачку и с трудом вытянул из неё сигарету, протягивая. — А огонёк? У Саске задёргался глаз. Но он всё также невозмутимо протянул серебристую зажигалку юноше. Тот благодарно кивнул и забрал её, задумчиво покрутив в руках на фонарном свету. Учиха ухмыльнулся. Что, свастику ищет? Сбоку чиркнуло, Костя затянулся, возвращая остывшую на морозе вещь её хозяину. — Не нравишься ты мне, — выдохнул паренёк натянуто, щурясь от дыма, и припечатал: — Серёга. «Серёга» ухмыльнулся ещё раз. Хитрый парень. Сначала попросил, а потом уже недоверие высказал. — Ну, это ведь здорово, — задумчиво растянул Учиха и посмотрел вперёд, на неизменно тихо укладывающийся снег. И продолжил от ощущения продавленного взглядом виска: — Когда ты только познакомился, а у вас уже есть что-то общее. Костя, подозрительно зыркнув на собеседника, хотел было открыть рот, но охнул от крепкого падения руки на плечо сзади. — Что, курим? — угрожающе скрипнул подкравшийся незаметно Наруто, разворачивая к себе за плечо юнца. — Как видишь, — отозвался вместо провинившегося Саске, не глядя на новый спектакль. Хорошо хоть за билеты платить не пришлось. Наруто крайне сурово повернулся к нему, следом к выронившему недокуренную сигарету пареньку, которого он чуть ли не за шкирку затолкал обратно в парадную, шиком велев идти наверх. Офицер печально глянул на тлеющий под ногами огонёк. — Ты что, сдурел? — сдавленно выпалил Узумаки. — Только приехал, а уже курить учишь! — По-моему, он без моих уроков прекрасно справляется. Как же достали эти представления… — Ему пятнадцать лет! — выдвинул Наруто последний аргумент. — А он уже обошёл тебя в развитии и видит во мне угрозу, — паршивенько усмехнулся Саске и повернул лицо, отщелкнув бычок. — Может, это тебе пятнадцать, а не ему?.. Узумаки плотно стиснул зубы, стараясь не зарычать и не попасться на очередную попытку развернуть всё в скандал. Не здесь. Он недовольно пихнул парня в лопатку и поплёлся за другом, выгоняя его на улицу в поисках ёлок для отбития запаха.

***

Влада всё никак не могла поверить своему счастью, что Сашка жив, здоров, и смаргивала со светло-карих глаз выступившую лёгкую влагу, поблёскивающую выразительно на приглушённом свете. — Надо скорее найти Светку, пока она себя не извела окончательно, — скоро взяла себя в руки женщина и подтянула резинку на собранных в два хвоста светлых густых волосах. Сидящий за столом напротив притихший потерянный солдат оторопел. Мышца замерла вместе с ним и торопливо ожила, пустив по телу горячую волну. Потухшие, посеревшие от нескончаемых самобичеваний глаза расширились… — Мама?.. — дрогнул его голос. — Она… она жива?.. Рёбра привалившегося к подоконнику Учихи надтреснули.

***

Промозглый ветер сеял по сырому воздуху натужных скрип отсыревших деревьев. Здесь всегда была поздняя осень. Она неизменна. Она неподступна. Загадал себе, когда вырастет, стать храбрецом. Но бежал. Трусливо, гнусно бежал. Под босыми ногами шуршала мёрзлая листва, в уши ввинчивался непрекращающийся волчий протяжный вой, по ниточке вытаскивая из-под сочленения рёбер хвалёный дух. Здесь всегда была и будет поздняя осень… Она не дрогнет и не позволит снегу укрыть ревнивую, ждущую землю, оставив стонущие деревья промерзать до самой сердцевины в вечной лунной ночи. Парень затормозил, чуть ли не соскальзывая вниз с возвышенного слоя земли. А там сновали волки. Самый крупный из них, чёрный, подранный, свирепо рычал. Вспахивал крупными когтистыми лапами почву, рыл, приподнимался, считай на дыбы, и мощно ударял ими в выкопанную ямку. Вынюхивал. Брал след. И рванул. Нужно было бежать, снова бежать, парень развернулся и закоченел, подобно листве. Огромная псина медленно шагала к нему и скалила свои изогнутые грязные зубы, отряхиваясь от земли. Жалкая секунда, испуганный удар за грудью, и из-за спины перепрыгивает вторая громадная чёрная тень, толкая первую на промёрзшую землю. Драный волк подскочил, раскрывая выпачканную пасть, но не успел кинуться — другой с грудным рыком бросился на него, клацая челюстью мимо глотки. Он быстро обернулся. Оскалился и столкнул парня с обрыва. Последнее, что тот увидел, — хватку сбитого с толку волка за подставленную шею второго. Вышвырнутую одним махом душу бросило в тело отвратительной липкой дрожью. Наруто осознал себя стоящим посреди ослепляюще-серой комнаты и нервно оглянулся на приоткрытую перед ним дверь. Из-под узенькой щели сочился спокойный дневной свет, заманивающий раскрыть оную нараспашку и пустить его, спасителя, в эту большую невзрачную коробку. Он почти шагнул забвенно и почуял, как чужое человеческое тепло исчезло с лопаток, заставляя развернуться. — Саске? Тот безмолвно стоял спиной к нему и лицом к другой уже распахнутой двери, за которой зияла плотная темнота. — Постой, — позвал Узумаки ещё раз, когда он сделал шаг вперёд. Не помогло. Саске упрямо направлялся к двери, и пришлось двинуться за ним, потому что невидимое окровавленное нечто натянулось, крючочком дёрнув за мышцу под прутьями рёбер. — Куда ты идёшь? Его не слышали, не видели, не чувствовали, судя по тому, что хватка за руку ничуть его не остановила. Чавкнуло. По-прежнему босые ноги утонули в вязкой жиже по щиколотку, а Саске продолжал тащить за собой, в пульсирующую темноту. — Да стой же ты! Саске! Чем дальше они шли, тем сильнее ноги увязали в противно чавкающей трясине, которая по мере глубины набиралась вони разложения. Наруто, едва позабыв этот смрад, не на шутку испугался и затормозил. Бледная рука выскользнула из его ладони. Он потеряно глянул на медленно удаляющуюся спину, тогда дёрнуло уже у второго. Саске будто очнулся и огляделся. Натянутая кровавая нить отбросила пару красных капель в жижу, навсегда растворяющихся в ней. Узумаки вдруг понял, что теряет равновесие, но ему не позволил упасть оказавшийся рядом виновник, цепко перехватывая за руку. Он не открыл рот, а в ушах всё равно шипело: «уходи». Наруто нахмурился и обернулся назад, с ужасом осознавая, что проём блек, а его некогда чёткие границы медленно, но неизбежно смазывались. Рыкнув, он в очередной раз дёрнул Учиху на себя, теперь уже успешно. Быстрый, пересиливающий тугость трясины шаг ускорял исчезновение, взявшиеся из ниоткуда колючие ветки цеплялись за рукава… Узумаки первым делом вытолкнул в серую коробку Саске, следом выпрыгнул из болота сам, спешно захлопывая дверь и прижимаясь к ней спиной. За ней что-то глухо вдарилось и затихло. Он перевёл соскочившее дыхание, воззрившись на удивительно чистого после этого всего парня. Глянув вниз, понял, что вся эта прескверная гадость осталась только на нём. Она поедала дверь, коробила душу. Однако страха отчего-то не возникло. Замерший разум плохо откликался на верные симптомы сумасшествия, наверное, считая его своей неотделимой теперь уже частью. Наруто посмотрел на такой же серый пол, по которому рассыпались бисерины алых капель. Откуда они?.. Тот отлип от двери и зашагал к противоположной. Свет величественно отвоевал часть комнаты, отразившись в чёрных глазах слепой наледью. Бледная кожа зашипела, по ней расползались ожоги… … а Саске молчал. Невидяще больше, он смотрел туда, где в последний раз видел Наруто. И тот, задохнувшись от увиденного, захлопнул и эту дверь… С эхом хлопка вздрогнуло сознание. Узумаки окончательно выпутался из зыбкого сна от нытья в груди, будто бы крючок каким-то немыслимым образом остался в сердце. Слезящиеся сонливостью глаза упёрлись в тёмный потолок. В голову прокрались обрывки вечера, напоминая, что наконец-то он проснулся не в сон, а в реальность. Ну… хотелось верить, во всяком случае. Он тщательно старался не вдумываться в произнесённые в отчаянии слова о гниении, усиленно отпихивая их куда-то подальше. Там они и остались. Чтобы вернуться в лихорадочной дремоте во всей своей красе. Наруто, мысленно отплёвываясь от наваждений, даже под одеялом в свитере почувствовал сквозящий холод. Учиха-то великодушно уступил кровать первому, предпочитая расстелиться на полу и спать там. — Саске, — шёпотом позвал белобрысый, всё ещё побаиваясь не проснуться, — ты спишь? С пола послышался шумный тяжёлый вздох и шорох. — Уже нет. — Почему? Учиха цокнул языком и закатил глаза, рассматривая потолок. — Действительно. Наруто нахмурился. Только через пару мгновений до него дошло. — А… ой, прости, — проскользнуло извинение в шёпоте. Сказать ему о том, что не спал? И… вряд ли теперь заснёт. Рассказать о тяжёлой голове, полной дребезга, или молчать? Просто могильно молчать, иначе он сделает хуже. Саске зажмурил глаза, понятия не имея, что делать, что говорить, зато желая, чтобы слова нашёл второй. Чтобы не молчал хотя бы он. Но Наруто молчал вместе с ним, героически переманивая часть тяжести тишины на себя, чтобы та не раздавливала другому грудь. Ведь чем больше точек опоры, тем меньше каждая из них чувствует неподъёмную ношу. И странно было, что закон физики так нелепо и одновременно верно вписался в такую нескладицу. Наруто больше не был незатыкающимся полудурком, который искал повода поговорить во всём. Учиха это понимал, но… Ждал? Да, пожалуй. Ждал, что всё изменится. Ждал, что этот идиот оживёт и начнёт улыбаться, чтобы до зуда в костяшках хотелось стереть с лица эту эмоцию. Больше не захочется. Потому, что он улыбался всё реже. Рядом с трупами улыбаться не принято. Учиха попытался вытолкнуть из себя эти мысли вместе с окислённым кислородом, скребущим лёгкие углекислым газом, и закрыл лицо холодными ладонями, поняв, что не выйдет. — Может, на кровать ляжешь? Холодно на полу. Хрипловатый полушёпот позволил сбитому напрочь дыханию восстановиться, принося хрупкое облегчение. — К тебе? — вылетела гортанная насмешка. — А что такого? Никогда в окопе рядом с товарищами не грелся? — тихий голос был почти удивлённым, если бы не сквозящая в нём ответная насмешка. Тяжесть тишины разбавилась иронией, исходящей прямо от Саске, отчего первый как-то стушевался, чуть ли не с метлой в мыслях прогоняя некстати пришедшие воспоминания. Вот теперь он перестал не видеть ничего особенного. — Убедил. Давай тогда я на пол лягу, а ты на кровать? — Блядь, Наруто. Зачем? — Вдруг простудишься, — приглушённо шикнул парень, словно объяснял ребёнку, что природа не наделила людей запасной парой почек. — В тебе опять заговорила мать Тереза? Наруто даже приподнялся на локтях, чтобы недобро взглянуть на этого упрямца, который искал во всём мотива для издёвки. Даже в предпосылках заботы. Обычной, мать её, заботы. — Уж лучше она, чем твоя никому не нужная упрямость. Саске повернулся в его сторону, спихнул толстое одеяло и медленно сел, с отблеском выглядывая из темноты. — Ты с больной головы на здоровую не перекладывай, — с вызовом вполголоса. — Это у тебя-то голова здоровая? Учиха выдохнул беззлобной полуусмешкой и отвернулся, а Наруто, опомнившись, до острой боли прикусил кончик языка. Здесь вовсю действовал непреложный закон «с кем поведёшься». Только один хотя бы признавал, что сболтнул лишнего, а второй редко чувствовал за собой вину. Если не никогда. Узумаки качнул головой, поднимаясь с кровати и направляясь на пол, чтобы присесть на краешек покрывала боком к его обывателю. Тот недовольно проследил за ним, но говорить ничего не стал, переводя взгляд на стены. Они ловили тени ветвей, лёгшие на них наискосок. И снова тишина. Снова молчание, в котором Саске внутренне умолял говорить, чтобы собственная дёгтевая тишина угомонилась наконец. Не угомонится. Обернётся в гниль. Будет травить и душить, не отпустит, пока сосуд с этой дрянью не лопнет. Наруто сощурил глаз от настойчивого ощущения жжения в виске, не собираясь поворачиваться на буравящий взгляд. И тогда Саске подобрался ближе, расположившись сзади и ткнувшись носом в белобрысый затылок. Редкое прикосновение, от места которого обязательно волной расползутся иглы холода, заменяющиеся на странное тепло. Он и подумать не мог, что когда-нибудь не только ощутит, но и поймёт, что оно такое, это холодное тепло. Обычного у этого человека не было. И уже никогда не будет. Узумаки хорошо это понимал, как и то, что не сможет вытянуть Саске из темноты к свету. Можно подвести лошадь к водопою, но ты не заставишь её пить. Поэтому единственное, что было в его силах, — брести в чужую темноту сквозь грязь, тернии, не закатывая штаны, и не позволять зайти ещё дальше. Остаться посередине. Не во мгле, не в свете. В сером нигде. Учиха, сомкнув веки, приник лбом чуть сильнее, коротко вдыхая случайно ставший знакомым запах. Наруто вдруг понял. С ним прощаются. — Что ты собираешься делать? — чуть повернулся он. Саске задержал дыхание, замирая ненадолго, и резко отпрянул, отвернувшись. — Спать. Узумаки понял, что копящееся внутри первого нечто перекрылось плотной заслонкой, больше не пытаясь завязать молчаливый диалог, и дёргано повернулся: — Нет… ты не понял. — Что я не понял? — заскрежетал металлом тихий голос. — Иди спать. Он уже почти лёг обратно и направил ногу на парня, дабы спихнуть его с покрывала, но тот крепко ухватил за лодыжку и грубо отвёл её в сторону. Рука схватилась за рубашку, притягивая Учиху: — Наруто, свали, — зашипел тот сквозь зубы. — Я спрашиваю, — вкрадчиво и тихо заговорил Узумаки, — что ты собираешься делать дальше. — Не похер ли? — Нет. В чёрных глазах блеснуло серебристым лезвием угрозы. — Ты не вернёшься в Аусшвиц. — Указывать мне будешь? — рыкнул Учиха, хватаясь за держащую его резаную руку и сквозь рукав проворачивая чуть вниз. Больно было, однако не настолько, чтобы проиграть в очередной безмолвной бойне взглядами. Глаза без света, слова без смысла и жизни без сюжета. Последние бьются как хрусталь. И так и хочется сказать, нервно рассмеявшись: «к счастью». — Кто я такой, чтобы тебе указывать? — невесело улыбнулся Наруто, выкручивая руку из ослабшей хватки и выпуская ткань рубашки. — Просто… Он всё-таки опустил голову, разрывая зрительный контакт в попытках подобрать верные слова. — Привязался, да? — с едким удовольствием прошипел Саске. Опасно гудящее серебро перекинулось из чужих глаз на собственные нервы, натянувшиеся так сильно, что острый скрежет лезвия по ним оглушил не хуже разрыва снаряда за спиной. Наруто рывком вскинул голову, сводя брови как-то бешено. Это признавать-то тяжело было, а услышать… — Забудь всю эту дрянь, — приглушённо и не менее жёстко заговорил Учиха, наконец-то чувствуя, как кусок мяса, который принято называть душой, затвердевает. — Ты мне никто. Я тебе никто. Синие в темноте глаза сделались ещё темнее. — Я всего лишь вытащил тебя. Не спрашивай, зачем… почему. Чем больше он говорил, тем сильнее раскалялись угли злобы, на которые смычок-лезвие отбрасывал увеличивающиеся искры, скользя по струнам нервов. Наруто пока молчал и глубоко дышал, стараясь не выдать в себе рьяные эмоции. — Просто так вышло. И всё, — низкий голос наскрипывал по нерву отвратительную мелодию. — Твоя мать жива и ждёт тебя, такого же живого. Поэтому выбрось всё это из головы и живи. Война закончится. Скорее всего не в пользу Германии, ты это понимаешь. — Понимаю, — сурово дёрнул губами Наруто. — Умница. Смышлёный мальчик, — Саске приблизился к лицу затаившегося парня, пошире раскрыв глаза. — Тогда пойми и то, что тебе не место рядом со мной, а мне — с тобой. Серебряный нож лязгнул по камню внутри. Наруто повёл головой, размяв хрустнувшую шею. — Мне не нужен ни ты, ни твои театральные речи… Струна со звоном лопнула и ошпарила внутренности тугим разрывным ударом. Узумаки рванул на парня так мощно, что того откинуло назад, а его затылок промахнулся мимо подушки и врезался в пол. — Хочешь сказать, что мои слова для тебя — театральщина?! — руки до натяжения ткани вцепились в ворот, а солдат навис над зажмурившимся Учихой, бегая взбешённым взглядом по сморщенному лицу. Саске, чуть не одурев от задорно заплясавшей по черепу мигрени, расклеил один глаз и осклабился: — Уже сказал. Кулак в лицо был ожидаем. Он врезался в челюсть с остервенением, дающим понять, что Учиха попал в точку. Осталось только додавить… Наруто крепко стиснул рёбра коленями и натянул воротник посильнее, щерясь с зависшим сжатым кулаком: — Тогда скажи мне, что я должен сделать, чтобы ты понял?! О да, ругаться в гостях, непременно, отличная затея. Стены здесь, конечно, толстые, но тихо драться — проблематично… — Понял что? — с вызовом бросил Саске, по-прежнему соблюдая строгую тишину и улыбаясь окровавленными губами. — Что в лагере тебе тоже не место, и ты там сгниёшь быстрее, чем я рядом с тобой, — говорил он тихо, однако утробный рык был слышен даже так. И кулак всё ещё ждал неправильных ответов. Учиха бросил на него насмешливый взгляд, проморгавшись от боли в голове. Рука потянулась вверх, пальцы обхватили напряжённую шею, а подушечки уловили быстрое-быстрое мельтешение жилки под кожей. Саске сглотнул кровь и потянул за глотку на себя: — До какого каления мне нужно довести тебя, чтобы ТЫ вспомнил, что я убиваю людей? — желчно зашипел он в кривящееся злостью лицо. — Я этого не забывал, — с отвращением отчеканил Узумаки, пытаясь разогнуться. Ан нет, Учиха сдавливал что-то, что не допускало такой роскоши. Чёртовы гестаповцы. — И всего лишь хочу, чтобы ты перестал это делать. Чёрный свинец упёрся в кобальтовое небо. — Ты же сам себя за это всё ненавидишь. Или ты такой же, как они, и тебе серьёзно нравится убивать? Бледное пятно лица разгладилось, потеряв всякую надменность. — Убивать, — дёргались в несвойственном омерзении губы, за которые зацепились ставшие матовыми глаза. — И страдать… Убивать… Слова отдавались размножившимся, усиливающимся эхом в пустотах под рёбрами. Камень омертвевшей души, только-только окрепнув, хрупнул, и по трещинам зазмеилась шипящая серная кислота. Глаза расширились. — … и гнить. Кто из нас ещё тряпка. Саске забвенно отвернулся. Рука отпустила глотку, щека встретилась с холодом деревянного пола, а взгляд утоп в темноте под кроватью. Он шарил быстро и бездумно, словно парень что-то потерял, а что именно — вспомнить не мог. Дыхание плавно замедлилось, и снова начало набирать скорость, ускоряющиеся вдохи уже испепеляли лёгкие… … и мгновенно сжавшаяся в кулак рука взмыла вверх, врезаясь острыми костяшками левее грудины исподнизу. Наруто, уже не ожидая ничего, машинально отскочил назад. Не успел попытаться подняться, как загнанная мышца будто обезумела, после мощнейшего холостого толчка начиная перекачивать по телу жидкий металл вместо крови. Раскалённая добела жижа отняла взметнувшуюся к груди в беспамятстве руку и перехватила дыхание. Саске шикнул, утирая рот тыльной стороной руки и приподнимаясь. Сначала он не понял, что произошло. А потом мутный взгляд переборол карикатуру пляшущей реальности и выловил чужие распахнутые глаза, что потонули в пространстве, мелко мельтеша. Узумаки попытался вдохнуть, но ничего не вышло: тело сковало ледяной волной судороги, на фоне которой жгучая колика лишь усилилась. Он даже поморщиться толком не сумел. — Наруто?.. Чёрные глаза тревожно вперились в застывшего парня. Он что… попал в сердце? Собственное застучало где-то в ноющем затылке. Саске, посидев в стылом оцепенении, рванул вперёд, хватаясь за плечи и зажмуриваясь. От этого рывка по оголённому мозгу будто резанули ножом сзади, выбив весь дух, но пальцы всё равно сжались, а Учиха с трудом превозмог сгибающую пополам боль. — В-всё… н-норма-льно, — прохрипел Наруто, стараясь оттолкнуть от себя растворяющуюся в накатывающей темени тень. — Отойди… — Уже бегу, — почти неслышно зашипела то ли темень, то ли тень, поднимаясь и приподнимая парня за предплечья. Тот вроде бы стоял на ногах, хотя гарантии дойти до кровати самостоятельно не подавал. Поэтому Саске, мысленно выжигая себя дотла, аккуратно потащил к постели. Когда в ту упёрлись ноги, Наруто попытался нащупать рукой воздух за спиной и не удержался, почти рухнув, если бы не тень. Офицер усадил его и забегал глазами по комнатке, понятия не имея, что делать в такой ситуации и злясь от этого ещё сильнее. Невыносимая трель в затылке и не думала никуда деваться, только не воспринималась как что-то значительное, когда пострадавший начал дышать быстрее. И тогда он понял, что это было только вступление… Саске, рыкнув, надавил на плечи, заставляя сжавшегося и потерявшего контроль над Узумаки растянуться на кровати полусидя. Он испуганно глянул на замкнутую дверь, понимая, что без помощи не обойтись, но последний поймал его руку удивительно крепко: — Не надо. — Тебе может стать хуже, — сквозь зубы прошипел Саске, дёргаясь. Боль в затылке растворилась, локализируясь над глазом и расползаясь теперь по всему полушарию. — Им… не стоит этого вид-деть, — выдавил парень, сжимая руку крепче и восстанавливая дыхание. — Наруто… — Чт-то такое, Саске? — умудрился ехидно прохрипеть Узумаки. — Тебе же плевать на меня. Не нервничай. Учиха поджал красноватые из-за растёртой крови губы. От повторного удара его удерживали лишь последствия, вырывающиеся сейчас из груди неровными выдохами. Чужая рука разжалась, выпуская, и он разогнулся, оборачиваясь к окну. Там, за ним, подвывал холодный ветер, сыпал в стекло снежным крошевом и понемногу сгонял тучи с тёмно-рыжего неба. Мигрень надавила на мозг с удвоенной силой, отчего внезапно стало плевать. На всё. И на то, что Узумаки не особо положительно отреагировал на промявшуюся коленом кровать, и на то, что завтра будет ещё больнее выдирать из себя новый кусок мяса, поджигать до каменного состояния, чтобы ничего не чувствовать. Просто на всё. Он хотел ударить в сердце, но… но не так. А есть ли разница? Кулаками, словами… Какая разница, если оно податливо отзовётся на удар в любом его проявлении?.. Саске качнул головой и уложил её на правое предплечье, чтобы не давить на выстрадавшую своё грудь, осторожно пристраиваясь сбоку. Поддёрнутые отупляющей болью глаза опустошённо посмотрели вперёд. Наруто, потихоньку отходя от удушающего приступа, неверяще взглянул на черноволосую макушку впервые прильнувшего так доверчиво парня. Не нужен. Совсем. Лёгкая усмешка растянула губы. Не ждать им ни амнистии, ни помилования… А чего тогда ждать? Смерти, может? Да, её Узумаки боялся. Не умирать, не болезненности, а самого её факта. Он боялся того, что сокрыто за померкнувшим миром. Мы все боимся Великое Ничто. Бледные губы приоткрылись и тут же слиплись обратно. Он не хотел поднимать глаза на Узумаки, потому, что радиоактивные вспышки мыслей схлопывались в ядовито яркое зарево, обращались в тугую боль и мешали смотреть. Потому, что вся отлаженная система безразличия постоянно рушилась с крахом, забивая своей острой пылью дыхательные пути. Потому, что… «… ты прав, я слабак, Наруто. Слабак и тряпка. Я ничего не могу, я ничего не хочу. А у слабых в этом механизме уничтожения только один финал»…

***

Ну, что сказать. Теперь он ощутил на себе в полной мере всё неудобство необходимости пользоваться чужими вещами. Даже водой, которой нужно было быстро смыть засохшую кровь с кисти руки, после чего умыться так, чтобы не заглядывать в зеркала. Знал, что увидит там. Люди любят уставлять свои жилища зеркалами. Зачем? Так нравится смотреть на своего смеющегося двойника?.. Учиха тяжело выдохнул, закручивая воду. Нет, не у всех они смеются. Это только он, больной на голову, пытается заставить тварь по ту сторону говорить с ним, чтобы стало мерзко до переходящей в реальность тошноты. И сколько ни блевал — никак ту мерзость не откашливал. Руки упёрлись в умывальник, Саске перенёс на них вес и бросил себе вызов встретиться с отражением. Опасно и страшно: здесь не место и не время добивать себя потусторонними нежитями. Но как ещё тренировать в себе выдержку, ежели не в опасных ситуациях?.. — Доброе утро, Сергей, — с напускным укором пронеслось из коридора, и Учиха оборвал так и не начатый контакт с собой. На миг на душе стало легче. Подставное имя из уст женщины звучало куда приятнее, чем это зловонное «герр Учиха». Парень, покачнувшись, отлип от раковины и вышел из ванной, едва не столкнувшись с одевшейся потеплее Владой. — И вам. — Брось, «вам», — фыркнула она. — Ты не маленький мальчик, а я не старуха ещё, чтобы обращаться ко мне на «вы». Эта женщина выбивала из колеи своим поведением. Несвойственным тем, кому чудом удалось избежать многотысячного безжалостного расстрела и пережить холода долгих зим вдали от захваченного дома, который мог и не уцелеть в битве. Война совсем не отразилась на её неувядающем, действительно молодом лице, лишь морщинки выдавали проведённые в страхе ночи. И всё. Живая. Настоящая. Она, окинув тёплым чайным взором застопорившегося парня, легко улыбнулась и прошла на кухню, оставив после себя тонкий аромат духов. Не роскошных, а обыкновенных. Как и всё здесь. Здесь даже воздух был иной. В нём не витало притворством и лебезением ввиду высоких статусов, он давал шанс раскрыться лёгким и почувствовать себя самым обыкновенным… человеком. Другая страна, другие правила, другой мир. Совсем не схожий с тем, где он был вынужден находиться и куда вернуться. — Не против составить мне компанию? — вернулась в коридор женщина, укладывая в тряпичную сумку нарезанный, выпеченный вечером белый хлеб. — Куда? — озадачено повернулся к ней Учиха, так и не сдвинувшись с места. — Родню будем искать, — тонкие подкрашенные губы тепло улыбнулись. Саске, наоборот охладев, повернулся к застывшему в дальнем проёме проснувшемуся, слегка болевшему солдату, глядящему из коридорной тени как-то тревожно. Он закусил губу. — Не против.

***

Из-под полос дымных облаков выглядывало подслеповатое утреннее солнце. Его свет расползался по обнявшей землю туманной дымке, в которой вырисовывались силуэты невысоких кустарников. Этот туман оседал на проводах гирляндой иголочек поблёскивающего инея и укрывал собой обломки домов с зияющими дырами-окнами. Каждый шаг был как состав преступления. Они шли медленно, но уцелевшие кварталы вскоре закончились, и перед взором предстало то, что в ночи не казалось таким жутким. Саске малодушно считал себя трупом, который ничего не ощущает. Тогда что сейчас так беспокойно ворочалось где-то под ключицами, щекоча своими шипами подрагивающие в ожидании боли хрупкие фибры? Отчего тогда голос рассказывающей что-то женщины плавил былое ледяное спокойствие, грозящееся вскипеть и обварить изнутри? А солнце всё обсыпало, обсыпало дома утренним мелом. — Почему? — неосознанно вырвался вопрос, вертящийся в голове вот уже второй день. Влада, махнув рукой в знак просьбы повременить с вопросами, торопливо зашагала к безжизненному скелету здания, под которым, прямо на устланной снегом земле, сидели укутанные в кучу истёртой ветхой одежды старик с ребёнком. Учиха попытался бы перевести дыхание, но глаза уже заволокло дымом горящего в беспощадном пламени нутра. Они смотрели на то, как женщина, печально улыбаясь, доставала из сумки по кусочку свежего хлеба и отдавала людям, лишённым дома и вынужденным скитаться по улице. Выживать. Солдатка. Самая настоящая солдатка. Старик, глянув из-под густых осевших бровей на оцепеневшего парня, поспешил ответить Владе робкой улыбкой и благодарно провести трясущейся морщинистой рукой по плечу. Она сказала им что-то, поправила аккуратные белокурые хвосты и вскоре подошла к Учихе. — Что почему? Говоривший попытался сделать звуки из скованного горла твёрже: — Почему вы так ведёте себя? Словно… — чёрные глаза заметались по дороге, — Словно ничего не произошло? Словно не было войны, не было… Влада снисходительно посмотрела на такого молодого юнца и вновь натянула улыбку: — Ах, Сергей, — протянула она, размеренно шагая к раскрывающейся обширной площади. — Если бы я унывала, то кто бы за меня пережил эту войну? Был бы мне смысл её переживать тогда? Учиха замолчал и отвернулся, кривя губы. Ему годами внушали, что русские — отребья эволюции. Слабый и грязный народ, который следует захватить и исправить, дабы не позорить Мать природу. Да если этот народ слабый, то сколько ещё нужно выждать боли, чтобы ему самому хоть чуть-чуть узнать о силе?.. Стало омерзительно грязно. Вязкая гниль толчками ворочалась в пищеводе и стремилась вырваться из тела, угрожая в ином случае разъесть выжженное насквозь нутро. Он сглотнул подступившую кисловатую слюну, протяжно выдыхая. — Сергей… — с отвращением сплюнул он в сторону. — Вы же догадываетесь. Наблюдающая за отсутствием эмоций на лице Влада прищурилась, и от светло-карих глаз побежали тонкие полоски морщинок. — Догадываюсь. Одно неосторожное слово. Один слишком выверенный шаг, ровный, экономящий энергию. Слишком прямая осанка. Сквозящая в поставленной идеально речи гнусавость… Этого невозможно скрыть, и он решил, что нет смысла строить из себя слепых и глухих. Этот затхлый маскарад ни к чему. Хмыкнув, Саске поднял глаза, и странное, ненормальное в этой абсурдной ситуации облегчение оглохло в грохочущем ударе за грудью. На площади, прямо посередине, напротив обуглившегося костяка здания харьковского отделения гестапо, раскинулась деревянная конструкция. И на своеобразной чуть припорошенной белым сцене покачивались верёвки виселиц. — Поэтому привели меня сюда? Конечно же, Влада прекрасно видела, как её спутник постоянно замирал на доли секунды, озирался, цепко изучал местность и вслушивался, словно выдрессированная гончая. — Нет, — без толики волнения выдохнула она, выглядывая других брошенных на произвол. — Всего лишь самый короткий путь к гор.справке. Холод не тётка. Тем более, я не могу знать, кто ты. Проскользив взглядом по обрывкам листовок с немецкими лозунгами на стенах, Саске перевёл его на женщину. — Я знаю, что ты спас своего друга от беды. Этого вполне достаточно. Казалось бы, мягкий голос, а бьёт по истерически вопящему сознанию не хуже мешка с камнями. — Он не друг мне, — скрипнули зубами. — Вот как. — И я ему тоже, — и продолжили упрямо гнуть своё. — Что ж… Ты можешь считать так, как твоей душе угодно, — с выдоха серьёзно начала Влада, хорошенько обдумав. — Но не имеешь права решать за других, как считать им. С этими словами женщина развернулась, здороваясь с прохожим, и направилась к другим отныне бездомным, оставляя Учиху стоять посреди площади с редкими людьми. Тот обернулся, ещё раз глянув на «сцену», нехотя догадываясь, для чего её здесь соорудили. Близился суд. Исход войны действительно начинал проясняться для многих, особенно, когда немецкая армия потерпела серьёзное поражение в Курской битве. Советские войска напролом двигались на запад, отбивая у недавних «хозяев мира» город за городом. Уверенность в победе Советского Союза крепла.

«Ты плетёшь свой венок Из траурных лент, Из увядших цветов И почерневших колосьев. Но кто знает, чем обернутся Холода и потери Для того, кто умел верить? И кто знает, когда над водою Взойдёт голубая звезда Для того, кто умел ждать? Тебе больно идти, Тебе трудно дышать, У тебя вместо сердца Открытая рана. Но ты всё-таки делаешь Ещё один шаг Сквозь полынь и терновник К небесам долгожданным…» Flёur — Для того, кто умел верить