Мы свободны

«Ересь все слова. В двери били сны, не сходи с ума, чёрной жди весны… Верили ли мы в ночи без свечей? В двери били сны светом всех огней… Мы не знаем, кем стали мы. Мы не знаем, ересь ли лесть. Лес за темный упали дни. Ересь или дурная весть… Но после каждого шага шаг, и за холодной стеною огонь. Но после каждого вдоха вдох, если кто-то из нас живой…» Сруб — Ересь

Стук колёс по промёрзлой стали рельсов стал музыкой дней. Ненавистной музыкой. Наруто ещё в детстве недолюбливал поезда. Почему-то уже тогда сложилось впечатление, что те редко означают что-то радостное, когда ему приходилось сталкиваться с зависшим над вокзалами незримым пологом печали расставаний. Эти непоколебимые длинные вагоны смыкают за удаляющимися спинами беззубые пасти-двери, безразлично разрывают людей на многие километры, дни, месяцы. Что им, бездушным громыхающим железякам, до чьих-то там долгих разлук?.. Парень глубоко вздохнул, глядя тусклыми глазами в такое же тусклое отражение мелькающих деревьев на глянцевом столике меж узких коек. Он чувствовал себя выброшенной на берег задыхающейся рыбой, пытающейся вобрать в себя губительный иссушающий воздух бесполезным хлопаньем губ. И всё бы ничего, не выбросись он сам. А что ему оставалось делать, если в свои жалкие восемнадцать под трибунал как-то не шибко хочется, ещё и Учиха чертовски вовремя решил прилечь? Он вообще всегда хорошие места и время для этого выбирал, как и для посидеть. Была оголтелая мысля оставить всё, как есть, и привести в чувства после скорого ухода поезда, но в голове сам собой возник осточертевший вопрос. Готов ли лишить выбора? Поэтому кое-как заставил очнуться и дал его, этот выбор. Саске сделал его ещё с самого начала, и Наруто, сжав покусанные губы, поплёлся вслед за ним. Не оставлять же его в таком состоянии, да и… самому оставаться негде. Когда-нибудь он сумеет простить себе всё случившееся дрянцо и вернуться, без стыда посмотреть в глаза родителям. А пока… Очередной глубокий вдох. А пока будь, что будет. Наруто кое-как отцепил примёрзший к окну взгляд от дежурно светло-серого неба и посмотрел на чёрную растрёпанную макушку. Лежать Учиха отчего-то отказывался, сидеть и не заваливаться у него выходило, мягко говоря, не очень. Пришли к компромиссу. Теперь он бездвижно лежал на груди устроившегося полусидя Узумаки и также неотрывно смотрел в окно. Точнее, к компромиссу пришёл сам энтузиаст. Саске было всё равно. Похоже, в тот злосчастный вечер вместе с голодным обмороком у него в придачу случился нервный срыв. О том, что это был именно голодный обморок, парень догадался быстро, уж был опыт вытаскивать свалившихся в него обратно к свету, однако злиться за ложь о питании время как-то не расщедривалось на свои крупицы. Не тот он человек, чтобы так покладисто опускаться спиной на грудь, не попытавшись предварительно сломать или отгрызть руки, которые Наруто не без опасений сомкнул поверх его еле вздымающейся грудной клетки. Это его безразличие было совсем другим, не тем, когда после него безоговорочно следует ядовитый разрыв. За этим безразличием скрывалось только новое, более трясинное. Заправским психологом Узумаки конечно не был, но что-то ему нашёптывало, что «симптомы» со срывом схожи. В полуприкрытых, заслонённых матовым чёрных глазах витала одна лишь пустота, не грозящаяся блеснуть лезвием через долю секунды. Всеобъемлющее ничто, заглядывающее под собственные рёбра так заискивающе и величественно, что казалось, будто оно выбирает себе новое жилище. Ведь старое медленно становилось непригодным к нахождению там: крыша прохудилась и дала течь; полы скрипят и грозятся вот-вот провалиться; стены отсырели и сгнили, скидывая с себя последнюю шелуху размякших во мхе обоев. Учиха вдруг резко дёрнулся, заставив вздрогнуть от неожиданности и другого, и посмотрел на край застеленной койки, торопливо, — насколько ему позволяла слабость, — стряхивая что-то с простыни. Наруто, проследив за этим странным действием, недоуменно нахмурился.

***

John Carpenter — The Fog Main Title Theme

Чёрные глаза медленно и скептично скользили по спинам выстроенных в ряд молчащих людей. — Sind sie Russen[они русские]? — Ja. Мадара победно хохотнул, вальяжно протягивая руку вбок и незамедлительно получая револьвер, охладивший своей сталью кожу ладони. «Сейчас будет горячим», — мысленно улыбнулся мужчина, одним тягом докуривая сигарету до самого фильтра и размашисто отбрасывая окурок в сторону. Он надавил на защёлку, чтобы убедиться, полон ли барабан. И защёлкнул его обратно, вновь хищно взглянув в спины исподлобья. Гордый серебряный орёл покрывался глубокими трещинами. По тускнеющему профилю с крючковатым клювом текла густая грязная кровь. Со всех сторон давили провалы. Ложные доносы, вынужденные нескончаемые отступления немецких войск. Восставшая красная армия яростно и неустанно отвоёвывала собственные и чужие земли, количество новоприбывших в лагерь медленно и верно сводилось к минимумам… чем не вариант погасить гнев чужой кровью? Учиха рывком направил сверкнувшее дуло в чью-то спину и скабрезно ухмыльнулся, склонив вбок голову и сощурив глаз. Взвёл курок. Щелчок. Выстрел. Звон упавшей гильзы… Тело укутанной в шинель молодой женщины замертво свалилось на устланную белым землю, а по бокам взвыли другие. Одна из них, зажав рот рукой, попыталась рвануть вперёд, и Мадара тут же остановил её пулей в голову. — Widerlich[отвратительно]! — захохотал стоящий позади зритель в сером кителе и чуть повернул голову к другому мужчине, не отведя взгляда от пропитывающей снег крови. Выстрел. Тело. Выстрел. Крик. Мадара делал каждый свой шаг вбок быстрее предыдущего, желая разрядить барабан полностью, а офицеры за его спиной едва ли не хлопали ни единому промаху. В жжёном морозном воздухе багровыми брызгами взмыл запах свежей крови и новых смертей, перемешиваясь с концентрированным страхом. Патроны закончились, и Учиха протянул назад тут же забранный на перезарядку револьвер, заметив чернявого мальчонку, не издавшего и звука. Прищурившись, он уверенной походкой направился к нему, игнорируя дрожащие тихие рыдания несмеющих сдвинуться с места женщин. Мужчины же стойко ждали своей очереди освобождения от этого ада. Рванут вперёд — там же, впереди, и застрелят. Какая разница?.. Мадара спокойно сел на корточки перед мальчишкой с бледным грязным лицом. Он молчал, а глаза, удивительно чёрные, бегали по притоптанной заключёнными дороге, боясь увидеть алые брызги. Учиха добродушно посмотрел снизу-вверх на него, точно так же, как когда-то на своего преемника, такого же напуганного, и бережно обхватил руками худенькие предплечья. — Ты понимаешь меня? — тихо спросил он на русском, заглядывая в глаза. Мальчонка лет девяти, поджимая сухие растрескавшиеся губы, попытался закивать, но это скорее было похоже на тик, чем на согласие. — А я понимаю тебя. Я был на твоём месте, — Мадара печально взглянул на свою ладонь и провёл ею по сведённому страхом плечу. Похож… А на кого больше? На него самого или на сына, что решил попутешествовать к рождественским праздникам после своей подставы? Сбоку послышался деликатный кашель. — Herr Uchiha? Учиха повернулся к подошедшему высокому рыжему мужчине и поднялся, отряхивая и без того вычищенный плащ. — Tag[здравствуй], — бросил он коротко, заговорив с ухмылением: — hast du ein paar gute Neuigkeiten für mich[ты принёс мне хорошие вести]? Джуго обвёл взглядом сначала мёртвые тела, потом ещё живые, безысходно стоящие, и поморщился. — Schauen wir mal[увидим]. Мадара расплылся в многозначительной улыбке, делающей его исшрамлённое лицо ещё более жутким, и обернулся к переговаривающимся офицерам: — Den Jungen noch nicht anfassen[мальчишку пока не трогайте].

***

В том же самом предпоследнем вагоне, в том же самом углу, где когда-то бежевая обшивка только робко тлела, разгорелось яркое оранжевое пламя, своими жадными рывками поглощая неспособный противостоять ему материал. Стены и потолок вспузыривались, скидывая с себя тлеющие сожженные лоскуты. Внутреннее пламя погасло, и вряд ли когда-то загорится ещё. Не на чем гореть. А вот внешнее не отменял никто… Саске дёргано глотнул раскаляющийся воздух и попытался попятиться назад, вместо этого сильнее прижимаясь спиной к напрягающейся груди. Потрескивающий потолок сбросил ещё один лоскут, заставляя парня дёрнуться от него в сторону и снова стряхнуть на пол. Вязкая слабость тормозила любые движения. Грудь что-то сдавило, и тут он понял: задыхается. — Öffne das Fenster… Наруто нахмурился сильнее от сиплого голоса, чуть ослабляя хватку. Если Саске забывается и начинает говорить по-немецки — дело плохо. — Чего? Учиха свёл чёрные брови и задумчиво посмотрел в сторону, не сразу понимая, почему не поняли его. Сверху треснуло громче. — Окно… — быстро выпалил он. — Открой. Пожалуйста… — Пожалуйста? — искренне удивился Узумаки, заглядывая сбоку, — Ты не то заболел? — Наруто, — с просачивающейся паникой в негромком голосе проговорил Саске, шаря глазами по увеличивающемуся пламени. — Зачем? Тут… — Наруто… — Тут же и так холодно, — с нажимом. — Наруто, мы задохнёмся и сгорим! Будь у него хоть чуточку больше сил — он бы наверняка выкрикнул это. Рядовой застыл ненадолго, тупо хлопая глазами и чувствуя, как истощённое тело в руках напрягается всё сильнее. Так вот, что он видел, вот, от чего шугался. Огонь. Саске панически боялся крови и огня. Офицер, работающий в цитадели всего этого. К периодическим галлюцинациям своего слегка двинутого, неправильного по всем категориям, друга Наруто привык, но не знал, что в них тот видел. Свои страхи. Вот и отпускай этого упрямого барана обратно. — Хорошо… — вместо голоса вырвался какой-то ошеломлённый тихий хрип. — Сейчас. Узумаки разомкнул руки, стараясь как можно мягче сдвинуть с себя слабо зашевелившегося парня. Поднявшись, он перегнулся через стол к большому окну с закруглёнными углами, выискивая подслеповатыми глазами рычажок и надеясь, что в этом вагоне они открываются. Нашёл. Чуть надавил, выводя из зацепления стопорных защёлок, и окно приоткрылось вовнутрь. Наруто обернулся на уже усевшегося Учиху, вцепившегося руками в края кровати и гнущегося вперёд. Вид его не внушал доверия. Лишь тревогу. И за свой, и за его рассудок. Сказать ему, что кислород разжигает пламя сильнее?.. Наруто качнул головой. Не стоит. Он сел обратно, внимательно разглядывая заострившийся профиль на признаки нахождения в этой реальности. — Тебе плохо? — тихое. «Да, болван, ему плохо!» — завопило внутри. Саске, глядя в пол, слишком медленно мотнул головой отрицанием и сглотнул подступившую от гари желчь. Пламя никуда не делось, зато этот чёртов дым хотя бы выветрился. Сгореть ещё раз было не страшно. Было страшно за Наруто. Он не должен сгорать из-за него, нет… На подрагивающие плечи уверенно легли тёплые руки, аккуратно наклоняя назад. Узумаки, не в силах наблюдать за этим всем по новой, сгрёб в угол подушки со всех кроватей и потянул парня спиной на себя, опускаясь поудобнее. Плотно сомкнутые губы подёргивались от набравшей силу тревоги, но он послал её куда подальше, вновь устраивая уплывающего в иную реальность Саске. И тот снова до неправильности покорно позволил это сделать. Говорить своё очередное «всё нормально» не хотелось. Ничего не было нормально. Всё, чёрт подери, было ужасно, у одного горело, у другого валялось обломками в пыли. Смысл убеждать себя в обратном? От этого станет только ещё хуже. Но… ничего больше не оставалось. Просто терпеть. Терпеть и чего-то ждать. Сейчас Наруто не был готов выталкивать прочь из поезда обоих до станции в Кракове. Нужно набраться сил, чтобы ноги могли нести мешок с мясом дальше. Куда-нибудь. Рука, смахнув волосы с бледного слегка взмокшего лба, невесомо легла на него, проверяя на температуру. Холодный. Это всё неправильно. Да, Саске впервые за всё время чрезмерно спокойный, не отталкивает от себя, позволяет видеть слабым, таким, какой есть, не заставляет напарываться на свои сухие тернии и ранить ими же душу вместе с непрочной кожей… только это казалось фальшью. Наруто, угрюмо смотря в темнеющее небо, переместил руку на его глаза, чтобы он перестал видеть пламя. О неправильности их положения уже как-то не думалось. Учиха бездумно наблюдал за плясками замысловато перекатывающихся оранжевых завитков и нахмурился, когда обзор перекрыли. Он вяло замотал головой, отчего ладонь сразу же убрали, и приподнялся на локте, оборачиваясь, чтобы недовольно оглядеть немного растерявшегося Наруто. Треск огня сверху заставил крупно вздрогнуть. Парень, шумно вздохнув, развернулся на живот, бесцеремонно утыкаясь побелевшим лицом левее от центра груди и запихивая свои руки под спину в самое свободное место, тем самым обхватив торс. Лучше так. Чем видеть это всё… Теперь они снова сиротки. Оба. Теперь они сгорели, а пламя пыталось дожрать и их опустевшие безучастные тела. Узумаки, ну никак не ожидая со стороны Саске такого жеста, застыл с неловко приподнятыми над ним руками. Они слишком долго строили из себя друг перед другом несгибаемых, чтобы, в конце концов, не начать делить пустоту на двоих. Такое случается. Люди не всевластны. Рано или поздно настанет тот злосчастный момент, когда их наигранных сил перестаёт хватать даже на обычные движения. И самое пугающее в том, что в эти неизбежно наступившие мгновения никто из них никому не сможет помочь. Ты не вытащишь падающего в пустоту, когда летишь вместе с ним в неё же. Можно попытаться схватиться за выступ, потерпеть боль от впившегося в пальцы, жадного до крови, серебра ножей, но какой в том будет толк, если в конечном итоге пальцы изрежутся лезвиями, кости не выдержат оба тела, и тогда хвататься будет нечем. Лишь держаться друг за друга и ждать. Ждать. Ждать… Наруто гулко выпустил воздух, осторожно потянувшись рукой к скомканному сбоку колючему одеялу, чтобы накрыть и себя, и слишком крепко жмущегося, явно не осознающего этого Саске. И неуверенно обхватил его. Он также мёрз, также боялся холода. Просто у них больше не было сил с ним бороться. Узумаки зажмурился. Смотреть на стремительно синеющее небо не хотелось. Он не знал, что Учиха вслушивался в неровное биение подбитой мышцы.

***

Второй день в поезде оказался куда более тягучим. Из всего окружения менялось одно только небо, и то — с серого на тёмно-синий, да с синего обратно в светло-серый. Проснувшийся в том же положении с неприятно затёкшей спиной Узумаки не знал, сколько сейчас времени, и дёргать всё ещё бездвижного… попутчика ради его часов не возникло желания. А хотя… какая разница-то, собственно? Утро ли, обед, день. Под одеяло пытался заползти уже совсем обжившийся в купе за ночь холодок, и Наруто посмотрел на чуть отворённое окно настолько сурово, словно бы оно должно было стушеваться от этого взгляда и закрыться само. Окно оказалось неподкупным. И выкидыш реальности разочарованно вздохнул, переводя взор на шевеление. Саске сначала оторвал голову, уж потом с великим трудом расклеил веки, натыкаясь взглядом на Наруто, приподнявшего в ожидании брови. «Ну, давай. Прогоняй», — буквально читалось в его глазах. Учиха, лишь выдавив из себя недовольный хмык, уронил голову назад на грудь так, что парень тихо кашлянул от столкновения. Сейчас в пустотных чёрных провалах осознанности было в разы больше, чем вчера. Саске снова задвигался, вынимая затёкшие конечности из-под Узумаки с ещё большим недовольством, забубнив: — Все руки мне отдавил. Придурок. Наруто иронично дёрнул бровью. Так. Сбрасывает с себя ответственность за свои действия на других, как и обычно. Уже хорошо. Оберштурмфюрер ещё раз вздохнул и кое-как поднял свой мешок со слишком тяжёлыми костями, пытаясь сесть на край кровати. Согнувшись, он уронил лицо в ладони и заторможено растёр его, зябко сжимаясь. — Тебе… нам надо поесть, — быстро исправился Наруто, с бóльшим успехом принимая сидячее положение поодаль. — Не хочу, — раздалось глухо из-под ладоней. Закатив глаза, Узумаки встал, по пути к окну разминая затёкшие мышцы. Закрыв источник холода и прочих бед, он уселся на свою ледяную койку и хмуро уставился на Саске, который не спешил открывать лицо и вообще создавал собой впечатление, что успел заснуть. — Что ты мне сейчас опять пытаешься доказать? — Замолчи. Без твоих нотаций хреново. — О-о, — почти весело растянул Наруто, сменив тон на осуждающий, — а ты ещё удивляешься? Саске, даже я в голодный обморок не падал ни разу. — Поздравляю. — Ты прекрасно знаешь, что я не могу сам пойти и взять еду. Тишина. — Как скажешь, — спокойно пожал плечами парень, наслушавшись стук колёс. — Значит, могу. — Сидеть, — неожиданно громко для своего плачевного состояния каркнул Саске, отнимая какое-то землистое лицо от рук. Выглядел он… крайне плохо. Собственно, ничего странного здесь не было. Собравшись с отсутствующими силами, Учиха попытался подняться, удерживаясь за угол стола и всё-таки вставая на ноги под внимательным взглядом. Что, ждёт, пока он упадёт? Ну, хоть вскакивать со своей треклятой помощью не собирается. Собственные безрадостные мысли подстегнули согнать с себя тяжёлую пелену заторможенности, и он медленно вышел из купе. Через какое-то время Наруто начал волноваться за то, что этот упрямец свалился где-то посреди вагона, но тот всё также упрямо вернулся, с грохотом поставив под его носом тарелку с какой-то дымящейся кашей и стакан чая, и забрался в холодный догоревший угол. Словно бы там можно было согреть свою продрогшую тушку… На пепелище не получится согреться. — Саске. — Я не могу есть, — зная, что тот сейчас будет говорить об одной тарелке, сразу же честно сознался Учиха, безжизненно смотря в окно, привалившись виском к обугленной стенке. — Тебе всё равно придётся заталкивать это в себя, — непоколебимо возразил Наруто. — Так что давай лучше через рот. Саске больше ничего не ответил. Омерзение за свою слабину не пришло. Вместо него пришло затягивающее в свой вязкий липкий омут холодное безразличие. Он с трудом донёс еду до вагона, терпя рвотные позывы от одного только вида. Так что ещё и съесть это, не выплюнув ссохшийся желудок, вряд ли получится. Поэтому он не стал пытаться, коснулся только чая, больше согревая подушечки пальцев, чем отпивая. Наруто грустно улыбнулся, отворачиваясь, чтобы не смотреть на залёгшие под глазами выразительные синяки. Когда-то всё было наоборот… Жизнь, окончательно растеряв фантазию на новые сюжеты, монотонно повторяла старые, переворачивая их по своему никому не понятному усмотрению. И время, больше не удерживаемое с былым трепетом, скользким прозрачным шёлком проскальзывало меж пальцев, которые уже не пытались судорожно за него зацепиться. Узумаки опустил голову. Люди отказываются от еды, когда умирают.

***

Когда ты практически живёшь в поезде — его заунывная стучащая песнь постепенно смазывается и в конце вовсе становится тишиной. Парадоксально громкой, оглушающей, лишающей способности дышать, тишиной. Она в этот раз давит на грудь своим обвинением, держит свою тяжёлую иллюзорную руку на грудине, пока не начнут трескаться рёбра. И отступает, оставляя всё так, чтобы их сколы не проткнули лёгкие, но двигаться было всё равно больно. Заставить Саске глотать пищу всё-таки получилось. Его безразличие достигло того пика, когда человек больше напоминает собой умалишённого овоща, который ничего не понимает, но его остатки разума ещё помнят самые простые команды. Поэтому говорить с ним было более чем бесполезно. И это страшно. Это очень страшно. Видеть перед собой бездушные стекляшки вместо глаз, которые совсем недавно либо резали наживую, либо сразу ментально стреляли, чтобы не мучился. Он уже видел таких людей. Сотни бредущих полосатых теней без своей воли. Эта тень была злее, опаснее, живее. Была. Это страшно. Потому что в стекле мы начинаем видеть своё собственное отражение. Едва ли отличающееся. Это горько. Потому что Саске не отталкивал привычно, как раньше, когда к нему пытались прикоснуться в любом из смыслов. Это больно. Потому что ты не сможешь помочь. Ты не можешь помочь хотя бы самому себе.

***

— Значит, всё-таки в Краков? — скорее разговаривая с отодвинутой от окна блёклой шторкой. За толстым стеклом тянулось серебро обелённых деревьев на горизонте. Саске обернулся на мрачный голос, медленно моргая. — Ненадолго. Наруто вопросительно посмотрел на парня, пока ещё не осознав, что это означало согласие на их очередной побег. — У нас нет оружия, — бесцветно привёл он один из аргументов на заданный молча вопрос. В последнее время молчаливые разговоры у них складывались лучше обычных. Возможно, потому что обычные вообще не складывались. Учиха, морщась от режущего глазницы включённого света, отошёл от небольшой горки сменной одежды к тумбе, выдвигая ящичек с громко покатившимися по его днищу небрежно оставленными патронами. Недолго поглядел и с хлопком задвинул обратно, возвращаясь к надоедливой возне с тряпками. Вряд ли придётся стрелять. А если придётся… то пусть лучше их застрелят сразу. Без боя. — Почему? — впервые за несколько дней эмоции Узумаки не были вынужденными. — Мы ехали не на перестрелку. — Никогда не добывал его сам? — парировал Наруто с каплей иронии. — В нашем случае рисково.

***

По вокзалу эхом разнёсся острый хрип динамика, оповещающий об отправке поездов. Эта станция была облагорожена, здесь медленно плыли редкие люди с чемоданами, набитыми серыми вещмешками, увязнув в патоке здешнего замершего времени. А оно всё тикало. Кто-то, прячась от тихого снега под аркой, обнимал за шею кого-то, встав на носочки и что-то шепча. Другой кто-то вежливо пожимал руку другому кому-то, бросая скромную улыбку вдогонку. А они сидели на низенькой лавочке вдвоём и молчали, глядя вперёд. Им нечего было говорить друг другу, они слушали разговоры других на польском, не вникая. Каждый ловил созвучное слово со словом на их языке, безмятежно впитывая в себя мерцающие отблески чужих жизней. И никто не обращал внимания на двух замерших парней, один из которых без зазрения совести или стыда перед прохожими вновь нашёл острое плечо другого вполне удобным. И не значил этот жест ничего вопиющего, вон выходящего из правильности существования. Просто уставшие. Саске тогда по старой памяти бросил с тихой беззлобной усмешкой «нашёл себе подушку». И получил в ответ такую же тихую, бесцветную усмешку. Он уже не пытался вытряхнуть из себя золу личного ада на каждом вокзале, а здесь отчего-то решил выйти вместе с просиявшим от этого предложения Наруто. В прошлой поездке это было какой-то болезненной манией понять что-то, найти. Сейчас оно, совершенно случайно, стало своеобразной грустной традицией. Выйти на станции. Посидеть. — Прости, — вылетело на выдохе с прозрачным облачком пара. В Польше зима только-только наступала, так что морозец здесь был смешон в сравнении с тем, который очень скоро будет трескуче бушевать далеко отсюда. Учиха нахмурился. Вяло всё ещё, конечно, но уже поживее неделей ранее. — За что? — Я сделал тебе больно, — ровно, не сомневаясь в сказанном, спокойно произнёс Наруто, не прерывая зрительного контакта с дорогой меж вокзалом и их поездом. — Пф. То есть? Ну вот что за дурная привычка нарушать идиллию? — Потащил тебя за собой. Саске хмыкнул, нехотя вспоминая самосожжение. Тогда было и правда больно. Сейчас всё равно. — Заслужил, — раздалось едва слышимое через пару минут, на что Наруто даже оторвал висок от плеча, чтобы взглянуть в спокойный острый профиль. — Ты опять записал себя в мученики? — криво усмехнулся он. — А ты себя в благотворцы? — ироничное. — Саске… — Я тоже кого-то лишил родителей, — с выдоха посетовал Учиха. — Не потому что… — он забегал взглядом по чуть припорошенной дорожке, неоднократно спотыкаясь о ноги прохожих, будто не глазами, а сам, — …отыгрывался. Так что заслужил. Саске говорил это мерно, он признавал свою вину. Без неуместной горести, без битья себя в грудь. Он не смотрит в небо, не просит трагично у Бога прощенья и не замаливает свои грехи, лишь бы миновать Ад. Саске знает, что он лишал жизней. И он готов заплатить за это. В голове неожидаемой вспышкой возникло болезненное: — А что, если сжечь твоих родителей, родственников, товарищей, а? Или расстрелять? Просто так! Что тогда?! — У меня нет их. — И поэтому ты решил отыграться на других, да?! … Наруто тряхнул головой, растрясывая собственные же крики, зазвучавшие эхом памяти в пустой голове. Тогда всё было иначе. Тогда он не знал, как сильно ранит Свобода. Он ничего не знал… — Давай не будем об этом. — Да, пожалуй. Перед глазами всё мелькали и мелькали прохожие. Здесь тоже по-прежнему практически не было следов войны. Только серые и чёрные кителя иногда просвечивались, выступая местной охраной одним лишь своим видом. Искажённый громкоговорителем голос отправляет в путь поезда один за другим. Туда, где будет спокойней. — Ты не сможешь принять в одиночку всю эту ненависть на себя, — сам того не ожидая, выдал Узумаки то, чего в голове даже не было, и чуть нахмурился. — Ты всего лишь человек. — Так идиотизм уже занят, — всё та же незлая усмешка. И на губы ложится расслабленная, немного печальная улыбка. Он и не помнил, когда в последний раз они разговаривали спокойно, без пререканий, перерастающих либо в скандал, а потом в драку, либо сразу в драку без прелюдий. Трудно помнить то, чего не было. — Зачем ты это сделал? — низкий голос заглушился протяжным громким гудением отходящего поезда по другую сторону станции, отчего Саске густо наморщился, чувствуя ответный звон в черепе. — М? — Зачем ты родителей своих бросил? — чуть громче повторил Учиха, перекрикивая шум. — Я не бросал их, — качнул Наруто головой. — Отец… отрёкся от меня. Не из-за твоего представления, — пришлось также громче говорить, и плевать было на то, что их русский могут услышать. — Да и я сам… не смог бы долго скрывать это всё, живя рядом с ними предателем. Саске тяжко вздохнул. Как был честным совестным придурком, так им и остался. Шум рельс немного снизил октаву, и в фонящей горячечной болью голове немного поутихло. — То есть моё «представление» тебя не испугало? — Меня — нет. Я и не такие видал. — Ты… — сходу начал Учиха, задумчиво хмурясь, — ты мог убить меня и остаться героем. Но ты предпочёл быть дезертиром и медленно умирать от моих рук. — Не умирать, а не позволять умереть тебе, — веско поправил Узумаки. Говорить сразу правду было приятнее, чем залечивать ею ожоги от взаимных плевков желчью. Саске, похоже, тоже усвоил сей урок. — Я обещал. — Отпускаю тебе твоё это… обещание. Наруто громко хмыкнул на это заявление: — А кто сказал, что я обещал тебе? Учиха, бросив косой взгляд, замолчал. Да. Всё действительно было так, как должно быть. Есть порядок вещей. Он не нами задан. Можно ставить точки. Можно предавать, разрывать все связи и хлопать дверьми, можно кричать, что не нужен, что враги, и срывать свой дрожащий голос. Только смысл?.. Нити становятся общими помимо нашей воли. Оборви их — останется одна, пропитавшись кровью. Смысл, если случайно, против всё той же воли, разоблачились донага, и слышна эта дрожь, и больные глаза говорят куда больше каких-то там слов? Люди научились воспроизводить звуки. Но не научились друг друга понимать. — За идиотизм с тобой ещё побороться придётся, — выдохнул Саске, отстранённо вглядываясь в ожидающий пассажиров поезд. — У меня есть достойный противник. Учиха было ухмыльнулся, но его отвлекло очередное хрипящее сообщение об отправке поезда. Их поезда. Следующая станция — Краков. Наруто поднялся и размеренно пошёл вперёд, через пять, может, восемь шагов разворачиваясь, чтобы взглянуть на стоящего у лавочки Саске. Меж ними проходили люди. Однако не могли разорвать их прямые взгляды.

***

John Murphy — In the House In a Heartbeat

Вечер не грозил благодатью. Порывистый холодный ветер трепал ветки, покрытые толстым слоем льда, отчего те постоянно поскрипывали по бокам, заставляя озираться, и бросали в лицо ледяной крошкой. Бесконечная усталость стала фундаментальным состоянием, в котором нужно было пытаться переставлять ноги так, чтобы не поскользнуться на периодической гололедице. В Краков зима пока только подкрадывалась. Наруто, игнорируя засасывающие хаотичные сжатия сердца, мысленно подметил, что наблюдать за такой разной зимой в разных местах было интересно. Где-то лысые кроны деревьев осадил пушистый иней, заменяя собой яркую листву своей девственной белоснежностью, где-то кустарники отдавали живым серебром, не без помощи того же инея. А где-то вот лёгкий белый слой, никак не дающий спокойно идти без угрозы поскользнуться и сломать себе нос. Он тряхнул головой, слыша в ней звон забултыхавшейся пустоты. Нужно было собраться с мыслями, оперативно собрать всё нужное и как можно быстрее исчезнуть отсюда, а не сравнивать меланхолично зимы. Бредущий впереди Саске, почти вывернув из-за угла своего дома, предупреждающе вытянул руку назад, вынуждая Наруто затормозить. Резкое торможение пустило разряд тока по всей левой части груди, отчего парень чуть не охнул, опираясь о промёрзшую кирпичную стену. Внутри что-то оборвалось. Чёрные глаза раскрывались всё шире, неверяще цепляясь за горящее собственное окно. — Мы остаёмся без огнестрела, — отрешённо произнёс Саске, вопреки своему тону взволнованно соскальзывая потерявшимся взглядом вниз. Время вышло. Тик-так. — Т-то есть? Саске дёргано сделал шаг назад. Ещё шаг, ближе к едва удерживающемуся ровно Узумаки. — Помнишь, я говорил, что нас найдут? — дёрнулись омертвевшие в очнувшемся в страхе губы, почти шёпотом. — И? — выдавил Наруто, морщась то ли от ритмичных покалываний за рёбрами, то ли от… — Так вот нас нашли! — выпалил Учиха, рывком оборачиваясь на разгладившееся лицо. Тик-так. Сердце, замерев в нерешительности на несколько коротких вдохов, сделало свой неуверенный болезненный толчок, пуская кипяток по всем кровотокам в грудной клетке. — Ч-что… — Нас нашли, Наруто! Это должно было произойти. Есть порядок вещей. Он не нами задан… Узумаки, глядя на парня в рыжей от фонарей полутьме, отнял руку от обеленной инеем стены, пытаясь вдохнуть так, чтобы тело не свело судорогой. Но его свело… — Блядь, Наруто! Саске, рыкнув, подлетел к сгибающемуся парню, хватая руками за плечи и не позволяя согнуться ещё сильнее. — Ты не мог повременить со своими приступами?! — Кто б-бы говорил… — сдавленное. Злость, нелогично развернувшаяся вследствие накрывшего холодной испариной страха, взяла над Учихой верх. — Нам нужно бежать, твою мать! Бежать… снова бежать… Мысли беспомощно соскальзывали куда-то в пульсирующую красной болью пропасть, и Наруто попытался протолкнуть в себя нехватающий кислород, обязанный освежить разум. Но и тот предательски начинал растворяться в тугой протяжной боли… Учиха дёргано оглядел пустую улицу, чуть ли не взвыв. Это он виноват в том, что у него начались приступы. Он… Саске зажмурился, сжимая пальцами чужие плечи до боли и опуская голову. Нужно бежать. Не важно уже, с оружием или без. Какой же он глупец, малодушно посчитавший, что может спокойно вернуться в свою квартиру, взять оружие и смыться. Нужно бежать. Бежать. Но как?! — Саске, — сипло позвал жмурящегося парня Наруто, приведённый в чувства иной болью. Руки слишком ощутимо сжимали плечи даже сквозь плотное пальто. Отлично. Ещё не хватало теперь и его в чувства приводить. — Всё… н-нормально. Сейчас пройдёт. — Ты должен был… — Вот сейчас я как раз должен быть с тобой, — не дав договорить, неожиданно агрессивно процедил Узумаки, отцепляя от себя руки и смаргивая круговерть перед глазами. Сердце продолжало пускать сжигающие точечные импульсы, не позволяющие сдвинуться с места так легко. — Ты не сможешь бежать, — хрипло и безжизненно. — Долго — не смогу, — согласился он, с преувеличенной уверенностью добавляя: — Но я знаю, куда.

***

Мадара мерил квартиру прогулочным шагом, пока подчинённые копались в вещах, и флегматично рассматривал холодную отчуждённую серость, присущую только его преемнику. Гнева больше не было. Что уж поделать — он слишком поздно оторвал ребёнка от побочной семьи, которая уже заложила свой шаткий неверный фундамент в его разум. И тот, к сожалению, вырос таким же отребьем, что и его кровные родители. Безродной собакой, у которой линия вроде породистая, а мастью не вышел. Чего ещё от таких ждать, как не предательства, лежащего прямо наверху. Старший Учиха копал глубже, чем оно того требовало, поначалу почему-то игнорируя поверхность. Верил во вложенную им в подростковый ум изобретательность. А всё оказалось таким плёвым… Позор. Мужчина презрительно скривил губы, нерасторопно подходя к небольшой ванной. Света здесь не было. Он зашёл внутрь, поворачиваясь к зеркалу. И нахмурился. Полумрак, кое-как рассеиваемый светом с комнаты, на мгновенье сгустился, а потом явил Мадаре его собственное разбитое отражение в зеркале, расходящемся от центра чёткими битыми линиями, оставляющими собой новые шрамы на и так испещрённом лице. Застоявшаяся в этой неубранной квартире сладковатая гнилая вонь вдруг усилилась, отчего он скривился, всё ещё не отрывая поменявшийся взгляд от своего треснутого двойника. Что здесь произошло? — А вот и источник, — раздалось громко с кухни насмешливое и гнусавое. Нос зажали, похоже. — Мясо в холодильнике пропало, герр Учиха. Мясо, значит… Недоверчиво хмыкнув, он развернулся к выходу, только почти выйдя из ванной оторвав странный взгляд от зеркала. К нему подошёл другой подчинённый, сжимая в одной руке сероватый китель, а в другой — документ. Мадара выхватил маленькую книжечку удостоверения личности, брюзгливо всматриваясь в информацию. — Вот и Йохан нашёлся, — прогнусавил он себе под нос, возвращая находку на сохранение. Ведь до последнего верил, что это всё — череда больших ошибок. Ряд неутешительных совпадений, которые так любят играть с изысканиями нашего пытливого разума в свои злые шутки. Нужно было сразу явиться сюда, а не раскапывать деяния трёхмесячной давности, в то время, когда всё и так было вверх дном. Ошибка здесь и правда была, но только одна. Он не утопил этого безродного щенка в ведре. — Когда, говоришь, поезд прибыл в Краков? — Два часа назад, герр Учиха, — отрапортовал молодой статный мужчина. — Значит, далеко он не успеет уйти. Или они. Саске вряд ли придёт сюда. Как-никак, его всё-таки выдрессировали в осторожную ищейку. С одной стороны, было стыдно за свою ошибку перед другими. С другой же, он мог показать таким способом, что готов сделать с предателями. Пусть они будут хоть кровными детьми. Он не потерпит такого позора в своей фамилии. Ещё раз навестив другую комнатку, Мадара вышел через минуту, сухо скомандовав: — На выход. — Так точно!

***

Гаара хмурился, с медленным узнаванием разглядывая перед собой чёрную тень, ухмыляющуюся с этого проблеска. Угрюмый рыжий сыпанул настороженным взглядом в потерявшего равновесие парня рядом, которого Учиха, не глядя, рывком схватил за локоть, услышав недовольное бормотание. — Du[ты]. — Ich[я], — мрачно улыбнулся Саске, уже не зная, чему в этой грёбаной жизни удивляться. — Die Welt ist eng, findest du nicht [мир тесен, не так ли]? — Саша! — моментально, гораздо кривее, чем на немецком, выпалил Гаара уже на русском, опомнившись. — Что с ним? — Саша… — задумчиво перекатил во рту это имя Саске вместо ответа, наконец-то заталкивая плохо передвигающегося полудурка без разрешения войти. — Интересно. Гаара, проводив недоверчивым взглядом совсем нежданных гостей, чудом миновавших комендантский час, торопливо замкнул за ними несколько замков и встревожено встал позади. Такой поворот явно не означал что-то хорошее. Наруто упёрся лопатками в стену, виновато выглядывая исподлобья заблестевшими в тусклом свету больными глазами. Его, конечно, звали, если что-то вдруг случится, искренне звали, но он не думал, что этим придётся воспользоваться… Неготовое к пробежке сердце больно защемило, и Саске, оборвав жгучий зрительный контакт с растерявшимся хозяином квартиры, удержал едва не скатывающегося по стене Узумаки за локоть. — Ты… — сбивчиво начал ненароком гость оправдываться, — извини, что без приглашения, просто… Гаара мотнул головой на это: — Что произошло? — Расплата, — с мрачным удовольствием отозвался за него Саске, так как первый уже начинал теряться в своей боли. — Слышал, вы друзья, — желчное. — Помоги ему. Рыжий долго прожигал взглядом хладнокровного Учиху, после чего, без вопросов и пререканий от приказных ноток, помог довести не соображающего Узумаки до комнаты с кроватью.

***

Тик-так. Тик-так. Тик… За этим назойливым тиканьем, которое раздавалось либо в голове ближе к виску, либо откуда-то со стены, Саске не заметил, как вместе с ним начал дёргаться глаз. Снова перевалочный пункт перед конечным. На этот раз ему не особо хотелось знать, каким он будет. Полное эмоциональное истощение имело свои плюсы. Он не чувствовал раздражения от очередного вынужденного нахождения на вражеской территории, которую Узумаки помнил, но потерялся, и пришлось вспоминать местность по его неустойчивым наводкам. Напоивший Наруто каким-то зельем из трав, Гаара сейчас сидел по другую сторону стола на запертой кухне и молчал. Недолго. — Так значит, ты и есть тот его «друг»? На немецком парень разговаривал куда лучше. Прадед не позволил не знать языка своих предков. — Смотря, что ты имеешь в виду под «тот». — Который спас. — Мммм, — многозначительно промычал Саске, приподнимая подбородок. — Что ещё он обо мне рассказал? — Больше ничего, — честно пожал плечами Гаара. Поить этого гостя чаем не хотелось даже из вежливости. Хотя он и не рассчитывал, вроде. Значит, тот. Человек, который был причастен к поимке его сестры, решил изменить своим грязным играм и стать освободителем? Ненависть к нему, покрывшись толстым слоем затхлой пыли времени, удерживалась прочным понимаем того, что другому можно было помочь. Однако сдерживаемая аура болезненной памяти просачивалась сквозь прутья от одного только вида нациста, пусть не облачённого в свою чёрную шкуру. — Я могу укрыть его. Но не тебя. — Какая щедрость, — надменно хохотнул Учиха. Ну, конечно. Он же дру-у-г. Сколько у него таких ещё? Он каждого встречного другом зовёт? — Можешь не волноваться, я только дождусь ночи и уйду, — оборвал офицер свои затягивающие ядовитые мысли. Им сейчас не место. — Мне ему что-нибудь передать? — с заискрившимся в мятных глазах облегчением прошелестел Гаара. — Да. Что я сбежал. Если не вернусь на следующий день. Парень омрачнел, понимая, что облегчение пришло рановато. — Не возвращайся. Учиха скосил взгляд на это бесцеремонное холодное заявление. Его терпели здесь только потому, что причиной тому был выведенный из строя Наруто. Ну… в принципе, шансы вернуться и так малы. — Без тебя разберусь. — Вот и разбирайся со своими проблемами сам. Достаточно втягивать других людей, — с прохладной пассивной злостью проговорил Гаара, разворачиваясь к собеседнику. Саске, ухмыльнувшись, поднялся из-за стола, нависая над нежеланным собеседником: — В моральное превосходство сыграем? — мелко тряхнул он головой в сторону и сощурил глаз, словно от нервного тика. — Или ты тоже хочешь себе проблем с опасным советским беглецом? Гаара равнодушно поднял бледное уставшее лицо на нависшую теменью фигуру, упираясь локтями в столешницу и сцепляя пальцы под подбородком. — Раскрой свои глаза, Учиха, — такое же равнодушное. — Мои глаза давно закрыты, — проскрежетал льдом низкий голос. — Они не нужны тем, кто идёт в темноте.

***

Бежать. Не жалея ног. Не жалея сил. Они восполняемы. Это не время… Бежать. Тик-так. Бежать… «Догоню», — шептала в затылок тварь своим нежным погорелым дыханием. Ноги то и дело цеплялись за какие-то кусты, зрение начинало подводить от ударяющей молотом в голову боли. Или же просто частный сектор закончился, и свет оттуда еле доползал, а пригоршня снега на земле кое-как ему подыгрывала. Закрой глаза. Как всегда. И беги в темноте. Слушай шелест ссыпающегося с согнутых кустов инея и беги. Пройти, местами пробежать полгорода, обогнув в обход виднеющиеся кителя, оказалось не так уж и трудно. Когда тобой движет животная жажда до двух жизней, когда ты одержим страхом перед неизбежным и так бережно откладываемым на потом, какие-то там жалкие километры перестают быть помехой. Внезапно стало смешно. Начал бояться кителей. Как же это смешно… Крупно дрожащие окоченевшие руки ткнулись ключом в замок иссохшей деревянной двери. Когда-то он хотел облагородить этот, кажущийся снаружи большой обшарпанной коробкой, дом на отшибе и переместиться сюда, лишь бы подальше от города. Но забыл. А потом и вовсе потерял в этом какой-либо смысл. Сохранил лишь ключ. Руки задрожали сильнее, тот самый ключ никак не желал попасть в явно проржавевшую изнутри щель, зрение, и без того плохо помогающее в неполной коричневатой темноте, всё время куда-то пропадало… Ключи, зазвенев, выскользнули из ослабевших негнущихся пальцев и упали в тонкий слой снега. Саске зажмурился и упёрся лбом в холодную шершавую дверь, коротко и рвано выдыхая. В голове неразборчиво стучали обрывки каких-то фраз, впиваясь в мозг ледяными иглами обвинений. Лёгкие сожгло слишком часто вдыхаемым морозным воздухом. Он сглотнул противную вязкую слюну, ободравшую пересохшую глотку, отпрянул от преграды и раскрыл глаза, покачнувшись. Вдох. Грохот со злости выбитой с ноги двери весело разбежался эхом по полулеску за небольшим полем. Старая, истлевшая, она не выдержала такого обращения с собой и вдарилась в стену внутри. Вложив все свои последние силы в этот удар, Саске обессилено повалился на колени на входе, пусто смотря внутрь. Такая же пустая темнота, еле рассеиваемая просветами из настежь распахнутых иссохших окон, взглянула на него так, будто скучала. Ждала. Учиха качнул головой, отгоняя наваждение, и кое-как поднялся, цепляясь рукой за дверной косяк. Он прошёл вглубь комнаты через короткий коридор, тихо, недоверчиво, слыша натужный стон позабывших о гостях половиц. И осклабившаяся мгла, слепо учуяв жертву, рванула вперёд, обхватывая собой тело. Саске сдавленно ругнулся, больно ударившись спиной о стену с отставшими от неё обоями, и ставшая привычной слабость потянула его вниз. Он, не желая более сопротивляться, с шелестом съехал по стенке, в конце просто рухнув на пол, и вытянул одну ногу вперёд, а вторую согнул, уложив на колено локоть. Мешок с костями, ощутив отсутствие напряжения в мышцах, мелко задрожал. Люди почему-то не ценят время. Они растрачивают его зазря за ненужными злобами, обидами, ненавистью и простодушно спускают в унитаз, думая, что за спиной его ещё огого. Что это? Пф, какое-то время. Оно тикает нам в уши, скандирует о смене дня, оно течёт так медленно, когда нам что-то не нравится, и мы ждём, когда же оно закончится, чтобы потратить его ещё на что-то такое же бесполезное. Почему-то мы начинаем ценить его только тогда, когда оно, обозлившись на расточительство, напоминает о себе. Напоминает сразу концом. Время не любит давать вторых шансов, оно лишь безнадёжно отступает под натиском нашего безразличия и тихо поджидает, чтобы нанести удар. Саске усмехнулся, стукнувшись затылком о стену. Он вяло приподнял руку на уровень лица, задирая рукав, и тихо, низко рассмеялся, роняя конечность обратно на колено. Здешняя мгла не позволяла разглядеть, сколько сейчас времени. «Нисколько»… Тогда зачем он бежал? Зачем он искал этот пустой домик без света, воды, отопления… да без банальных пригодных условий для жизни? Чтобы спасти. Выдрать это время из пасти обстоятельств. А кого спасти? Себя или человека, волей случая ставшего… а кем ставшего?.. Не важно. В любом случае, в центре Кракова ему находиться нельзя. Лучше здесь, без света, пока не станет легче, чтобы продолжить своё безумное бегство, ставшее ритмом странной жизни. А что, если этот его «друг» донесёт? Учиха посмотрел в пол, настолько тёмный, что напоминал собой пропасть. До этого же не доносил, значит и сейчас не должен. Короткий хмык, который с радостью пожрала лучшая подружка мглы. Тишина. Когда его существование перевернулось так, что он начал бояться кителей и с надеждой полагаться на людей? Когда он начал волноваться о риске за такую мелочь, как жизнь?.. Тоже не важно. Нужно было протянуть до наступления следующего вечера и не сдохнуть. Где-то в другой комнате с обвалившимся потолком скрипнула половица. Он знал на слух, чьи это шаги из тьмы.

***

Наша жизнь с первых секунд начинается с гонки. С гонки за выживание. Начинается и продолжается ею, словно шахматы навылет. Мы не выбираем, кем нам и когда родиться. Мы просто приходим в этот мир, грязный, жестокий, в периоды эпидемий, голода или войны, и вынуждены бороться. Бороться за свою жизнь, чтобы, в конечном итоге, с ней же и распрощаться. Мы рождаемся в крови и умираем в крови. В последнем случае, пожалуй, не всегда наяву, но она всё равно облепляет всё наше тело своей сворачивающейся липкой массой отчаяния. Так собран мир. И не мы его собирали. Наруто очнулся от ощущения, что чего-то не хватает. Вокруг царила какая-то неправильная тишина, не отдающая в барабанные перепонки монотонным рокотом рельс. Пришлось даже расцепить намертво склеенные веки, и он недоуменно уставился в белый потолок с разлитым по нему дневным светом. Светлые брови вяло сошлись над переносицей. Узумаки, протяжно выдохнув, попытался подняться, но грудную клетку мгновенно прошибло мелкими разрядами, а выступающая в роли опоры рука, стрельнув не более приятной болью, уронила тело обратно. Надо же… так легко о ней забыл. Даже не перебинтовывал. Гаара, услышав с кухни копошение, пришёл на этот звук. — Лучше ние двигайся. Наруто вздрогнул, напугано поворачиваясь к парню и привставая на локтях. — Гаара?.. — Доброе утро, — спокойно произнёс он, застыв в темени проёма. — Точнее… уже день. Но для тиебя утро. «Когда он научился разговаривать почти правильно?» — пронеслось в голове. — Что я здесь делаю? — вот это уже слетело с губ. — Тебя привёл друг. Друг… Наруто едва ли не подскочил от вспышки вчерашнего дня в голове, вгрызаясь глазами во вздрогнувшего пасмурного рыжего. — Где он? Гаара вздохнул. Это ж как должна была извратиться судьба, чтобы свести этих двоих?.. — Ушёл, — спокойное. — Что?! — Но должен вернуться, — выдохнул парень, мысленно надеясь, что этого не произойдёт. Наруто смачно уронил лицо в свои подставленные ладони, выпуская пар от мгновенно вскипевшего нутра. Как же стыдно. Когда же это всё закончится… — Может, мние хотя бы ты расскажешь, что случилось? — Гаара был как всегда хладнокровен, но искорка слабого волнения всё же проскальзывала в его выбелено-зелёных глазах. Обтрепленное до тряпочного состояния сердце гулко стукнуло. Что случилось? Такой простой вопрос, который в последние годы жизни пробивает брешь за брешью в рассудке, когда приходится возвращаться к ставшему, и выбивает землю из-под и без того некрепких ног. «Мы случились», — отозвалось отчуждённо и холодно в голове. Узумаки с трудом отнял пылающее лицо от холодных ладоней, щурясь от льющего из окна света. Эта квартирка совсем не изменилась. Всё тот же мрачноватый пустой сервант, та же скромненькая люстра на потолке, поигрывающая резными стёклышками на свету, тот же столик с лампой на нем, за которым они когда-то пили чай, тот же диван, оказавшийся раскладным. То же одиночество… Немного другое, не такое злобное и выталкивающее. Тоскливое и тихое. Гаара отстранённо наблюдал за пустым странствием взгляда по гостиной, неизменно стоя в проходе. Ему не хотелось рассуждать на тему, что убийцы должны поплатиться за свои поступки, солдат всё прекрасно знал без него. И было странно, что такой чистый, светлый человек сумел вляпаться в такое дерьмо. В какое конкретно — парень не знал, но оно отчего-то уже пованивало. — Я решил не забирать выбор, — нервно улыбнулся Наруто через долгие минуты, найдясь со словами.

***

Полночь била в окно подгоняемым ветром снегом. Саске не вернулся.

«Взлетают вороны, кружатся над пепелищем. Такой ценой досталась мне эта мудрость?! И видимо, чтоб стать светлее и чище, Нам нужно пройти по горящим углям. Упавшие в воду мосты однажды Исполнят неосуществимое. Под пеплом опять прорастают цветы… И Солнце встаёт над руинами…»