Мы свободны

«Гнётся вереск к земле, Потемнел горизонт, Облака тяжелеют, В них все меньше просветов. Ты сидишь на холме Неподвижно, безмолвно. Все слова уже сказаны, Все песни допеты. Но я знаю, найдутся ключи И откроются двери Для того, кто умел верить. И над тёмными водами мрака Взойдёт голубая звезда Для того, кто умел ждать… Обречённо скользит Одинокая лодка Сквозь холодные воды Бесконечной печали. Только небу известно Всё о нашем сиротстве И о боли, что связана Клятвой молчания. Где-то есть острова утешения И спасительный берег Для того, кто умел верить…»

— … только в прошлом году получилось с Харькова сбежать, — рассказывал русоволосый мальчишка под внимательным взором голубых глаз. — Мы уже версты две прошли, гляжу, конвой впереди машины. Мы с тёткой в полулесок. А там ещё один! Белобрысый моргнул на возгласе и неловко покачнулся на стуле, ютясь с Костей на кухне. Привыкнув к серости стен, он никак не мог поверить в то, что эта комната может быть другой. Должна быть другой. Веять теплом, утренним уютом… а не сигаретным дымом вперемешку с промозглым холодом одиночества. Совсем позабыл, что на кухнях принято пить чай, травить байки, горевать о прошлом и радоваться просветам настоящего. Как же так?.. — Я, конечно, напугался… и тут думаю: Сашка, вон, на фронт подался, а я чем хуже? Тётку родную не защищу, что ли?! — воскликнул юноша. — Ну и я фашиста этого… того… — помрачнел он, затихая на полуслове, — камнем. Наруто слабо улыбнулся, отводя тускловатые глаза в пол и продолжая молча слушать рассказ. Хах. С него берут пример… — В октябре только в город вернулись. А дом наш цел, представляешь! Он был рад. Правда был. Что бабуля жива, что Костя жив. Что они не остались без дома, и он смог найти их, невредимых, не голодающих. Где-то вблизи этому теплилась робкая надежда, что и мать найдёт, но… он не знал, о чём нужно говорить. Всё это тихое невесомое трескалось, изъедалось концентрированной щёлочью презрения к себе. Последнее было гораздо прожорливей, чтобы насытиться таким тихими чувствами, поэтому с неудовлетворённым воем перекидывалось на поджатые внутренности. — Ты молодец, — всё же выдавил Узумаки, обрывая затягивающий монолог про себя, и поднял глаза. — Не сплоховал. А ведь они оба не успели школу закончить… — Ты чего волнуешься так? — заметил Костя слабое напряжение в собеседнике, украдкой поглядывая на зеркальные порезы. Спрашивать о них не решался. Что-то подсказывало ему, что это не то, чего ему хотелось бы знать. — А как не волноваться? Они же вести о мамке моей искать ушли. Без меня! — Ой, — махнули рукой, мол, не бери в голову. — У тётки что не день, то новая придурь. Как оказалось, дополнительный повод волнения, ничуть не перечащий высказанному, скрывать было довольно легко. Учиха весь вчерашний вечер старательно огораживался от любых контактов, включая зрительных, как ни странно с его манией задавливать своим непереносимым взглядом, и тут на тебе. Изъявил желание пойти с фактически незнакомым ему человеком, чужим по всем категориям, совсем не опасаясь ни общества советской неглупой женщины, ни их негласно заключённой тайны. Вот и попробуй понять его. Где не надо — осторожный, лишний вздох не проронит, а где надо… Парень обвёл взглядом знакомую светлую кухню, подмечая, что та совсем не изменилась даже с фактом оккупации. Всё чисто, вымыто до блеска, хоть с пола ешь. Хозяйка жилища тоже не изменила принципам. Жизнь, пусть побитая и хромая, упорно продолжала идти. — Кстати, надолго ты у нас? Наруто скосил глаза. Он. Его спутника спокойно вычеркнули. — Потеснили? — как бы невзначай напомнил парень о втором госте, хитро прищуриваясь. — Пф. Я тебя вообще-то несколько лет не видел! — обиженно выпалил юноша. — Как получится, — невпопад выдохнул Узумаки, поджимая губы. — А этот? Лицо из меланхоличного сделалось суровым: — Вообще-то у «этого» имя есть. «Главное не узнавай, какое», — добавил он про себя. — Ты извини меня, — неловко начал оправдываться Костя. Он не будет отрицать плохое высказывание, но и сдерживать ничего не станет. — Гадкий он тип. Наруто чуть было не хохотнул, вовремя одёргивая себя. — Что есть, то есть… — Как ты вообще повязался-то с ним? — всё не унимался друг. Узумаки потускнел ещё сильнее. — Тебе… лучше не знать. — Эй, что за военные тайны? — мгновенно возразил Костя, живо напоминая парню прошлого себя. Давно похороненного. — С каких пор ты начал что-то скрывать от меня? — и осёкся, пряча карие глаза. Перерезанная метка на руке впилась в кость щедро пропитанными ядом иглами. От этого медленно заживающая рана под истрепавшимися бинтами дала о себе знать, вынуждая бессознательно сжать запястье другой рукой. Русоволосый, уловив движение, попытался посмотреть из-за стола, но его сразу же прервали тихим надломом голоса: — Жизнь он мне спас. Наруто начал непривычно ждать хоть чего-нибудь, что способно переломить ход этого свернувшего в совсем нежеланную сторону разговора. Надо же. Дышал чистейшими парами ртути и выживал, а сейчас хотел забиться подальше и поглубже, лишь бы не прилетали удары вопросов. С Саске легче в этом плане. Он не задаёт вопросов. Он не заставляет выворачиваться наизнанку, давить улыбки и показывать, что всё хорошо… он знает, что всё херово. И предпочтёт ждать, когда собеседник сам наберётся сил что-либо рассказать. Сам улыбнётся. «Ну вот, начинается», — протянул внутренний голос. Его будто бы услышали, и в следующий момент в коридоре щёлкнул замок, впуская в дом остаточный морозец с улицы. Наруто подскочил с места, едва не сбивая вошедшую на кухню женщину с ног: — Ну что? Влада, отшатнувшись от неожиданности, перевела сбившееся на морозе дыхание и добродушно посмотрела на взволнованного парня, следом на оставшегося за столом племянника. — Кость, — растянула она. — Что? Блондинка мягко кивнула ему на дверь. — Мешаю, что ли? Местами покрасневшее от холода лицо омрачилось лишь слегка, а юноша уже закатил глаза и покорно оставил их на кухне вдвоём. Узумаки настороженно проводил его взглядом и перевёл его на женщину. — Бабуля, ты чего задумала? Её гладкое лицо омрачилось ещё гуще. Парень дрогнул от этого мигом сменившегося взора, опасливо отступая на шаг. — Я тебе сколько раз говорила не называть меня так! — Прости… Он весь сжался, будто Влада уже замахнулась для неслабой такой оплеухи, а она всего-то пригрозила кулаком. — Ладно. В следующий раз поплатишься, — женщина сняла с плеч светлую шубёнку и вновь тепло улыбнулась опешившему со смены настроя парню. — Сам понимаешь, искать людей сейчас некогда и некому… Влада быстро унесла верхнюю одежду в коридор, возвращаясь ещё быстрее. Ожидающий хороших новостей рухнул обратно на стул. — Мы ещё три почтовых отделения обошли, и ни одного письма до востребования, — с сожалением проговорила она, набирая воды в чайник. — А я давно Светку видела, память моя не та уже, не помню, куда она собиралась тогда… Он и так был слегка бледнее, чем вечером. После этих слов вовсе начал походить на своего смурного, чересчур прямолинейного друга. Влада покачала головой, решив, что стоит повременить с рассказами о том, сколько же его мать пролила слёз, оставшись совсем одна. Без мужа… без сына. Женщина, поставив чайник на газ, села напротив ушедшего слишком глубоко в себя парня и обхватила лежащую на столе руку своими ладонями, слегка сжимая. Ощутив совсем забытое тепло, Узумаки будто вернулся, рассеянно смотря на неё. — Ещё не всё потеряно, ты чего нос повесил? — улыбнулась она, проводя большим пальцем по зажившим росчеркам на костяшках. — Светка планировала куда-то под Харьков уехать. И мы можем найти её, уж в посёлках все друг дружку знают. В голубых глазах вновь поселилась надежда. И от неё у Влады защемило сердце. Мальчишка изменился. Вечером она верила, что это освещение такое, не худое у него лицо, не такие жуткие эти шрамы на щеках. Идеальные, ровные, сделанные явно твёрдой рукой. Надеялась, что просто тускло в комнате, глаза по-прежнему отдают небом, а не блёклым никчёмным отражением на полированном куске льда. Да, он изменился. Остался собой, непременно, но слишком сильно задумывается порой, выпадает из реальности и дёргается так, словно совсем не ожидал оказаться в ней снова. Война ставит свои печати на всех. Даже на самых светлых, беззаботных юнцах. — Найдём, — твёрдо заверил потерянный солдат, заметив резанувший по всё ещё покалывающему сердцу сожалеющий взгляд. Только не этот взор. Только не у неё. — Подожди… Он встревожено оглянулся на коридор, не находя там ни знакомой тёмной фигуры, ни её давящей ауры. — А где… — Сергей? — Д-да, — неуверенно отозвался Наруто. И повернулся обратно, мысленно благодарный, потому что чуть не проговорился. А называть вот так офицера СС, которого ему пришлось привести сюда, — было сквернее, чем сам этот поступок. Зато тот складно выкрутился из рисковой ситуации. Как уж вертлявый. Гены пальцем не заткнёшь. — Он решил пройтись, — спокойно ответила Влада и отпустила руку. — Ты что… — светлые брови неверяще надвинулись на переносицу, — отпустила его одного? В незнакомые остатки города?! — По мне так Сергей прекрасно ориентируется в окрестностях, — со смешком проговорила Влада, поднимаясь из-за стола к чайнику. Кое-что у него всё-таки осталось нетронутым войной. Сашка по-прежнему был ребёнком. Постаревшим, но ребёнком. — И что? — горячо выпалил он. — Саша, — зазвучал голос в разы серьёзнее. — Он взрослый человек, и ему нужно побыть наедине с собой, подумать. — Нельзя ему думать! Чем больше он думает, тем больше начинает дурить! Наруто поперхнулся словами и прикусил язык за болтливость. Вот этого уже ей знать было необязательно. Светло-чайная радужка потемнела, а женщина вопросительно обернулась, отставляя вскипевший чайник в сторону. — Он уйти может, — затравленно бросил Наруто на немой вопрос и поник. — Значит, таков будет его выбор, — с холодом произнесла Влада. — Ты готов лишить друга выбора? Эхо слов прокатилось по телу волной холодной вибрации.

***

В этом городе над головой звучала безвоздушная тревога, хотя ни одно из пяти чувств не сигналило об этом. Лишь единое ощущение. Безостановочное, тянущееся, поглощающее. Оно пропитывает собой через все слои кожи, тепло шепчет что-то бессвязное в ухо, с небрежным авторитетом посмеиваясь над внутренним пламенем. Такое никчёмное. Учиха знал о нестабильности чужой подбитой птицы в непрочной костистой клетке. И всё равно ударил в грудь, вызывая этим приступ. Освенцим расковырял в этом живом моторе и рассудке мелкую выщерблину. А крупную трещину пустил уже Краков. Отгрешиться от неприязни к себе не вышло, поэтому Саске в уме переключился на другую. С одной стороны, зря он согласился не только сойти с поезда, но и окунуться с головой в этот мир. Иной мир. С другой — раздражала необходимость быть здесь, быть относительно рядом с Наруто, чтобы убедиться, не рванёт ли тот за ним обратно, и его было кому держать. Раздражал этот город, отголоски переваливших далеко за сотню тысяч смертей в нём. Его раздражал скрип снега. Раздражала эта неудержимая тяга к самоистязанию во время блуждания мимо обвалин и бездомных под ними же. Но понять, — действительно ли он способен чувствовать только боль, испытывать только ненависть, — хотелось сильнее. Ноги почему-то вновь привели к раскидистой порушенной площади со сценой. Четвёртый раз. Почему-то, ха-ха. Конечно случайность. Саске сам не понял, как взобрался на неё, заинтересованно приглядываясь к покачивающимся толстым верёвкам. Они будто ждали свою добычу, тосковали по хрупу переламывающихся шейных позвонков и предсмертному бульканью в глотках. И почему такая широкая площадь, почему посреди развалин? Ответ прост. Представление для жаждущей возмездия публики. Медленная, мучительная смерть высшей категории на горькую потеху наблюдающим. Но разве это представление будет чем-то лучше того, что устраивали сами будущие посмертные актёры в фашисткой форме? Разве смерть для них — заслуженный финал? Бесспорно, преступление должно караться наказанием. Однако станет ли смерть наказанием для тех, кто сотнями расстреливал обречённых, ни в чём неповинных горожан? Око за око — мир остаётся слепым. Жестокость порождает боль, боль порождает страх, страх обращается ненавистью. Ненависть — жестокостью. Бесконечный цикл. Порочный замкнутый круг, который некому разорвать. Этот прогнивший мир жил, живёт и будет жить ненавистью. Наше существование гарантирует это, такова уж человеческая природа, и винить здесь абсолютно некого. Страны бьются между собой за свои материальные или этнические интересы, преподнося своим собственным гражданам это смердящее властью дерьмо как лучезарный идеал будущего. А зомбированные уверовавшие люди ведут войну против себя самих под звуки фанфар и борются за это всё, когда нужно было против. Ладонь в чёрной кожаной перчатке провела по петле, затягивая ту потуже, и на побелевших губах появилась плотоядная улыбка. Саске помнит, кто он такой. Даже считая иначе, он никогда не перестанет быть изломанной марионеткой… грязным жестоким уродцем, который сделал всё, чтобы добиться своей не менее грязной цели, и теперь вынужден слышать трескающуюся мелодию костей под ногами. А петля неплохо смотрелась бы и на его шее. Жаль только, что он тоже не достоин такого лёгкого освобождения, пусть приговорённые к публичной казни побеждали его в убийствах и методах с ошеломляюще разгромным счётом. Верёвка с шелестом выскользнула из ослабевшей руки. Парень, отрешённо посмотрев на неё какое-то время, спустился обратно на землю и направился прочь, закуривая и как-то слишком быстро выдыхая из себя прошлые мысли вместе с сизым дымом. В помаргивающей мигренью голове теперь всплыли сероватые глаза, засветившиеся болезненной лазурью, стоило их обладателю услышать о матери. Внутренний обширный пожар зашипел, подобно затушенной жалкой свечке, и подозрительно затих. Саске решил попробовать поискать ещё какой-нибудь уцелевший район — смотреть на развалины и понимать, чьими руками, всё-таки было тяжело. А возвращаться в чужой дом, чтобы не ждать свой поезд на улице при минусе, — ещё тяжелее. Тому новому чувству сложно было дать конкретное имя. Оно не желало представиться, шляпу там снять для проформы, оно просто вот пришло и сразу же предъявило на купель свои права, вальяжно затыкая полуголоса других. Они, две убогие сиротки, искали что-то по вокзалам. Они. Нет больше их. Остался только Саске. То чувство ухмыльнулось внутри и лизнуло всполохом иного маленького огнива, которое не светило выжигающим ярко-оранжевым, но было в разы горячее. Чёрного огнива.

***

После обеда горе-солдат отправился с Владой в ближайший уцелевший пригород. Конечно же, пешим. Женщина прекрасно понимала, что крупно уступает выдержкой натренированному солдату, поэтому показывала развилки к чуть более дальним неразграбленным посёлкам, куда могла отправиться его мать. И первый поиск не увенчался успехом. Местные лишь недоуменно чесали головы и отрицательно качали ими, некоторые расспрашивали: «А где был? Где потерял? А как же так?..». Наруто поджимал губы и тяжело вздыхал, поглядывая на влекущие дальше просёлки меж высоких тёмно-зелёных елей со своими колючими лапищами, сникшими от тяжести снежных шапок. На обратной дороге он ещё раз внимательно осматривал всю местность, примечая малейшие зацепки, чтобы в следующий раз не заблудиться. В следующий, потому что декабрь не радовал продолжительностью светлого времени суток. — Да вернётся он, не переживай так, — говорила Влада в тон с племянником, посматривая на взбалмошного белобрысого. Ему было трудно спокойно сидеть на месте — это видно невооружённым глазом. Мало того, что узнал о матери, так ещё этот его друг не приходит. Да, женщина удостоверилась: если первый другом не считал, то для второго был им. Странные запутанные отношения с человеком, о тайне которого ей знать совсем не хотелось. Ему верил Сашка. А значит — она тоже может. Ну, во всяком случае, он всё равно уедет, судя по брошенным вскользь словам. — Я всё же пройдусь. И действительно ушёл. Под ногами привычно наскрипывал поблёскивающий алмазной крошкой притоптанный снег, составляя отличный аккомпанемент неугомонной тревоге. Второй поиск, теперь уже Учихи, по залитым холодно-оранжевым улочкам тоже не грозил успехом. Ну не мог же он уйти так просто, всё оставив, не мог. «Мог», — с безжизненной улыбкой проговаривал внутренний голос, оставляя недосказанным: «Он к этому и стремился». А потом, после часового блуждания по неразрушенным кварталам под сопровождение безразличных к чужим терзаниям фонарей, взгляд всё-таки наткнулся на тёмную фигуру, примостившуюся на чуть погнутой лавочке. Однако облегчение не пришло. Голос заговорил с ним вновь. Готов ли он лишить своего друга выбора? Ответ себе припечатывался незамедлительно: такого — готов. Хреновый солдат, непутёвый сын, теперь ещё и хреновый друг. Но это — не выбор. Это самоубийство. Наруто перевёл дыхание и направился со спины к отряхнутой лавочке, присаживаясь рядом и не решаясь взглянуть на безмолвного. Тот издал привычный хмык, выражая этим звуком всё, что сейчас он думал о нерадивом Узумаки, обозначившим своё присутствие и нарушившим его личное пространство. Или не нарушившим? За рёбрами, прикрытыми слоем одежды и тёплым пальто, немного попритихло с его появлением, будто бы скептически принюхиваясь к молчащему собеседнику, и вдруг чёрный огонёк разросся. Оба смотрели в разные стороны, но Узумаки почувствовал чужое напряжение, задумавшись. Он неоднократно обещал что-нибудь придумать, сломать ноги, если Саске не изменит решение. И так ничего и не придумал. В голове снова вспыхнула отпечатавшаяся на подкорке нездорово грустная улыбка. Похоже… он и вправду никчёмный друг. — У тебя, наверное, язык отсох по-русски разговаривать всё время, да? — решил Наруто разбавить гнетущую тишину отстранённой темой, лишь бы не возобновлять самобичевание новым поводом. Мороз, конечно, пока не был сильным, только вот настолько долгие прогулки разрушительно отметали сей факт. Спрашивать не стал, заведомо зная о получении в ответ издёвки. Лишь посетовал на то, что у Саске, похоже, напрочь отбито чувство холода, в отличие от других немцев. Возможно, будущих офицеров натаскивают как-то иначе. Или он просто был детищем этого холода и вполне комфортно чувствовал себя у него за пазухой. — Уже как на своём, — насмешливо протянул Учиха, намекая на продолжительность общения на одном только русском. На том и закончили. Пока Наруто не отважился повернуться, завидев коричневатый полосатый комок на чужих коленях. — Ты что, кошек любишь? — удивлённо спросил он. — С чего ты взял? Узумаки вздёрнул брови, бегая недвусмысленным взглядом между повернувшимся собеседником и шерстистым комком, под тёплое пузо которого Саске пристроил руку. Последний также приподнял брови. — Ну… ты вообще-то с кошкой сидишь, — со вздохом пояснил Наруто. — Теперь я сижу ещё и с тобой, — безразлично. — И что теперь? Парень недовольно глянул на ухмыляющуюся бледную физиономию. — Хреновая аналогия, — фыркнул он. Саске пожал плечами, отворачиваясь к выжженной вывеске фотоателье. Теперь оно надолго закрыто, и в этом маленьком волшебном уголке больше не замораживают время на небольших чёрно-белых копиях реальности. Потому что волшебства не существует. — Взаимовыгодная сделка, — подумав, веско заговорил Учиха и удостоился непонимающего взгляда. — Она не сидит на мёрзлой земле, а я грею об неё руки. Тонкие пальцы без ведома их хозяина забрались между раскосых ушей дремлющего комка, слегка почёсывая ногтями, на что комок незамедлительно ответил благодарным урчанием. Наруто явственно почувствовал себя дебилом, не понимая, каким, мать вашу, образом это можно было связать с животными. — Во всём ищешь выгоду? Даже в кошках? — А что здесь такого? Все мы её ищем, — глубокомысленно ответил Саске. Или в этот раз дебилом был не он? — Не всё строится на выгоде, Саске. — Всё, — коротко и холодно. «Точно голову отморозил», — ворчливо отозвалось в собственной. — Разве что в твоём мире. Саске скосил взгляд из-под чуть растрепавшейся чёлки и только немногим позже усмехнулся, отводя его. Наруто тоже видел чёткое разделение их миров. А если и не видел в силу своего идиотизма, то, как минимум, ощущал. — И на чём же тогда мир строится? — язвительно поинтересовался Учиха. Он действительно хотел знать. Однако ему никто не ответил, посему он вновь ухмыльнулся, тем самым подтверждая сказанное им же. Наруто бы дал ответ. Обязательно дал, если бы не внезапно пришедшее на смену возмущения чувство использованности. Да, люди, подобно хрипящему старому радио, транслируют исключительно то, чему их научили, что выходило в эфир. Но неужели Саске видел выгоду и в нём, дав взамен то, что отобрали у заключённого? Крышу над головой. Под которой он мог развеять своё одиночество. Наруто тихо усмехнулся, искоса глядя на Учиху, приподнявшего голову, отчего иссиня-чёрная прядь открыла когда-то рассечённый глаз и полупрозрачный припухший синяк на челюсти. — Значит, и во мне ты выгоду нашёл? — прозвучало как-то пустотно. Саске покосился в ответ. Надо же. Наш сердобольный герой научился извлекать выводы из своих провалов. «Бей», — отрешённо шепнуло в висок чёрное чувство. И впервые он был солидарен со своими внутренними демонами. Раз начал бить — добивай. — Наверное, — и опустил голову. Наруто дерзостно повёл верхней губой. Разговор с Учихой, любой, пусть со спокойным отстранённым истоком, всё равно разворачивался в другое русло, приводящее к штормующему морю с грозами и многометровыми агрессивными волнами. Всегда. И этот не стал исключением. Поэтому им нельзя разговаривать. Один никогда не бросит привычки переиначивать всё в скандал, а другой не перестанет на него вестись, медленно добивая в ответ сначала словами, потом кулаками, на прочность пробуя гранитных лиц упрямство. Слова — звук. Пустышка, несопоставимая с тем, что за этими бесполезными, противоречиво ранящими звуками последует. Словам Саске верить нельзя, он способен производить лишь желчь, после которой будут ныть челюсти, костяшки, рёбра, но не это страшно. Страшно то, что после всего этого будет болеть за рёбрами. У обоих. Наруто перевёл взгляд на подсвеченную холодным янтарём дорогу. — Пойдём назад. Я замёрз, — поднялся он, лаконично заменив «ты» во избежание рядового плевка желчью. Плечи Учихи и правда чуть подрагивали.

***

Шёл четвёртый день пребывания в Харькове, ставший невыносимым. Саске всё время смотрел на часы, нервно кусал вновь разбитую шершавую губу, понимая, что у него остался всего лишь день, а мать Узумаки всё ещё не нашлась. Это нервировало куда больше, чем усугубившееся головокружение от питания водой, изредка чаем и сигаретным дымом, даже чем отбывающий наказание за них русоволосый юноша, сидящий на полу напротив слетевшей с петель дверцы серванта. Саске свою часть исправительной работы выполнил достаточно скоро, и теперь вяло следил за течением её же в руках другого. Хотя Костя не был виноват в том, что местный придурковатый защитник кошек и всея живого притащил животину сначала в дом, чтобы та не замерзала на улице, а после и вовсе в квартиру. Влада долго сокрушалась со словами «Ушёл один, пришли втроём, с кошкой», которая, в конечном итоге, оказалась котом, отчего-то льнувшим именно к нему, Саске. В Кракове бродячих котов мало. В разы меньше, чем в пережившем огромную бойню Харькове, поэтому парень лояльно относился к такому обществу, предпочитая его прочим. Однако сейчас приходилось пересекаться с Костей, бросающим периодически косые взоры на нежеланного гостя, так как хозяйка жилища вновь ушла с Наруто. Иногда этот гость, смеха ради, показательно резко разворачивался как по команде или выравнивал походку, уж настолько его веселила эта слежка исподтишка. Как будто он не замечает. Тогда он задумывался над своим нежеланием скрывать то, что и так лежало практически у всех под носом. Только в таком случае, получается, он подставит Наруто. Невесёлые мысли перерастали в желание так и сделать. Быть может, этот полудурок хотя бы тогда разочаруется в нём окончательно и перестанет держать?.. Учиха хмыкнул этим мыслям, поднимаясь с дивана и направляясь в коридор, замечая застывшую напротив его пальто фигуру. Он сложил руки на груди и привалился плечом к проёму: — Если ты рассчитываешь, что я идиот и оставлю документы в карманах, то ты ошибаешься. — Не нужны мне твои документы, — раздалось из коридорной темени. Саске, мгновенно потеряв интерес к этому мальчишке с его подозрениями, отлип от косяка и развернулся обратно в гостиную. Быстрые шаги и резво приставленное под челюстью холодное его почти удивило. — Чтобы понять, что ты не тот, кем представился, — прошипел Костя, угрожающе надавив лезвием ножа у задёргавшегося кадыка и заставив тем самым замереть. Лёгкая полуулыбка искривила бледные губы. Она медленно перерастала в оскал, до тех пор, пока в груди не зазвучало хриплое карканье, от которого юноша вздрогнул и оторопел. Офицер готов был поклясться, что даже на расстоянии ощутил лопатками бешеное биение трусливого сердца, и от этого рассмеялся ещё громче, разом выбивая и без того напуганного собственными действиями Костю из равновесия. Саске резко замолк. Короткий вдох, вызубренный наизусть обрыв нелепого захвата. Рука взметнулась к запястью, передавливая хрящ так, что рукоять выпала из чужой некрепкой руки прямо в бледную ладонь, и в следующую секунду возомнивший себя охотником становится загнанной дичью, прижатой спиной к спокойной груди. Его собственное туповатое орудие прижалось остриём к глотке. Юноша, забыв как дышать, широко распахнул глаза, упершиеся в крепко, до проступивших вен, сжатый кулак с ножом, скользящим вниз к ямке меж ключиц. — Ты на кого кидаешься, мальчик? — со сквозящим едкостью удовольствием проскрежетал Учиха на ухо, бросая азартный взгляд на отблеск с серебристого лезвия. — Мне тоже интересно, — сквозь плотно зажатые зубы зарычал Костя, осознавая, что провернуть то же самое не получится. По виску скатилась выступившая капля пота. — На кого? — Даже если я бы позволил убить себя, — перевёл тему светской беседы Саске, начиная слышать до мурашек знакомый гул ножа, — то никому не было бы пользы от моей смерти. Да и… — понизившийся голос оборвался безумным клёкотом, — кровь на руках — не самое приятное ощущение. Уж поверь. — А ты, я смотрю, хорошо знаком с ним, — сдавленно выпалил русоволосый, ощущая, как небрежно его дёрнули на себя, из-за чего он рыкнул. — Увы. — Что тебе здесь надо? — с вызовом бросил Костя, удивляя парня проявлением бесстрашной агрессии. Саске чуть отвёл остриё от хрупкой перед ним кожи: — Не переживай, я здесь только для того, чтобы убедиться, — зашипел он снова в ухо, чувствуя напряжение и крепко хватая за волосы, предупредив бросок заранее. Мальчишка зарычал от такого унижения. — В чём? — В том, что Нар… — Учиха осёкся и тряхнул головой, отчего гул набрался высоты звучания и сдавил виски. — Саша найдёт себе дом. И тогда я уйду. Поэтому лучше не делай глупостей, если тебе дорога дружба с ним. Костя гневно шикнул. Этот ублюдок ещё и угрожать смеет?.. — А то что?! — Он ведь болван, как и ты. Тоже глупости любит. Входная дверь загремела отпирающимся замком, и Саске резко выпустил натянувшуюся струной спонтанную жертву, впихивая в дрожащие руки нож и направляясь в выделенную комнату.

***

Бледный серп месяца глядел со своего темнеющего полупрозрачного купола без единого облака. Малиново-кровавое зарево уже догорело над лесом на горизонте, и теперь небольшой посёлок постепенно утопал в сине-сером предвечерье. Времени оставалось всего ничего. Поезд прибудет через девять часов, и если эта попытка тоже обернётся неудачей, то… Саске крепче сжал ручку чемодана, отчего послышался кожаный скрип перчатки. Он не решился оставлять свои вещи в том доме, особенно после вполне ожидаемого инцидента. … то он не знает, что будет дальше. Он, в принципе, в любом из раскладов не знал, может ли вообще что-то быть дальше. Вернуться в строй и продолжать свою никчёмную подпорченную жизнь в качестве, как сказал Наруто, мученика, Учиха уже вряд ли сможет чисто физически. Пускай сдающиеся под напором странного дыма, лёгкие с жадностью до жизни раскрылись, и в смраде Освенцима сожмутся окончательно. В свой финальный раз. Саске не был уверен, что живой и может дышать, не задыхаясь. Оказалось, живой. Он где-то на задворках сознания понимал ещё тогда, в октябре, что это всё станет его билетом в один конец. И он его взял. Теперь рядом с ним со снежным скрипом шагает совершенно чужой ему человек. Поверивший ему. Первый, кто принял уродца, оправдывая его перед ним же самим. Так поступают лишь безумцы. И Наруто. Однако такое ли уж оно безумство перед безумием второго?.. Сказать сложно. А вычеркнуть это всё из памяти — несбыточная прихоть. Хоть ты закопай человека собственными руками, он всё равно оставит свои следы в твоей голове. Порой нам нужна всего лишь доля секунды, чтобы осознать все свои ошибки и просчёты, потому что в постоянных бегах мы не имеем их. Узумаки, оглядев самую широкую улицу меж покорёженными низкими домишками, перевёл взгляд на плетущегося сбоку Учиху. Не сказать, что тот мог сильно измениться за неполную неделю, но что-то в нём определённо… сломалось? Возможно с помощью его, Наруто, рук. Этого почти не видно, однако если внимательно приглядеться, то можно заметить иногда часами упёртый в одну точку взгляд. Он совершенно осмысленный, не такой, когда парня начинает коротить, да и откликается тот почти сразу. Белобрысый едва заметно угрюмо покачал головой. Так люди не поступают. Он оплошал по всем фронтам, и только сейчас задумался о том, что может испытывать Саске в этом месте. Задуматься-то задумался, только здесь «лучше поздно, чем никогда» не работало. Этот мир, к которому Учиха был совсем не приспособлен, вытягивал из него все силы, отчего оно, кажется, отразилось даже визуально. Взгляд печально мазнул по заострившимся скулам и слегка запавшим глазницам. Саске почуял этот взгляд и резко затормозил, молча поворачиваясь, вынуждая остановиться и второго. Он вобрал в себя воздух так, как будто хотел заговорить, приоткрыл рот и… закрыл обратно, поджав губы. Нечего было говорить. Абсолютно. — Ты… ты как? — вместо него подал голос Наруто, как-то виновато смотря в образовывающиеся сквозняки чего-то неясного в глазах. Учиха снова приоткрыл рот, снова не нашёлся со словами, раздражённо сжав губы ещё сильнее. И отвернулся, возобновив ходьбу. Его неслабо мутило из-за отказа от еды, который он тщательно скрывал за ложью. Наруто постоял ещё какое-то время и пошёл следом. У одного из домишек быстро прошла сгорбленная женщина, укутанная в шерстяной платок, и засеменила с ведром к колодцу по небольшим сугробам. Парень, обрадовавшись первой живой душе, передёрнул плечами и двинулся к ней. И поможет, и спросит. — Давайте помогу. — Ой, нет, не нужно, я сама…спасибо, — затараторила женщина, ставя ведро под деревянной сенью и с усилием снимая широкий изоляционный металлический пласт с водозаборного источника. — Да что ж вы надрываться-то зря будете, — возразил Узумаки, надеясь, что колодец был глубокий, и вода в нём не успела покрыться слишком толстым слоем льда. — Правда… не нуж… Женщина разогнулась, уже заулыбавшись благодарно, как вдруг эмоция стёрлась с её лица, а блёклые зеленоватые глаза расширились от ужаса. Она резко отшагнула назад, взмахнув рукой так, что загремевшее ведро слетело на землю, и приложила ту же руку ко рту. Тело будто бросили в этот колодец. Наруто также застыл, безмолвно шевеля губами, словно пытался что-то сказать, да мысли как назло примёрзли неказистыми ошмётками к черепу после волны окатившего холода вместе с языком. Еле-еле отошедшее за несколько дней сердце больно сделало несколько горячих скачков, прокатившихся эхом по всей груди. Остолбеневшая женщина отняла руку ото рта, неверяще протянув её, задрожавшую, к парню, не удерживая тихий всхлип. И в мгновение подлетела к нему, порывисто обнимая и прижимаясь лбом к плечу. — Сашенька… От ощущения дрожи и родного голоса сердце забилось быстро-быстро, настолько, что кровь обернулась в кипяток. Холодная оторопь отступила под его неодолимым напором и осыпалась с тела тонкой наледью окончательно, когда женщина тихонько зарыдала у него на плече. — Мама?.. Остатки серого света делали застывшую перед взором картину какой-то иллюзорной. Сначала Саске негромко рыкнул вслед «герой милосердный», а теперь снова наблюдал. Просто наблюдал, забыв, как двигаться, не зная, куда идти. Бежать… Назад, вот куда. Узумаки нашёл. Свой дом, свою мать. Семью. Не без его помощи, конечно. Семью… Покрывшиеся толстой оледенелой коркой глаза немигающе замерли, видя, как неуверенно, шокировано и одновременно с рвением очнулся Наруто, как тот вцепился в свою мать в ответ. Да, это точно была она. Губы болезненно искривились. Они оба были никем друг другу, безусловно. Но… их соединяло сиротство. Теперь их не соединяет ничего. Чернильное пламя незамедлительно разрослось, властно выталкивая своим дымом образовавшийся вой пустоты. Зависть. Губительная зависть. Вот, какое имя у этого чувства было. Саске усмехнулся чему-то своему и тряхнул гудящей головой, разворачиваясь назад. — На кого ты оставил меня, сынок?! — сквозь слёзы и рвущееся наружу едва сдерживаемое рыдание выпалила Светлана без обвинения, крепко держа родную кровинушку за предплечья дрожащими руками. — Тебя же… тебя считали убитым… я… и я считала… — Я знаю, — с каким-то больным придыханием вырвалось изнутри, и парень повинно опустил голову. — Прости меня, мама. Прости… — Ты вернулся, — чуть не взвыла женщина, вновь обхватывая потерявшегося в войне сына руками, крепко сжимая. Он зажмурился и одной рукой прижал к себе ближе. Быть может, так сердце сможет успокоиться? — Я… вернулся. Я же обещал. Светлана вздрогнула и затихла, немного отстраняясь и задирая голову, так как сын уже давно выше неё на голову. А то и на две. И он улыбнулся. Слабо и до того светло, что женщина наконец-то сумела поверить в то, что это всё взаправду. Её зелёные глаза стали ярче из-за красноты и шокировано мазнули по чуть посиневшим от мороза полосам на щеках. Она протянула узкую тёплую ладонь, боязливо прикасаясь подушечками пальцев, на что Наруто спешно накрыл её своею и мягко отвёл от изуродованной щеки. Он обещал. Уходя на фронт, доживая до госпиталя, сидя в лаборатории напротив фашистских гиен. Он обещал. И он выполнил своё обещание. Правда… только это обещание. Парень опомнился и рвано обернулся, вглядываясь в сливающуюся с вечерней теменью фигуру вдалеке. — Кто это? — заметив траекторию взгляда, тихо спросила едва успокоившаяся мать. — Он с тобой? — Да… со мной. Без него я бы сейчас не был здесь… Затёртая фраза, словно он выгораживал Учиху ещё и перед самим собой в придачу. Его разрывало пополам. С одной стороны он не мог так просто бросить нашедшего очередной повод уйти Саске, а с другой не имел воли отойти от матери. — Ма… подожди. Я сейчас. Она побоялась, что это наваждение, и оно исчезает, но сына всё-таки отпустила, снова прикрывая рот. — Саске, — с трудом догнал его Наруто, заставляя затормозить. — Подожди… — Не смей. Сказано это было очень тихо. Но и без того настрадавшуюся грудь пронзило вибрацией от этого кременного голоса. Узумаки сглотнул, всё-таки заглядывая нехотя в глаза. И стало в разы хуже. Чёрные провалы смотрели жестоко и безразлично. Точно так же, как и тогда, когда Учиха готовился отправить его и ещё добрый десяток людей в крематорий. Когда они действительно были врагами. Были… никем. — Я… Саске почти прервал очередную дурь изо рта, но за всепоглощающим смертельным чёрным чувством он не смог заметить подошедшую женщину, взявшую его руку своими, всё ещё дрожащими. Охваченный страхом и одуряющей чернильной злостью, он дёргано посмотрел в чужие благодарные большие глаза, и собственную руку прошибло немыслимым разрядом электричества.

***

Скули, но терпи. Вой, но молчи. Гори, но смотри, как люди находят свои семьи. Своих матерей. Отцов. Пропавших, погибших. Но вернувшихся, к которым вернулись такие же погибшие по документам дети. Какой ты молодец, Саске. Воссоединил семью, разбросанную войной по разным сторонам. Теперь ты чист. Теперь ты не чудовище. Смотри, как твой единственный близкий человек, не утаивая своих чувств, — как от тебя, нацистского уродца, — размашисто обхватывает лишившегося ноги отца. Как тот скупо и сдержанно треплет светлые лохмы приёмного, оттого не менее любимого сына. Как мать час не может удерживать счастливых горьких слёз. Гори, но смотри. Гори. Гори. Гори… … дотла.

***

— Где ты был всё это время? Вопрос от отца прозвучал жёстко, требовательно, и стало ясно — он не станет терпеть возражений. Григорий был счастлив, да, только через пару минут это счастье сменилось обвинением, что сын пошёл воевать вслед за ним в свои жалкие шестнадцать. И не вернулся. Вместо него пришёл почтальон. Люди знали, что они редко приносили что-то хорошее, тот и не принёс. Только смерть в их дом впустил. Утихшая было боль, подобно скрипке, вступила сразу с высокой ноты. И она перекрывала собой другие опыты чувств, она требовала подчиниться. Наруто бросил быстрый взгляд на спутника, видя, как его разрывает изнутри, и это чувство перебрасывалось на него самого. Какой же он дурак. Сколько же боли он причинил этому человеку из-за своего обещания… Хотя Саске держал оборону с завидным успехом, даже делал вид, что вникает в совсем нежеланный разговор. — В Освенциме. Узумаки вздрогнул от холодного низкого голоса решившего ответить за него. Отец перевёл глаза на снова насильно усаженного за стол парня, а мать звонко охнула, кажется, готовая снова впасть в слёзы. — Это же… — Да. Это концлагерь, — также безропотно пояснил Саске, сцепив руки на груди и пытаясь таким образом запереться. Внутренности трещали и скрипели под натиском смертельного бесконечного пламени, которое обещало погаснуть только тогда, когда от них не останется и пепла. Он не решился взглянуть на сведённые болью за своё дитя лица, ощутив злой взгляд самого нерадивого дитя. Саске ответил только на него. Если его тётке этого всего знать не стоило, то родители должны. Обязаны. Наруто, едва не рыкнув, виновато повернулся к родителям и поджал губы. — Как ты вытащил его, Сергей? — с долей суровости спросил Григорий, скептически вглядываясь в гостя. — Насколько я знаю, это практически невозможно. Тот всё же посмотрел на мужчину. Он видел. Тоже догадывался. И, кажется, это знали оба. Переживший фронт человек запомнит своего врага наизусть и будет видеть его издалека. — Возможно. А как… — Учиха дёрнул бровями, с полутенью истерической улыбки упираясь взором в стол, — вам этого знать необязательно. — Что ж, — задумчиво растянул Григорий. — Спасибо тебе. — Не стоит. Мать, удерживая напряжённые руки Наруто под столом своими, закусила нижнюю губу изнутри и уложила висок на его плечо. Саске видел это краем глаза. И чёрное огниво добралось до бурелома, оставленного взаимной игрой на нервах, с выпущенными наружу вместе с кишками ошмётками чувств. Последнее, что напоминало об общем периоде жизни. О да, он живой. Он живой и всё чувствует. Правда одну лишь мешанину гнильца из зависти и тихого гнева. Взгляд упал на нож. Тот тоже гудел, как и всё отдающее серебристым и острым, но как-то иначе. Гул, помноженный на слоистое плотное задымление, отодвинул Учиху от реальности, лишая возможности ощущать себя. Да и родители Наруто, похоже, также забыли про него, переключаясь на вернувшееся в родное новое гнёздышко дитя. И если в предыдущем перевалочном пункте он испытывал в основном раздражение, то этот его исторг. Маленький мирок, бедный, с покатыми кривыми стенами и разгуливающим холодом из-под некрепких ставней, который с лихвой выбивало материнское тепло по отношению к сыну. Отныне Учихе рядом с этим идиотом точно больше не место. Здесь — тем более. Он снова посмотрел на нож. Тот был остр, его не нужно точить об истрепавшуюся от тщетных попыток душу. — Простите, — почти вежливо перебил Саске мужчину, привлекая взгляды. — Григорий, вы не курите? Поникший от всего происходящего Наруто недоверчиво глянул на парня, следом на отца. Он видел, как Учиха то и дело поглядывал украдкой на часы, и тревога ворохом взмыла вверх, однако он не мог ничего сказать. Страх перед правдой отуплял. — Папироску дать тебе? — усмехнулся глава семьи, поворачиваясь на стуле к маленькому кривому завешанному окошку и нащупывая рукой подоконник. — Держи. Саске благодарно кивнул и поднялся, чтобы не дёргать зазря человека без ноги. Курить, как оно ни странно, не хотелось. Хотелось остудить на морозе расплавившуюся былую последнюю пыль, текущую по венам жидким, добела раскалённым стеклом. Оно обязательно растрескается от непозволительной смены температуры и вопьётся внутрь своими острыми сколами, но хотя бы перестанет выжигать кровотоки наяву…

***

До ужаса горький дым осел в дыхательных путях склизкой массой. Живя вполне обеспеченно и имея возможность позволить себе удовольствие подороже суровых солдатских самокруток, Саске поначалу надрывно закашлялся, надеясь не выплюнуть лёгкие. У него самого осталось всего лишь две сигареты. Пламя не испугалось разлёгшегося в пустом посёлке декабря. Он, не поднимая глаз на небо, наверняка чистое, глядел бездумно на подсвеченную лунным светом дорогу. Снег ярко отражал его, и тихая местность была видна практически вся. Ему же на руку. Наконец-то всё складывалось непривычно удачным образом. Иного способа оставить жизнь обоим не будет.

***

Переодеться в собственные вещи, которые уцелели и которые мать бережно хранила, было несказанной радостью, он как будто обрёл себя, хоть тёмный свитер практически ничем не отличался от чужого. Просто одежда была своя. Очередные вопросы не давали отдышаться. И всем было плевать, что он не хотел вспоминать это всё и прокручивать в своей голове раз за разом, снова… и снова. — А тебе есть что рассказать, Сергей? — внезапно переключил внимание отец. Его горе-сын опасливо зыркнул на столкнувшиеся взгляды отца и Учихи. Нутро задребезжало от ощущения себя не очень-то уж и прочным тонким листом меж двух наковален. — Есть. Саске отвёл взгляд с глаз на нож. Незачем было просить лезвия у щедрой на них бездны. Случай сам предоставил ему последний верный шанс на его партию. «Я сильный» Парень поднимался медленно, словно тянул время до своей погибели, и лопнувшее в венах всё-таки застывшее стекло перекочевало почему-то в горло, исцарапав блестящими тончайшими гранями гортань. «Не веришь?» Бледные губы приоткрылись: — Mein Name ist nicht Sergei. Первая нить оборвалась безжалостным лезвием серебряного ножа. «Сильный…» Он не стал смотреть на лица, зная, что на них будет написано. — Я, — жёстко и громко продолжил он уже на русском, не видя надобности говорить дальше на своём, — оберштурмфюрер и заместитель коменданта Аусшвиц-1, докладываю: Глава семьи стиснул челюсти и сжал покоящиеся ранее на столе руки в кулаки, и его вспыхнувший яростью взгляд упёрся в ставшего в стойку офицера СС, но мужчина решил выслушать. Нутро Наруто вмиг оборвалось. Нитка за ниткой, его разрезало чужое лезвие, пуская по разорванным концам густую кровь. Сердце забыло, как ему нужно биться. — Двадцать девятого августа этого года в лагерь прибыл эшелон с новыми пойманными людьми. Тридцатого августа мне доложили, что среди них был опасный боец Александр Найдёнов, схваченный под Польшей. Я получил приказ допросить его, — стекло, распарывая всё, чего только могло лишь коснуться, высыпалось наружу и звенело в ушах. Пламя пылало, разум трещал по швам от задымления… — И я его допросил. Первый допрос не дал положительного результата, вы хорошо воспитали своего сына, — губы искривились в бешеном оскале. Ровный, расчётливый голос. Посеревший Узумаки неверяще смотрел большими глазами в стену, не чувствуя в себе сил пошевелиться или хотя бы сделать глоток воздуха. Ещё не понял, что ласковое лезвие вскрывает душу. — Второй допрос прошёл успешно. Но не потому что номер 75037 сдался, а потому что сдался его товарищ, которого пришлось убить. Шестого октября того же года Йозеф Менгеле выбрал вашего сына для эксперимента с взаимной пересадкой органов ввиду схожести его крови с кровью другой пациентки. Десятого октября того же года я помог выбраться вашему сыну и укрыл его в Кракове. Я не смогу и не стану объяснять свой поступок, и мне ничего за это не нужно, так что, Григорий, — он глянул сверху вниз на упёршегося в стол руками поднимающегося мужчину и осклабился, — вы можете не вставать. Я уйду сам. Учиха, не глядя на Наруто даже под предлогом в последний раз, развернулся на пятках и скрылся в коридоре. Через минуту он исчез, оборвав последнюю соединяющую нить, жадно выдравшую кусок мяса откуда-то из груди. Подробный рапорт завис в воцарившейся гнетущей тишине свинцовой тяжестью, грозившейся обрушиться всей своей массой и переломить бывшему военнопленному хребет или, вряд ли в худшем случае, раздавить насмерть. — Сашенька, ты… ты что, привёл в наш дом немца?..

***

Вот и всё. Теперь бесповоротно. Всё. Точный удар серебряной сталью их личной пропасти на двоих, как крайний выход. Саске знал, на что он идёт. Знал, что будет больно. Но это последнее, чем он мог отплатить за глоток не менее болезненной, такой короткой жизни. Боль — единственная валюта, которая у него имелась. Он вылетел из чужого дома и резко остановился от головокружения, тяжело дыша и хватаясь за какой-то высокий деревянный забор только со второго раза, так как в первый рука неловко промахнулась. Все нити порваны. Все чувства сгорели, и чёрное пламя, сожрав не жуя, наконец-то погасло, вдоволь насытившись. В нём издохло даже ничего, привычно разворачивающееся над пепелищем от прежних, как оказалось, детских пожаров. Хотелось завыть и свалиться опустевшим дырявым мешком прямо здесь, возможно ещё и из-за накатившей от голода слабости. Рука до скрипа в суставах сжала деревяшку. Нужно идти. Яркая луна бросила в и без того ослеплённые глаза свой белый отблеск на стёклышке циферблата. Через несколько часов прибудет поезд. Он как раз успевает. Нужно идти… Ты же запомнил дорогу. Тебя же выдрессировали запоминать всё с первого раза. Саске закрыл глаза, не желая видеть это треклятое лунное свечение, окрашивающее улицу в свой неизменный ультрамариновый. Иди!

***

— Он спас меня! — Ты хоть понимаешь, что ты привёл эсэсовца в только-только освобождённый от немцев город?! — Понимаю! — не выдержав оглушающего напора изнутри, выкрикнул Наруто, глядя во взбешённые глаза мужчины. — Не поверишь, это последнее, о чём я думаю все эти дни! — Мало того, — не слушая, грозно выпалил Григорий, — ты привёл этого урода в наш с матерью дом! — Успокойтесь, прошу… — тихонько и робко пробормотала Светлана, жмурясь от каждого выкрика. Что она могла сделать?.. — А ты не лезь, — не заботясь о последствиях, заткнул он жену, мигом оборачиваясь к единственному ребёнку в семье и нависая над столом подобно ему же. — Наш с тобой сын — предатель, — прошипел сквозь зубы Григорий ему в лицо. — Предатель?.. Собственный утихший голос отдался в голове шёпотом насмехающегося хрипящего радио. Почему то, что ты и так знаешь, так больно слышать от родных людей?.. — Я не стану молчать! — поднялась уже женщина, сдерживая новую волну. — Саша не изменяет родине, если он просто поверил немцу, который помог ему вернуться домой. Он мог вообще не вернуться! Наруто отшатнулся назад, словно холод знакомого отчуждения обрёл материальность, и посмотрел в пространство перед собой. — Ты не понимаешь, Светка, — утробно зарычал отец, — офицерами не становятся в таком возрасте. Он же малолетка, ты не видишь?! А значит, его есть, кому покрывать, и они могут прийти теперь и к нам! — Не придут. А вот этот, отличающийся тишиной и отчуждённостью, голос принадлежал тому самому подлому дезертиру. — Что ты там сказал?! — Я сказал, что за ним никто не придёт. У него никого нет, и сюда немцы больше не сунутся. Григорий смотрел долго. Он подхватил рукой костыль у стены и быстро обошёл стол, подковыляв к опустевшему парню, смотрящему мимо. Вот так вот всё и рушится. — Ты вообще знаешь, что они творили? — вкрадчиво заговорил отец, опираясь подмышкой на костыль и заглядывая в исполосованное лицо. — Ты знаешь, что такое… — Смерть? — безжизненно улыбнулся Наруто, оборвав мужчину. Его лицо буквально тряслось от ярости. — Да, отец, я знаю, что это такое. Я держал её своими руками. Григорий, расширив блестящие праведной яростью глаза, разогнулся, а мать позади него, опираясь одной рукой о столешницу, свалилась на стул. Она приложила ладонь ко лбу и крепко зажмурила раскрасневшиеся припухшие веки. Коса нашла на камень. Камню не будет ничего, он крепок, он пережил много лет, много бурь, гроз, испепеляющей жары и дождей, морозов и непроглядных туманов. А вот коса сломается и станет бесполезной. — Таскал к печам в лучшем случае день через два. Я пережил Освенцим, отец. И я знаю, что такое нацизм, — пустой ровный тон вынудил Григория замереть, и парень поднял на него посиневшие глаза. — Только мне довелось узнать кое-что ещё. Голос с каждым словом, дрожащим внутри перед выходом, набирался уверенности: — Не у всех есть выбор. Кем родиться — его подавно нет. Немцы, фашисты… называй, как удобно, — Наруто гулко выпустил воздух, с надеждой бегая взглядом по искривлённому злостью лицу человека, имя которого так боялся увидеть высеченным на камне. Или не увидеть вовсе. Не все становились героями. — Они умоляли нас, полосатых рабов, не делать глупостей, потому что они не хотели убивать… понимаешь? Светлана раскрыла глаза и прислонила руку тыльной стороной ко рту, прикусывая кожу, лишь бы не проронить слезливые звуки от этих слов. Не успела поверить в то, что всё налаживается, не успела впитать в себя уверенность в том, что это не сон… как реальность покрылась крупными трещинами. И не из-за того, что фальшива, нет… она куда более, чем настоящая. Просто жестокая. — Мы с тобой защищали свою родину, па, — всё ещё с надеждой в соскальзывающем голосе проговорил Узумаки, понимая по взгляду напротив него, что та беспочвенна. — Это был наш с тобой выбор. А они, — прогорклой усмешкой выделяя, — уроды… ломались под своей родиной, потому что она не дала им шанса поступить иначе. Среди немцев мало тех, кто остался людьми, ты… ты прав. Но это не означает, что совсем не осталось. Вот они, ответы на бесчисленно выкрикнутое в безволии «почему?». Они, как и все другие, лежали на поверхности, прямо перед самым носом, который мы все воротим, потому что не устраивает. — Ты больше не сын мне. Наруто выдохнул полуусмешкой и увёл взгляд в сторону. — Что?! — Не надо, мам, — мягко проговорил он, обходя задеревеневшего отца, чтобы подойти к вскочившей женщине. — Всё хорошо. Парень подхватил её узкую худенькую ладонь своей, чуть сжимая и лучисто улыбаясь, глядя в зелёные родные глаза: — Правда. Я живой, видишь, — он для уверенности протянул другую руку, чтобы стереть большим пальцем новую выступившую одинокую каплю. — И буду жить. Я знал, что я предал всех. Просто… у меня тоже не было выбора. Отец стоял спиной и поджимал трясущиеся губы. Наруто, снова улыбнувшись ещё светлее, крепко прижал мать к себе, укладывая её замершее в чём-то тяжком лицо на своё плечо, и сам прижался щекой к её голове, вдыхая, словно в последний раз. Он провёл по её подрагивающей спине рукой и через какое-то время отстранился. — Простите меня.

***

Каково это, когда твой мир рушится? Это больно. Иного определения не подобрать, слова, хоть на толику подходящее этому, попросту не существует. После разрух отстраивать заново, и каждый раз разрушать сильнее. Ведь невозможно находиться между двух миров и быть для каждого из них союзником. И мирами теми не были две родины. Это, чёрт возьми, очень больно. Отстроенные хлипкие замки боятся любого дуновения ветра, и их обломки огромными валунами обваливаются наземь, вызывая землетрясение. Поднявшаяся затхлая пыль путается в волосах, застревает в носу и в горле, пропитывая собой всё твоё существо до фибрилл камер сердца. А оно податливо сжимается, болезненно перекачивает кровь на последних вздохах, пытается работать, но в один миг замирает. На долю секунды, на жалкий отрезок времени, которого никто никогда не видит перед собой. А ноги уже подкашиваются, и это ничтожное время растягивается непозволительно сильно. Наруто, не помня себя, миновал посёлок и свалился на колени в снег, сгибаясь. Боль. Фантомная, физическая… какая разница, если душа вынимается прочь из тела? Парень зажмурился, упираясь голыми руками в холодный снег и чувствуя, как тот сминается, вываливается сквозь пальцы. Хотелось кричать. Хотелось бить и биться самому, но разрушительные эмоции, удерживаемые насильно, сдавили гортань, найдя себе иной выход. Горячая влага, собравшись в уголках глаз, покачнулась и ошпарила щёки, соскользнув по ним вниз. Он понимал, что его не примут таким. И всё равно продолжал идти и тащить за собой другого. Узумаки не винил Саске, вовсе нет. Ни его, ни родителей. Ну, может, слегка ненавидел первого. Это просто он такой. Покорёженный и неправильный, отрёкшийся от патриотизма, воли страны в силу собственных взглядов. Таких же неправильных. Любое движение отдавалось в груди надтреском хрупких рёбер, но он всё равно разогнулся, нехотя раскрывая глаза. В этот раз тьма не желала окутывать его. Из-за снега белёсое неживое свечение сверху набралось силы и раскрасило пустой просёлок в синий. Бездумные глаза, обрастая трепещущей ненавистью к этому злополучному цвету, поднялись к небу, встречаясь взглядами с одиноким серпом месяца, окружённым редкими светлыми точками прострелов-звёзд. — Да, я кретин и отступник, — с хриплой полуистеричной усмешкой проговорил Наруто в небо, и плевать он хотел, что разговаривает с безразличными небесными телами. — Что ты смотришь на меня так?! Катись за край! Крик обжёг глотку, раскатился по пустующей местности, и загребущая тишина поглотила его, растворяя в себе, оставляя этот отголосок чужой беспомощности себе на память. Тишина всё стерпит. Тишина всё поймёт. Она примет его таким, какой он есть, ласково обнимет за плечи. Она не спросит, почему он ушёл. Знает — он просто показал, что живой, узнал, что живы они. Этого хватит. Тишина знает всё. Она слышит крики и рваные от слёз выдохи. Наруто сглотнул горячий комок. Если бы позорные мокрые дорожки не начали застывать, то и не понял бы, что ныл. Как последняя тряпка. Зато честно. Он опустил голову, бегая замыленным взглядом по чьим-то следам, вылавливая редкие красные капельки. Уже подмёрзшие. В глазах замерцала осколками злость. Одна нить всё же осталась. Алая и самая кровавая. Парень переборол сваливающую с ног боль в груди и поднялся, разминая шею и смотря вперёд. Саске мог пойти только на станцию.

***

Брести до станции непойми по каким дорогам, следом через выученные за пару дней обломки города, оказалось не так уж и трудно. Всё закончилось. Всё оборвалось и сгорело. Даже гниль. Всё сгорело вместе с ним самим. Примостившись на каких-то обломках, Саске безразлично ждал свой поезд. Он подойдёт совсем скоро. Учиха успел. Какие-то от силы полчаса подождать ещё, и всё. Ничего будет не вернуть. Хотя… возвращать-то и нечего. Уж на эту свою придурь Наруто найдёт управу. Должен найти. Он солдат. Он больше не один. «А ты найдёшь?» Саске не стал обращать внимание на подавшую свой противный голос тварь, просто не услышал. Уши последние несколько часов были забиты ватой нарастающей слабости и отзвуками стёкол-слов. Хриплый выдох, больше похожий на тихий болезненный стон. Взгляд в синюю темноту. Прыжок в пропасть как-то подзатянулся. Было ли ему что сказать железной дороге впереди о своей подставе? Не было. Все слова давно сказаны. Осталось только ждать падения на несуществующее дно. Бездна же на то и бездна. У неё же нет дна… Край губ почти дёрнулся на эти его странные, забавные в такой ситуации мысли, но сил улыбнуться не хватило. Их нужно было оставить до поезда. Саске прикрыл глаза ненадолго и сразу раскрыл, потому что сознание моментально начало проваливаться, и глохли любые посторонние звуки. Резкий удар в плечо оказался неожиданным. Парень, едва не слетев с не очень-то надёжного насеста, успел обрадоваться тому, что его всё-таки прикончит кто-то, но этот кто-то сразу же схватил за чёрный воротник и поднял, хорошенько встряхнув. — Ну, как оно? Смазанный отвратительным полуобморочным состоянием голос показался смутно знакомым. Учиха, не желая его воспринимать, посмотрел мимо, и действительно ничего знакомого не увидел. — Добился, чего хотел?! — прорычал Наруто, выпуская пальто, чтобы в следующее мгновение врезать по дрогнувшей груди. Саске отшатнулся назад, едва устояв на ногах. Бей — не бей. Призраки не чувствуют боли. — Я верил тебе, Саске, — выпалил Узумаки, вгрызаясь глазами в тёмную фигуру. — Я верил, что ты не подставишь меня! А вот на ухмылку сил хватило. Что, Наруто, наконец-таки осознал, кому ты доверял? Наивный придурок. — Почему, Саске? — со сквозящей безнадёгой спросил солдат. — Почему ты не мог по-другому?.. Пустой невидящий взгляд. Тишина ударила по разуму не хуже мокрой плётки, подстёгивая неудержимый всплеск злости. Наруто вновь подлетел к погоревшему восковому изваянию и схватил за грудки, то ли шипя, то ли рыча в безразличное лицо: — Почему ты сказал только это всё?! И снова тишина, перемешанная с щедрой горстью безразличия. Руки сжали ворот. Так уж повелось, что Саске всегда делал больно, когда пытался сказать что-то другое. Его просто никто не научил разговаривать иначе. В этот раз он молчал. И смотрел. Прямо и безжизненно. — Неужели ты помнишь только моё имя, моё второе имя — номер, все эти даты… — парень задохнулся и проморгался, пытаясь протолкнуть подступивший ком, — но не помнишь всего остального?.. Чёрные глаза, чуть-чуть преувеличенные лунными отблесками, застыли напротив его. Ни боли, ни злости в них не было. Ничего. Абсолютное ничего. — Да почему ты молчишь?! — зло взревел Наруто, толкая обеими руками в грудь. Саске отшатнулся и смотрел. Ещё один толчок. Он всё ещё смотрел и отходил назад. — Почему ты даже не сопротивляешься?! — Я призрак. Тихий голос утонул в лёгком ветре, подцепившем чёлку. — Тень. Наруто, охладев, посмотрел так, будто прожектор ярости перестал слепить распахивающиеся большие глаза. — А тебя нет. — Ч-что?.. Злость действительно схлынула. Холод пустого голоса остудил её. — У тебя есть дом. Тебе есть, куда идти. Тебя больше нет рядом со мной. Чужие выстраданные слова впились в тело новыми осколками. На губы легла больная улыбка, и Узумаки отвёл взгляд в сторону. Он оставил кота на память Владе. Шепнул матери, чтобы та навещала её почаще, и забрала несчастного кота. Первая ведь не очень их любит… точнее любит, только не дома. А мать любила. Глубоко вздыхала, когда семилетний ребёнок, привыкнув к слову «семья», приносил домой в руках бродячих кошек. Те порою сбегали, но мальчишка не унывал. Приносил новых. Он не сможет жить предателем рядом со своими родителями. Все живы, все это знают. А он… как-нибудь. Саске видел эту улыбку. И глаза начали наполняться новой, такой привычной беспросветной мглой. Он медленно завертел головой неверяще, криво отступая назад. — Я буду рядом с тобой, — поднял тяжёлый серьёзный взгляд Наруто. — Хочешь ты того или нет. Не потому что я всё снова потерял. Манная каша, чудом функционирующая вместо мозга, подбросила первые адекватные мысли. Вот из-за чего он здесь. Из-за чего пришёл сюда… Учиха сделал ещё один шаг назад и, дрогнув всем телом, истерично гоготнул. Получается… всё зря? Он выжег себя дотла ради того, чтобы этот идиот вернулся к нему?.. Парень попятился назад, упираясь ногами в сомнительную «лавочку» из обломков, и рухнул на неё, распахнув веки. Гогот перерос в утробный несдерживаемый смех, а Наруто нахмурился, смотря на него с опаской. Саске успокоился быстро и поднял на него бешеные глаза. — Каково это? — глаза стали ещё шире, вопреки спокойному тону. — Что? — ровно отозвался Узумаки. — Иметь семью?.. — Саске… не надо. — Каково иметь семью… — он глубоко вдохнул, бегая взглядом по укрытой белым дороге и следом поднимая его на парня, — найти её… и всё спустить в канализацию?! Учиха вскочил и подлетел к оцепеневшему Наруто, останавливаясь ровно напротив и заглядывая в больные глаза, подсвеченные всё той же холодной луной. От рывка мозг перевернулся в черепе вместе с окружающим миром, но он не обратил внимание на тут же скатившуюся во второй раз каплю крови из носа. Зато Наруто обратил. — Почему ты никак не отвяжешься от меня?! Узумаки опустил взор. Не от того, что не мог смотреть, а чтобы набраться уверенности и поднять обратно. — Потому, что я твой друг, — гневно выкрикнул он в бледное лицо. Саске оторопел, так и оставшись стоять надгробием над их жизнями. Опустившаяся громом тишина понемногу рассеивалась отдалённым гудением и стуком колёс о рельсы. — Твой выбор едет, — уже тише, но с тем же надрывом пробормотал Наруто, зло сверкнув глазами. И развернулся, вопреки своим же брошенным словам, с усилием отрывая ноги от дороги. Друг. Это противное, лживое слово таяло на корне языка вместе с горечью предпоследней выкуренной сигареты. Голод взял своё. Учиха истратил последние силы на этот разговор. Вязкая тёплая мгла наползла на сознание резко, подкашивая ноги и валяя ослабевшее тело в снег.

«Расстрел во тьме дурного сна Кладет плашмя И, прячась, в венах ждет. Война летит в лицо, Болит и всё про всё Скулит, а совесть жрёт… Ждать, дышать, бежать и видеть, И кого-то сильно ненавидеть Или сильно невзначай обидеть Ждать, дышать, бежать и видеть, и терпеть. Заградотряд не держит строй, Стреляй, я свой. В гробу одной ногой, другой в земле Плевать судьбе, что я хочу быть тёплым…» Электрофорез — Quo Vadis?