Что в имени твоем

Он знал, что он «эльфячье отродье», знал, что живет у охотника, которого зовут Оррош, но у самого имени не было. Нет имени — значит, ты ничто, потому никто и не окликнет, никто не обратится к тебе. Как такое получилось, он не знал. Это было и принималось как данность, как незыблемая основа бытия. Как необходимость поддерживать огонь в очаге, носить воду, искать в лесу пряные коренья и вовремя кидать их в горшок, чтобы мясо получалось вкусным и мягким. Резкую, грубоватую речь, звучащую вокруг, он понимал, но не говорил. Не с кем. Иногда он замирал в тени шатра и смотрел, как живет стойбище: вот Айша дает подзатыльник сыну за рассыпанную на пороге золу, и неуклюжий увалень быстро-быстро работает метелкой, убирая беспорядок, и оглядывается, чтобы позора не увидали приятели. Вот старуха-соседка тянет упирающуюся козу — бестолковое животное не хочет, чтобы ее доили, и жалобно блеет. Можно проскользнуть к старухиному шатру, встать так, чтобы она увидела, и тогда, может быть, ему будет позволено надоить молока в жестяной подойник… И если молока будет много, то старая Сум нальет кружку и ему и будет еще долго что-то невнятно бормотать и качать головой. Милость охотника была велика. Он понимал. Знал, что в любой день жизнь может закончиться в котле — соседки трепали языком, слышал. Да и сам Оррош часто отвечал любопытным: «Пусть мясо на костях нарастет». — И не обращал внимания на подначки, что, мол, сколько лет, а все не нарастает. От ручья возвращались воины, ведя в поводу коней. Стоять дольше он не решился — тень не слишком хорошее укрытие — и нырнул под полог в шатер: пока еще светло, можно и заплату на рубаху поставить. Оррош нес домой убитого зайца, не слишком удачный выдался день. Хорошо, что их только двое, семье было бы маловато такой скудной добычи, но уходить далеко от стойбища Оррош не решался, какая уж тут охота. Старая рана не давала спокойно жить почти половину декады, а шаман был слишком занят, вот и приходилось терпеть. Дорога казалась бесконечно долгой. От тупой боли в ноге хотелось выть, но он знал: не поможет. Оррош присел на обочину и с силой растер колено, стало немного легче. До стойбища оставалось совсем немного, сюда уже с попутным ветерком долетал дымок от очагов и вкусные запахи готовящейся еды — хозяйки собирались кормить ужином домочадцев. Оррош с трудом встал, перехватил тушку зайца поудобнее. Нужно было принести домой мяса, припасов у них с мелким не водилось — готовить впрок тот не умел, хотя похлебки варил удачные: то ли подсмотрел где-то, то ли своим умом дошел, добавляя всяких трав и кореньев. Как ни странно, но Оррош порой ловил себя на том, что привык к тому, что дома его ждет молчаливый и услужливый мальчишка. Почти домашний питомец, отзывчивый на ласку. И Оррош порой забывался, позволял себе погладить его по голове. Мелкий тогда замирал, потом подавался вперед, стремясь продлить мгновение. Потом Оррош приходил в себя, отдергивал руку и отворачивался, чтобы не видеть в зеленых глазах разочарование. Не стоит давать ложных надежд, не стоит… Он относился к мелкому как к домашней зверушке. Заботился. Кормил. Одевал. Сердобольные соседки давали какие-то вещи, те, что оставались от подросших детей. Перешивать их у Орроша не хватало терпения, и на тощем тельце прихваченные кожаными шнурками штаны смотрелись забавно, словно тот напялил на себя мешки. Но никто не смеялся, как смеяться над тем, кого как бы нет? Нет имени, значит, не существуешь. В существовании в одном шатре с мелким были свои резоны. Оррош усмехнулся и встал. Молодки не теряли надежду привлечь внимание охотника, справедливо считая, что он будет хорошим отцом детям. Только вот они были Оррошу без надобности — тоска по безвременно ушедшей к духам Шие словно заморозила любые желания плоти. Разве хоть одна девица на выданье могла сравниться с ней? Как всегда, когда Оррош вспоминал о Шие, у него портилось настроение. В стойбище он вошел в самом гнусном расположении духа, и даже сунувшийся было к нему Ырсик с просьбой от вождя внести свою часть десятины был послан к духам. — А я тут при чем? — надулся тот. — Вот сам это вождю и скажи! — И скажу, — процедил Оррош, — все равно отдавать сейчас нечем. — Заяц же есть! — Вот хвост и отдам, — рявкнул Оррош на оторопевшего Ырсика. — Как раз десятая часть добычи и будет! — Ты это, думай, чего говоришь! Я вождю все передам! — Уйди уже с дороги, передаватель. Дай до дома дойти, — Оррош, прихрамывая, обошел так и не сдвинувшегося с места Ырсика и, наконец, доковылял до шатра, где можно было упасть на мягкие шкуры и где мелкое эльфячье отродье будет старательно ухаживать за усталым охотником. Внутри пахло свежей полынью. Оррош одобрительно кивнул: правильно, хорошая трава, помогает держать дом в чистоте. Мелкий робко улыбнулся, потрогал длинное заячье ухо и вопросительно уставился на Орроша. Тот кинул тушку к порогу и подумал, что отдохнуть не удастся, придется самому снимать шкуру и разделывать мясо. По немощи своей мелкий не справится. Он робко выглянул наружу, не зная, как поступить: то ли пойти стоять рядом, пока Оррош рубит на старой колоде зайца на части, то ли погреть воды — вдруг он захочет ягодного отвара? — Эй, мелочь, отнеси старой Сум мяса и давай сюда посудину! Проблема решилась сама собой, и он выскочил наружу, едва не забыв прихватить тщательно отдраенный котел. Оррош, наконец, устало опустился на шкуры. Нога, вместо того, чтобы успокоиться, разнылась сильнее. Травок бы каких заварить, но кто его знает, каких? Он с усилием тер больное место, скорее убеждая себя, что становится легче, чем на самом деле испытывая облегчение. Вернулся мелкий, встряхнул светлыми патлами — надо бы ему хоть шнурок какой сплести — и стал возиться у очага. Повесил котелок с мясом на треногу, налил воды и разжег огонь. Оррош прикрыл глаза, похлебка будет вариться долго, можно и подремать. Он старался делать все как можно тише, боясь разбудить спящего, но как назло то черпак выскользнет из рук, то зашипит на углях вылезшая из котелка пена. Оррош ворочался, поглядывал из-под ресниц неодобрительно, от этого он становился еще более неловким и чуть не плакал, досадуя на свою неуклюжесть. И когда чуть не подпалил край рубахи, просто забился в угол, решив, что хуже уже не будет, что похлебка и так дойдет, и не заметил, как заснул. По шатру плыл вкусный мясной дух. Оррош рывком сел. Мелкий свернулся калачиком на своей подстилке и беззастенчиво дрых, а похлебка, похоже, превратилась в жаркое. — Бестолочь, — буркнул Оррош и, охнув, встал. Мелкий от его голоса вскочил, заозирался и втянул голову в плечи, поняв, что натворил. — Бестолочь, — повторил Оррош, сняв котелок с огня, — а если бы мясо сгорело? Выпороть бы тебя, да прибить боюсь. Оррош вздохнул. Поделил жаркое на три части, меньшую протянул эльфийскому отродью: — Ешь! — и сам стал жевать чуть жестковатое мясо. — Ешь, не выделывайся, — повторил он, глядя на ужимки мелкого. — Завтра пойду на охоту. Далеко. Дня два меня не будет, не пугайся. Еды тебе должно хватить. Главное, шатер не спали, а то зимовать под елкой будем. Мне-то ничего, а вот тебе там не понравится, — попытался пошутить он. Мелкий не понял, затрясся, чуть не выронил миску из рук. — Бестолочь, вот на что ты мне сдался? — вздохнул Оррош и прикрикнул: — Ешь! Мелкий с самым несчастным видом стал запихивать в себя куски и глотал, почти не жуя, глядя в никуда огромными немигающими глазами.