Что в имени твоем

Оррош не знал, сколько дней прошло с того времени, как его подрал медведь. В голове мутилось, телом владела отвратительная слабость, не дававшая порой даже встать. Тогда он полз. Цеплялся за подмерзшую землю, за жухлую траву и чудовищным усилием кидал свое тело вперед. На шаг, на два… На сколько позволяла проклятая слабость. Он где-то наполнял флягу, но ни за какие сокровища не смог бы вспомнить, где и как это было. Иногда хотелось просто лечь и никуда больше не двигаться. Подгрести под себя побольше палой листвы, подложить под голову удобную корягу и закрыть глаза, может быть, навсегда. Единственным, что не давало ему сдаться, была мысль о волках. Оррошу не хотелось стать их добычей. Тогда он напряженно прислушивался, не доносится ли издалека волчий вой, напрягал до боли глаза, вглядываясь в окрестности и, выдохнув с облегчением, продолжал нелегкий путь домой. Рана на боку сначала просто ныла, теперь же горела, словно ее жгло огнем. Думать о том, что это плохой признак, он не мог. Успокаивал себя тем, что вот если бы дергало, тогда конец был бы совсем близок. Плохо, что самому дотянуться до раны и хотя бы промыть, не говоря уже о том, чтобы приложить целебных листьев, не получалось. Кое-как перетянул исподней рубахой, и то радость. В шатре было почти совсем темно. Угли в очаге подернулись пеплом, но ему не спалось. И не голод был тому причиной — есть как раз не хотелось совсем, спасибо Сум и ее козе. Сегодня он слышал, как воины обсуждали Орроша, и испугался: если тот не появится еще три дня, то… Что будет тогда, он не успел услышать — заметили. Пришлось удирать в шатер, прятаться. И теперь неизвестность пугала. Ах, если бы Оррош вернулся! Он был привычен и понятен, а что будет без него, страшно представить. Ясно же, что возиться с эльфячьим отродьем никто не пожелает. И тогда… в суп. Он прикрыл глаза и обратился с отчаянной мольбой к духам: «Пожалуйста, пожалуйста, пусть он вернется!». Не очень, впрочем, веря в успех — духи редко снисходили до простых смертных без ритуалов и жертвенных приношений. Не имея ничего, что можно было бы отдать духам, он тихо плакал и просил, чтобы охотник вернулся. Беспокойную дрему прервал какой-то шум у входа. Он вскочил, испуганно заморгав, но в непроглядной тьме разобрать, что происходит, оказалось невозможно. Где-то глухо гавкнула собака и замолчала. Он обратился в слух, но слышал только свое частое дыхание, за которым с трудом различил неясный шорох. Собака снова подала голос, лая скорее от скуки — ее товарки молчали, не видя причин шуметь. Он нащупал огниво и непослушными пальцами запалил фитилек. Робкое пламя немного рассеяло тьму, дав возможность разглядеть лежащее тело. — Оррош, — прошептал он и зажал себе рот рукой — как бы охотник не услышал неподобающее обращение — и поспешил развести огонь в очаге. Теперь, при свете, стало еще страшнее. Оррош то ли без сил заснул на пороге, так и не сумев вползти внутрь, то ли лишился чувств. Подойдя ближе и даже потеребив охотника за плечо, он понял, что своими силами сделать ничего не сможет. Даже затащить на лежанку. Поспешно поправив шкуры, он выбежал на улицу — нужно было позвать на помощь. Будить шамана не пришлось, тот не спал и правильно понял отчаянное махание руками — пойдем, мол. — Оррош вернулся? Совсем плохо дело? Он закивал, чуть не плача от радости, что его поняли. — Погоди чуток, соберу, что надо. Он присел на корточки, готовый в любой миг сорваться и бежать к своему шатру. Шаман долго не задержался. Вышел, прижимая объемный мешок к груди. — Идем, посмотрим, что стряслось с твоим… Шаман оказался совсем не страшным. Неслышно идя в шаге от широкой шаманской спины, он чувствовал терпкий запах трав, исходивший от мешка. Этот запах давал надежду на то, что все будет хорошо. — Посвети-ка, — велел шаман, увидев лежащее поперек порога тело. Он проскользнул внутрь, отведя и закрепив сбоку полог, чтобы не мешал. Раздул пламя в очаге, подкинул сразу три полена и на всякий случай повесил на крюк котелок с водой — из трав, возможно, придется делать отвар. Шаман одобрительно хмыкнул и перетащил Орроша на шкуру возле огня. — Хорошо ему досталось, — буркнул он, покачал головой и принялся срезать остатки одежды, открывая взору ужасные раны. Шаман возился до позднего утра. — Я сделал все, что мог. Теперь все зависит от самого Орроша и благоволения духов. Понял, мелкий? Он закивал, чего ж не понять? Покосился на котелок, который остывал в углу, полный распаренной травы, на второй котелок с отваром сушеных грибов и ягод: траву, как остынет, приложить к боку и перемотать тряпицей, настойку давать, если раненый будет стонать и метаться. — Я передам вождю, что Оррош вернулся. Пусть выделит вдовью долю. Шаман ушел. Он сел возле очага и задумался: почему все-таки часть добычи, которая шла на помощь немощным и больным, называлась «вдовьей долей»? Оррош застонал и попытался вскочить, но сил не хватило, и он, как подкошенный, рухнул обратно, едва не задев головой котелок. Пришлось отставлять остывающую траву еще дальше и поить отваром. Оррош немного затих, но метаться не перестал. Наверное, половины стакана настойки оказалось мало, но рисковать и давать больше было страшно. Лучше выждать и посмотреть, что будет дальше. Снаружи послышались тяжелые шаги. Полог колыхнулся под напором короба с мясом — никакие пряные листья не могли перебить острый запах недавно убитой дичи. Он встал, повел плечами, отгоняя внезапный приступ сонливости, и принялся хлопотать по хозяйству: принес воды, поставил варить бульон, вымел за порог скопившийся сор. Привычные дела помогали не думать о том, что будет дальше. Орроша то мучила нестерпимая жажда, то накатывала ужасная тошнота, когда, казалось, желудок вот-вот вывернется наружу. Временами он осознавал, что лежит в шатре, видел знакомые стены, мелкого, который суетился рядом, и испытывал что-то вроде облегчения: дошел. Сознание вроде бы прояснялось, но вместе с ним возвращалась боль. Бок горел, ногу дергало, и тогда спасением становилось горькое питье, которое неизменно подносил ему мелкий в ответ даже на тихий стон. Стены вокруг тут же начинали кружиться в диком хороводе, огонь в очаге вспыхивал нестерпимо ярко, будто в него щедро плеснули масла, а лицо мелкого странно колыхалось, превращаясь в неясное светлое пятно… Каждый хриплый вздох Орроша отдавался музыкой в его ушах. Жив! Он разрывался между тем, чтобы неотлучно сидеть при своем охотнике, и тем, чтобы принести воды, набрать дров, собрать нужные травки. Шаман больше не заглядывал — понятное дело, нужды племени требовали много времени и сил. Но и без его присутствия он вполне справлялся. Необходимые травы находились легко — луговка, леснянка, придорожка, все они попадались на каждом шагу. Разве что леснянка предпочитала расти у самой воды. Сделать правильный отвар получилось, правда, не сразу. Он долго нюхал свое первое варево, морщил нос и, в конце концов, вылил, сочтя отравой. С третьего раза вышло уже удачнее. Еще он запомнил запах трав, сожженных шаманом на углях. Зачем это было надо, не разобрался, но повторял раз за разом, умыкнув из запасов шамана мешочек с толченой в мелкую пыль травой. Запах ему нравился, хотелось самому сделать нужную смесь, но поблизости не нашлось нужных листьев и трав. Наверное, осенью они не росли. Мяса приносили мало. Приходилось самому выкручиваться — охотиться в заводи на уток, настолько наглых и ленивых, что это не составляло особого труда. Приличные охотники брезговали такой добычей, а ему было в самый раз. Ловить рыбу, что было гораздо труднее, как и искать съедобные корешки. Старая Сум иногда давала немного молока в обмен на помощь или половину утки, но коза уже почти не доилась… Изредка в шатер заглядывал кто-нибудь из племени. Стоял рядом с Оррошем, цокал языком, качал головой и уходил до следующего раза, убедившись, что раненый охотник жив. Пару раз заходили девицы на выданье, но надолго не задержались — уделили внимание, честь им и хвала, а ухаживать за чужим мужчиной приличным девушкам не положено. Оррош пришел в себя внезапно, будто в прорубь зимой нырнул — все тело свело судорогой и мгновенно отпустило, прояснив сознание. Рядом кто-то усиленно сопел, а по ноге щекотно текло что-то теплое. Оррош попытался сесть. Мелкий отпрыгнул, как ошпаренный, прижал руки к лицу и разразился слезами. — Что ты? — едва ворочая языком, спросил Оррош. Вместо ответа мелкий бросился ему на грудь, сотрясаясь в рыданиях и тоненько подвывая. Оррош растерянно гладил его по худой спине и повторял: — Ну что ты, что… Полно… Перестань. Успокоившись, мелкий принялся кормить его обедом. Оррош пытался протестовать: что за дела — как первогодка с ложки кормить, — но посмотрев в несчастные глаза мелкого, сдался и покорно открывал рот, неспешно жуя мелко покрошенное пряное мясо. — Вкусно, — сказал Оррош и добавил чуть погодя: — Молодец. Попить бы теперь. Мелкий расцвел, закивал и, схватив котелок, убежал. За водой, наверное. — Как ты тут? — в шатер заглянула Сум. — Живой. — Да уж вижу, что не мертвый. Не зря, значит, старался твой-то. Оррош промолчал. И без ненужных слов было ясно, что если бы не мелкий, то вряд ли бы удалось задержаться на этом свете. — Обувку ему справь на зиму, а то старая-то развалилась. Застудится еще, хлипкий он. Одно слово — эльф. Оррош поморщился. Пусть старуха была во всем права, но поучать мужчину как сопливого юнца все же не стоило. Только возвращение мелкого удержало его от ругани с Сум. Почему-то в его присутствии не хотелось ни с кем выяснять отношения. В конце концов, старуха помнила его самого еще ребенком, может быть, поэтому и позволяла себе вольности. Или это просто старость и осознание того, что духи вот-вот позовут к себе? Зима уже полностью вступила в свои права, когда Оррош окончательно поправился. Мелкий радовался снегу и бегал за водой в новых сапожках, которые сшил ему его охотник, и выглядел полностью довольным судьбой. Оррош поймал себя на том, что тоже получает удовольствие и от выпавшего снега, и от яркого солнца. Даже вчерашняя метель не вызвала привычного глухого раздражения. Он вдруг понял, что ощущает давно позабытый вкус к жизни. Впервые за много лет со смерти Шии ему хотелось просто жить. Оррош вышел из шатра, жмурясь от яркого солнца. Постоял, чуть покачиваясь — все же долгое время, проведенное без свежего воздуха, сказывалось, — а потом неспешно пошел к центру стойбища. — Что случилось? Оррош, ты что? Он стоял и смотрел, как прибывает толпа, и продолжал мерно лупить по огромному щиту, прибитому к столбу в самом сердце селения. Даже мелкий прибежал и остановился чуть поодаль, прикусив зубами палец. Волновался. Не знал, чего ожидать. Оррош отбросил дубинку, которой бил по бронзовой поверхности, созывая племя на сход. Поманил мелкого пальцем, тот маленькими шажками, нехотя, подошел. Встал рядом. — Соплеменники! — громко начал Оррош, подхватив мелкого под мышки и сажая себе на шею. — Сим признаю этого отрока сыном и нарекаю имя ему Рройш!