Что в имени твоем

Ночь прошла для Орроша отвратительно. Нога, раздери ее собаки, не давала покоя. Повернуться так, чтобы боль унялась, никак не выходило, а потому и спал он урывками. Воин должен уметь терпеть боль, даже такой, как он — давно не бравший меча в руки, но кто сказал, что от нее можно отмахнуться? В походах, даже раненый, он однозначно спал лучше — усталость была лучшим сонным зельем. Сейчас же кроме ноги мучали и мысли. По хорошему бы идти никуда не стоило. Его кобылка была тяжелая и готовилась вот-вот ожеребиться, потому и приходилось охотиться поблизости, а какая тут охота? Слезы одни. Оррош не представлял, как пойдет к Волчьей пади на своих двоих и как потом притащит на себе тушу кабана или косули. Одно дело прицепить волокушу к лошади, а другое — впрячься самому. Нога еще проклятая, как не вовремя! Он повернулся на бок, подложил руку под голову и стал смотреть, как подергиваются пеплом угли в очаге. Это занятие всегда вгоняло его в печаль. Напоминало о том, что старательно гнал от себя прочь. О недолгом счастье, которое закончилось, едва успев начаться. — Шия, девочка моя, — прошептал он едва слышно, а память тут же отозвалась видением: красивая орчанка достает из углей запеченную в глине рыбу. — Шия… Оррош прикрыл глаза. Меньше года семейной жизни отмерили им духи. Он никогда не забудет яркую кровь на снегу, рваные раны на знакомом до последней родинки теле. И рассыпанные по припорошенной снегом земле гроздья рябины. Самый счастливый день в его жизни превратился в кошмар — только утром счастливая Шия огорошила его новостью, что он станет отцом, а едва минул полдень, ее уже не стало. Волки… На своей подстилке крутился мелкий, ему тоже не спалось. Оррош хотел было прикрикнуть, чтобы лежал смирно — и без него тошно, но в последний момент раздумал: толку-то воздух сотрясать. Затаится и будет скорбно вздыхать. На рассвете встали оба. Оррош сложил в мешок все, что могло понадобиться вдали от дома, и вышел в утренний туман. Мелкий выскользнул следом и долго стоял, держась за полог — Оррош затылком чувствовал устремленный на него взгляд. — Бестолочь, — пробормотал Оррош, давя в себе желание обернуться — плохая примета — и не выдержал, повернул голову ровно настолько, чтобы успеть увидеть скорбно застывшую у входа маленькую фигурку в непомерно большой одежде. — Бестолочь! — Оррош сердито тряхнул головой и зашагал быстрее. Злость помогла забыть о больной ноге и отвлекла от невеселых раздумий. Он провожал глазами высокую крепкую фигуру охотника, не замечая, что судорожно цепляется за шкуру, которая прикрывала вход. Прохладный осенний воздух прогонял сонливость, а восходящее солнце искрилось в тронутой инеем траве. С каждым вдохом становилось все неуютнее, стыли ноги, мерзли руки — он вообще остро чувствовал холод и отчаянно ненавидел зиму. Выпускать остатки тепла из шатра не стоило, он юркнул обратно, положил на угли пару поленьев, разжег огонь. Язычки пламени весело побежали по сухому дереву, даря обманчивое ощущение обыденности. На душе было неспокойно. Причину своего состояния он не понимал: Оррош столько раз уходил на охоту с ночевкой, порой уезжал в город на ярмарку и не возвращался по нескольку дней, просто уходил в ночное — лошадей пасли по очереди, и никогда расставание не было таким болезненным. Он сел на свою потрепанную волчью шкуру. Подумал — и перебрался на постель Орроша. Нехорошо, конечно, но прямо ему этого не запрещали, а почти новая медвежья шкура была не в пример мягче и теплее. Если еще укрыться чем-нибудь сверху… Он встряхнул свою подстилку и накинул на себя сверху. Стало намного уютнее и, пожалуй, спокойнее. Он удовлетворенно вздохнул и свернулся калачиком: можно еще немного подремать, сегодня никого не будет волновать его безделье или пара лишних часов сна. Лес просыпался под лучами яркого осеннего солнца. Оррош шагал по дороге, стараясь не припадать на ногу. Боль уже стала почти привычной, икра заметно распухла, и отек спускался ниже, стремясь захватить лодыжку. Он старался не загадывать, что будет дальше. Пока нужно было думать о том, как быстрее дойти до нужного места, и надеяться, что его никто не опередил. Или не распугал всю дичь. Если все получится, то он рассчитается с племенем и сможет половину зимы заботиться только о себе и о мелком, который ел, как птичка. Оррош усмехнулся сравнению — и правда похож ведь, тощий, остроносый, всегда настороженно косящийся на окружающих… Зяблик, иволга, жаворонок? И Оррош еще чуть не тысячу шагов думал на кого именно похож эльфенок. Глупость несусветная, но дорогу эти размышления скрасили. Волчья падь встретила неприветливо. Начавшийся дождь испортил настроение и размыл следы. Оррош не любил осень за непредсказуемую погоду, за холод и слякоть, за почти нестерпимое буйство красок, за которым сложно разглядеть добычу. То ли дело зима! За спиной внезапно хрустнула ветка. Оррош резко развернулся: за спиной оказался огромный медведь, решивший, что случайно забредший в его владения орк будет отличной добычей. Оррош потянулся за ножом. Раздумывать было некогда — какая разница, откуда взялся этот зверь, медведь ли это или медведица, значение имело только то, что он нападает. Бояться Оррош не боялся — не видел смысла в страхе за свою жизнь. Когда нужно действовать, страх делу не помощник, всегда лучше не оглядываться на чувства. Медведь заревел и кинулся на Орроша, тот отпрыгнул, собираясь нанести удар в шею, но нога в последний момент подвела, пронзив тело острой болью от низа икры до самой поясницы. Драгоценные секунды были потеряны… Он очнулся на залитой кровью поляне рядом с поверженным врагом. Он не помнил, как смог вывернуться из-под тяжелого медвежьего тела и пустить в ход нож. Судя по оставшимся ранам, далось это непросто, но сама битва в памяти не сохранилась. Голова кружилась от противной слабости, от густого запаха крови мутило, хотя, возможно причина была в ином. Зверь лежал рядом, источая смрад — бок у него был покрыт какими-то скверного вида ранами. «Бился калека с калекой», — подумал Оррош и попытался встать. Голова закружилась еще сильнее, поляна пустилась в дикий пляс, и он снова упал, пытаясь не провалиться в черное небытие. Отдышавшись, Оррош попытался, как мог, перевязать раны. Оставаться в Волчьей пади опасно, не зря она носит такое имя. Ждать помощь неоткуда — никто и не знал, куда он отправился на охоту. Скорее если и будут искать, то в другой стороне, памятуя лютую нелюбовь его к волкам. Да и не хотел Оррош такого позора. Нужно идти самому. Не получится идти — ползти. Смерть от лап зверя в лесу — истинный позор для охотника. Лучше уж встретиться с духами в родном племени, на своей постели, в окружении… да хоть бы того же мелкого. И шаман будет рядом, поможет встретиться с предками, с Шией, не даст заплутать в пути. Он поднялся. Постоял, шатаясь. С трудом сообразил, в какую сторону нужно идти. До заката оставалось несколько часов, их стоит потратить на то, чтобы выбраться из проклятой пади. Старая Сум заглянул в шатер, подслеповато прищурившись, но заходить не стала. — Ну что там? — нетерпеливо спросила старуха Ойца. — Нету его, — буркнула Сум. — Декада прошла. — А то я считать дни не умею! — Сум уперла руки в бока. — И что теперь делать? — Откуда мне знать, что тебе делать. Мне козу пасти надо, пока еще хоть немного травы есть, да клубни просушить. — Ой, что ж ты за баба такая, — всплеснула руками Ойца. — Тут охотник пропал, а она! — Пойди вождю расскажи, посоветуй, что ему делать надо. А у меня коза не доена! Он, зарывшись в шкуры, следил за перепалкой. Две старухи, как всегда, грызлись и не могли прийти к общему мнению. Он не любил Ойцу. Оррош ее тоже не жаловал, да и в племени мало кто относился к вздорной старухе с симпатией и принимал во внимание ее слова. Слишком уж любила почесать языком, слишком уж кичилась своим мнением и не желала принимать во внимание ничье другое. Он закрыл глаза, что толку слушать чужие разговоры, все равно ничего нового не скажут: Орроша нет, и когда вернется, только духи ведают. Заяц, которого оставили ему на пропитание, давно закончился, пусть даже и удалось растянуть мясо почти на половину декады. Но в последние два дня голод стал особенно сильным. Не помогала ни теплая вода, ни найденные за околицей корешки — есть хотелось отчаянно. За тонкими стенами шатра послышалась ругань, затем тяжелые шаги — Ойца убралась восвояси. Он прикрыл глаза: наверное, если попытаться еще поспать, то время не будет тянуться так бесконечно долго. Может быть, потом и Оррош придет. Думать, что с ним случилось непоправимое, отчаянно не хотелось. По глазам снова резанул яркий свет. Он с надеждой посмотрел на вход — вдруг?! — но там оказалась всего лишь старая Сум. — Коза не доена, — неприветливо сказала она, ни к кому не обращаясь, — а у меня руки сводит. Он радостно выпутался из шкур: больные руки старухи были настоящим благословением судьбы, как и парное молоко, которым она наверняка расплатится с помощником.