Вопреки

Билл в полнейшей темноте брел по полю, натыкаясь то на чьи-то руки-ноги, то спотыкаясь о бревна, а то и вовсе сначала щупал ногой почву впереди, боясь оступиться и свалиться в траншею с дерьмом или провалиться в чью-нибудь нору. Сейчас люди были похожи на опарышей, копошащихся в банке с рыхлой землей — такие же грязные, вонючие и отвратительные. Его трясло от пережитого, ноги по-прежнему подкашивались, а в руках он судорожно сжимал бутылку молока, три яйца и два больших куска мяса и хлеба — это всё, что ему удалось урвать у двух сильных и очень голодных мужиков, которые сначала даже не позволили ему приблизиться к столу. Но он не для того прошел через ад, чтобы вернуться обратно с пустыми руками! Еды было мало. Мужчины сцепились, начался ужасный мордобой за обладание провизией. Билл под шумок хапнул, что лежало с краю, и вылетел в прихожую, где натолкнулся на заместителя коменданта. Та ухмыльнулась, погладила его по щеке и протянула пузырек с таблетками. Билл, отчего-то принявшись раскланиваться, тут же спрятал лекарство в карман. Женщина жестом велела ему убираться. Последнее, что он слышал, — два выстрела. Если бы с ним не было конвоира, Билл бы припустился бежать — эта женщина нагоняла на него животный страх. Он чувствовал себя загнанным в угол малюсеньким мышонком, перед которым возникла огромная сильная кобра. И эта кобра планировала его съесть. Кое-как справившись с непослушными ногами, он проглотил колючий комок страха, засунул трофей за пазуху, тщательно застегнулся и постарался распределить еду вдоль тела так, чтобы со стороны было не заметно. Идти с таким богатым провиантом мимо людей, питающихся червями и корнями растений многие недели, — смерти подобно. Но он шел, шел, обхватив тело руками. И ему было безумно страшно и казалось, что все вокруг видят и знают, что он несет много еды, что это написано в его счастливых, сытых глазах, а от жира до сих пор блестит подбородок. И он вытирал его. Вытирал уже много раз грязным рукавом, лишь бы не блестел и не выдавал. Нельзя. Это — еда для брата. И никто не сможет забрать ее. Он заблудился. Вроде бы и квадрат их не такой большой, чтобы заблудиться, но в темноте вообще ничего не видно. Он слеп, как новорожденный щенок. Билл покрутил головой в тщетной попытке разглядеть хоть что-то, а потом жалобно крикнул: — Том! — И ноги опять стали ватными в коленях, а руки сильнее сжали тело, раздавливая тонкую коричневую скорлупу. — Билл! — тут же отозвался хриплый голос брата откуда-то сзади. Он резко развернулся и, не разбирая дороги, побежал на звук. Там Том. С Томом он в безопасности. Десять шагов. Очень скользко. Ноги разъезжаются. Пятнадцать. Такое ощущение, что поле перекопали гигантские кроты. Двадцать. Кто-то обматюкал. На кого-то наступил. Том. Где ты, Том? Нога поехала по наклонной. Билл вскрикнул и свалился в яму. В голове ярким огнем горит — еда для брата, надо сберечь еду для брата! Крепкие руки подхватили. Не дали упасть безвольным кулем. — Я убью тебя! — тряс его Том за плечи. — Убью, гад! Слышишь? Собственными руками убью! Как ты смел? Урод! Тварь! Сволочь! Как ты смел! Билл блаженно улыбался, рассматривая родное чумазое лицо. И хотелось кричать и хвастаться, что теперь с Томом все будет хорошо, что он вылечится, поест, напьется, и они будут спать счастливые и сытые. Тело стало легким и окуталось каким-то воздушным дурманом. — Идиот, — буркнул Том и крепко его обнял. Тут же почувствовал, что-то неладное. Заглянул в глаза. Билл кивнул и приложил палец к его губам. — Ты пьяный что ли? — потянул брат сопливым носом около его губ, но все равно ничего не унюхал. — Тихо. Яков где? — спросил шепотом, прижав губы к его уху. — Не знаю. Я не видел его с вечера. Я тебя искал. Пришел, а он куда-то делся. — Том опустился на кочку, служащую им низким стулом, и обхватил голову руками. — Я очень устал, пойдем спать, — нарочито громко зевнул Билл и потянул его за собой. — Где ты был? — даже не подумал подниматься Том. — Завтра. А сейчас пошли спать. Холодно уже. — Билл? — строго зыркнул на него брат. Билл зло поджал губы и недовольным взглядом указал Тому на лаз. Потом опять расплылся в глупейшей улыбке. Том вздохнул. И… подчинился. Внутри было холодно и влажно. Они спали на каких-то старых шмотках, пришедших в полную негодность. Подстилка была грязной и отвратительно воняла, не пойми чем. Но это единственное, что отделяло их от холодной земли. Том сел по-турецки, касаясь макушкой низкого свода, и нащупал руку брата. — Где ты был? — спросил тихо. Билл отнял руку и зашуршал одеждой. Потом пошарил в темноте, наткнулся на руку брата и вложил в ладонь раздавленное вареное яйцо. Ах, как жаль, что сейчас он не видит его счастливых глаз! — Что это? — не веря собственным ощущениям, спросил Том дрожащим голосом, осторожно пробуя это кончиком языка, чувствуя, как рот тут же наполнился слюной. Билл опять счастливо улыбнулся. Ткнулся лбом в его плечо, обхватив шею рукой, словно поручень в трамвае. А потом неожиданно разом вспомнил все пережитое в этот вечер. И разревелся. — Билл? — попытался оторвать его от себя Том. — Билл, эй, маленький, что с тобой? Билли? Мышонок, что с тобой? Билл оттолкнул Тома так, что тот завалился на спину. Надо вытащить все, что принес, освободиться от этого, от жуткого страха, который сковывает до сих пор, от отвращения, от которого выворачивает наизнанку, от позора и унижения, которому его подвергли. «Что она тебе пообещала, мальчик?» — толстый дядька в дурацком платье добродушно улыбался. Билла трясло от страха так, что было слышно, как стучат зубы. «Е… е… у… и ле… е… ква…а… рства для брата», — заикаясь выдавил он. «А мне свободу», — подмигнул славный мужик. А потом он заметил странное бордовое пятно, вытекающее из-за кресла, и… отекшие неестественно изогнутые ноги… Смерть — в некотором роде тоже свобода. Он вываливал все брату на колени, рыдая взахлёб. Яйца, мясо, хлеб, бутылку с молоком. За все это три человека заплатили своими жизнями. Он должен был стать четвертым. Почему она не убила его? Ведь тех застрелила без сожаления! — У них полно еды, Том. Понимаешь? Полно еды! Она везде. Они выкидывают ее. В мисках их собак — куски мяса и комки каши, — возбужденно шептал он, размахивая руками. — Их кошки жрут сливки. Помнишь, как у бабушки в Лейпциге? Жирные такие. Которые ложкой накладываются, помнишь? Как масло такие? У них жирные кошки, Том! У них такие жирные кошки. Я пока там стоял, видел, как солдаты выкидывали еду, Том. Я хотел подбежать и собрать ее всю, отнести сюда, людям. А потом они дали мне корзину с хлебом и молоком. Говорят: «Иди, будешь, как в театре». Они играют едой, Том! Ты тут умираешь, а у меня в руках корзина с едой и я не могу тебя накормить и не могу сам съесть ни одного куска. Сказала, что, если только я дотронусь до еды, она меня расстреляет. Я держу корзину с едой. Хлеб пахнет. Ты не понимаешь, как пахнет хлеб. Он пахнет так, что сносит голову. Он пахнет и говорит: «Ну же, чего ты ждешь, ешь, ешь, ешь, ешь!» И молоко, Том! Молоко пахло и говорило: «Пей меня, пей меня, пей меня!» Оно пахло сквозь стекло! Пей! Пей! Пей! Пей! Том! Том! Том! Звонкая пощечина привела его в чувства. Билл затряс головой, словно старый больной пес. Устало пробормотал: — Ты ешь. Это она разрешила мне тебе отнести. Это все твое, Том. — Во что ты влез, Билл? — спокойно спросил брат, одной рукой придерживая еду, а другой проводя по отросшим волосам. — Мы играли в театр, — бесцветным голосом прошелестел парень. — Какой еще театр? — Сказка… Красная Шапочка… Сначала она убила Бабушку. Потом Серого Волка. — Убила? — Так в сказке, она сказала. — Что она тебе сделала? — голос звенел в темноте гневом и жаждой мести. — Я не знаю… — выдохнул Билл едва слышно. — В смысле? — рычал Том. Билл молчал. И по нервному и неровному сопению Тому стало понятно, что он не может говорить. Том протяжно и раздраженно вздохнул. — Она тебя била? — Нет. — Она тебя обзывала как-то, унижала? — Нет… — Она… — Том покраснел и запнулся. Билл не ответил. Том подождал несколько секунд, потом бессильно зарычал сквозь стиснутые в злобе зубы, сжимая кулаки. — Она приставила мне пистолет к заднице и сказала, что если Волк… — Билл громко всхлипнул и тихо заплакал. Том обнял его. Они сидели, вцепившись друг в друга, очень долго. В полнейшей тишине, не двигаясь. Они дышали в унисон, а сердца отбивали один ритм. Потом Билл нашел в себе силы оторваться от дрожащего тела брата, и более спокойным голосом дорассказал: — У него ничего не получилось. Они пытались, но не смогли. И тогда она решила меня убить. Ей не дал какой-то военный. Я не видел его раньше. Он подошел ко мне. И я попросил еды для тебя и лекарств. У меня все время в голове эта мысль была — надо достать лекарства и еду, иначе ты умрешь. Надо достать лекарства и еду, иначе ты умрешь. Надо достать лекарства и еду, иначе ты умрешь, — монотонно бубнил он. Том несильно тряхнул его. Билл запнулся, а потом продолжил, как ни в чем не бывало: — Он приказал ей дать мне все это. Она дала, и я ушел. А других она убила. — Какого дьявола ты туда полез? — простонал Том. — Надо достать лекарства и… — снова монотонно затянул он, начиная раскачиваться из стороны в сторону. Том закрыл ему рот ладонью. — Мясо и хлеб нам на завтра. Держи, — он осторожно вложил в теплую ладонь полураздавленное яйцо. — Я не хочу, — вяло отнекивался Билл, а у самого желудок сводило. — Держи. И ешь. Хочешь, я тебя покормлю? — улыбнулся нежно. В кромешной темноте они кормили друг друга с рук. Скорлупа неприятно хрустела на зубах, но отказываться от съедобного никто не собирался. В несуществующем детстве Том любил только белок, а Билл ел исключительно желток, а еще было классно, когда яйца готовили всмятку. Тогда они оба разбалтывали их в скорлупках, чуть присаливали и с удовольствием ели желточно-белковую массу. Сейчас они ели и белки, и желтки, и скорлупу. Потом не удержались и съели мясо, отрывая от небольшого кусочка длинные волокна. Том для Билла, Билл для Тома. Хлеб Том волевым решением спрятал до утра. — Лекарство, — спохватился Билл. Достал пузырек, высыпал несколько таблеток на ладонь и заставил брата их выпить. Голову немного отпустило, хотя все равно она кружилась, а настроение было таким, что, не понятно, то ли разрыдаться опять с горя, то ли рассмеяться от счастья. — Обещай мне больше не приближаться к воротам, — потребовал Том, устраиваясь на подстилке в объятиях брата. Ночь им предстоит ужасная. Якова нет, а под утро становится очень холодно, не замерзнуть бы. Надо найти двух-трех человек для сна. Иначе однажды можно совсем не проснуться. — Так еда же… — пробормотал Билл, широко зевая, укутывая брата в собственной куртке. Сейчас он его греет, а потом они поменяются. Они уже так делали — застегивали вместе две куртки и лежали, как в мешке, переворачиваясь с бока на бок, когда замерзали с незащищенной стороны. — Голод я перетерплю. А вот если с тобой что-нибудь случится… Билл заулыбался, незаметно проваливаясь в сон. А вот Том так и не сомкнул глаз. Он до утра пролежал, рассматривая черноту, мучаясь от лезущих в голову кошмарных мыслей. Самое главное, чтобы брат не спятил. Он видел, как это происходит. Видел, как люди превращались в зверей, а от голода сходили с ума. Видел, как дрались и убивали друг друга. И однажды даже видел, как один пил кровь другого. Тогда еще Билл пошутил, что хотел бы в случае своей гибели помочь хоть кому-то и разрешил Тому и окружающим съесть его тело. Они смеялись всей компанией. Яков говорил, Билл настолько тощий, что от его костей откажутся даже собаки, не найдя на них мяса. А Тому было жутко. Он бы никогда не позволил съесть себя. Ну… Разве… Ну, разве только Биллу. Брат же нормальный? Это было всего лишь опьянение. Он же даже говорить толком не мог: зубы стучали, а язык заплетался. Его напоили. Лишь бы не тронули. Хотя он сказал, что пытались и не смогли. Нельзя отпускать брата никуда от себя. Нельзя ни в коем случае. Так Том его сможет защитить, а один он опять во что-нибудь вляпается. Хотя, конечно, еда и лекарства, скорее всего, спасли жизнь самому Тому, потому что чувствует он себя на редкость плохо, в груди все болит, нос давно не дышит, горло дерет. Том переждал самые холодные часы и вылез из их убежища, предварительно тщательно спрятав хлеб и оставшееся молоко. В рассветной дымке поле выглядело чем-то футуристическим. То там, то тут медленно шевелилась серо-зеленая масса, отчего казалось, что это пробудились чудовища — порождения израненной земли. Сейчас они наберут силу и сорвут оковы, сломают заборы, вернут себе свободу. А ведь для многих сегодняшняя ночь станет последней. Из их квадрата 2Б каждое утро забирали до сотни трупов. Иногда тридцать, иногда пятьдесят, а накануне их с Биллом приезда замерзло почти двести человек. Билл еще жаловался, что боится ложиться спать, потому что не уверен, что рядом лежащий с ним человек не отдаст Богу душу под утро. Том тогда его подбадривал, даже пожурил за трусость, хотя сам безумно боялся того же. К счастью, Ганс умер со стороны Якова. Они еще с трудом оторвали мужчину от трупа, крепко сжавшего его в своих объятиях. Да, вот так Яков и проснулся в объятиях окоченевшего друга. — Доброе утро, — уселся он рядом с группой только что проснувшихся мужчин, живущих недалеко от ворот. Небритые, нечесаные, помятые, они подняли на него глаза-щелочки и апатично замерли. — Твоя правда, — хрипло отозвался один из них, запахнул полы тяжелой шинели, разбухшей от влаги. — Что там у вас? — Не знаю пока. Все спят. К обеду будет ясно доброе ли у нас утро. — Сам проснулся и то хорошо, — кашлянул старик слева, взгляд в никуда. — Я за советом. Старик медленно повернул голову. Остальные так и сидели неподвижно, и было не понятно, смотрят они на него или нет. — Женщина… Она тут кто? На мгновение морщинистое лицо исказила гримаса отвращения, но старик быстро справился с эмоциями. Что-то прошамкал потрескавшимися губами. — Тебе зачем? — Она моего брата обидела. Мужчины начали усмехаться. — Живой? Или убила? — Живой. — Ну и радуйся. — Кто она? — Начальник нашего нарака, — медленно поднял старик глаза к небу. И Том увидел, что в них блестят слезы. — В нараку ссылают адских существ — нараков, которые в чем-то провинились. И вот когда их негативная карма очистится, они могут переродиться в высших мирах. Мы живем в хухува-нарака — в аду стучащих зубов. Нас мучает озноб и дикий холод… — замолчал. Том нервно сглотнул и глянул на остальных. Мужчины то ли не слышали этого непонятного бреда, то ли уже привыкли к нему. — Почему ты не спрашиваешь, когда нас отпустят? — смотрел на него старец в упор. — Когда нас отпустят? — как зачарованный повторил Том. — Тебя тогда отпустят, когда опустеет бочка зёрен кунжута, если раз в две тысячи лет брать по одному зерну. Что такое кунжут, Том тоже не знал, как не знал и каковы размеры этого самого кунжута. Но даже если они большие, все равно такая перспектива его не устраивала. — Ну, нарака, значит, нарака, — решил он не спорить. — Как мне уберечь брата от этой нараки? — Не попадайтесь ей на глаза, — ответил тот, что заговорил первым. — Дядя Пауль правильно сказал — она та, кто устроил нам этот ад. — Есть выше, — ткнул пальцем в небо старик. — Те, кто работает у них, говорят, что иногда из ее дома выносят трупы. Слышны музыка, танцы, смех, а потом во дворе появляются трупы. У них даже примета есть — если в доме веселье, то несколько человек вскоре отмучаются. Сердце пропустило удар, кольнуло так, что аж в зуб отдало. Том закусил губу. Дерьмо! Да у него брат в рубашке родился. — Доброго дня, — попрощался Том, поднимаясь, испытывая острое желание немедленно вернуться к Биллу. Тело покрылось холодным потом. Соленые капли потекли по вискам, неприятно щекоча кожу. Ноги стали ватными в коленях и чугунными в ступнях. Руки мелко затряслись. Он глубоко вдохнул и как смог быстро побежал обратно к их норе. Билла чуть не убили. Всех убили, а его нет. Почему? Задумала ли эта нарака что-то или просто вдруг решила проявить снисходительность? Господи, да он же вчера чуть без брата не остался! От этого становилось плохо и больно физически. От этого скручивало пополам. От этого хотелось громко орать и бессильно лупить по земле. Билл, его маленький братик Билли, без которого он не мыслит своего существования, чуть не погиб, спасая его, Тома, от голода и болезни. Обруч боли сдавил голову, а сердце стучало неровно и быстро. Яков забился в небольшое углубление, сжавшись в комок. Взгляд пустой и бессмысленный. Том присел на корточки и пощелкал пальцами перед носом. — Живой я, — тихо отозвался мужчина. Даже ресницы не шелохнулись. — Где был? Мы волновались. — У ворот. Там один охранник еду через забор кидал, — он как-то неприятно оскалился. Голос похож на рычание больного зверя, который почувствовал опасность. — Еду? — аж сглотнул Том. — Еду… — протянул Яков. — У моего отца свиньи были. Но мы их так не кормили. — В смысле хорошо или плохо? — прищурился Том. Яков схватил его за грудки и притянул к себе. Даже сквозь насморк Том почувствовал его отвратительное дыхание. Уперся в грудь кулаками. — Она пристрелила его. Том дернулся — Яков сжимал руки, отчего ворот стягивался и становилось трудно дышать. — А потом велела принести еды. Том почувствовал, что задыхается, и попятился. — А потом она приказала высыпать хлеб на землю, и солдаты начали пинать его к нам через колючую проволоку. И кастрюли с едой по ее приказу опрокинули на землю у ворот. Тома резко затошнило. И если бы не пережатое горло, он бы блеванул на Якова. Он с силой дернул назад, вырываясь. Закашлялся, отползая в сторону. Яков опять сжался в комок, взгляд стал пустым и тусклым. — И я ел. Ел плесневелый хлеб, измазанный в грязи, ел землю с пролитым на нее супом. Я ползал, как червь, в грязи и выбирал из нее еду, Том. И таких как я было много. Мы все жрали землю и вырывали куски еды из рук друг друга. Том почему-то обиделся. Одна его половина — разумная — твердила, что не факт, что он бы не стал есть тоже самое и драться за кусок хлеба, окажись он рядом с Яковом. Вторая — легкомысленная — если Якову удалось добыть немного еды, он бы мог и им с Биллом принести, потому что вчера ночью Том думал, что надо будет и Якову оставить хлеба и молока. Потом вторая половина обрадовалась, что раз Яков уже поел, то и делиться с ним больше не надо. А значит, им с Биллом больше достанется. Том мысленно пристыдил себя за все варианты мыслей. — Я к брату, — пискнул он и мышью юркнул в нору. Билл спал в позе эмбриона, поджав ноги. Том, чуток повозившись, забрался к нему под бок, и брат тут же вытянулся, обнял его и прижался к разгоряченному от бега и простуды телу. — Клянусь тебе, мы выберемся отсюда. Я еще не знаю как, но выберемся. Назло всем. Вопреки всяким наракам и зернам кунжута, — прошептал он в его закрытые глаза и поцеловал в кончик носа. — Вопреки всему, понял? Билл кивнул и улыбнулся. Причмокнул и поежился, закидывая на него ногу, а голову пристраивая на плече. И Том поклялся сам себе, что никому его не отдаст. Он проснулся от ощущения, что на него кто-то смотрит. Осторожно приоткрыл один глаз. И широко улыбнулся. Брат навис над ним и бережно сдувал с лица волоски. — А у тебя борода растет, — сообщил с улыбкой. Том фыркнул и попытался отвернуться, закрыв проснувшийся глаз. Билл ладонью развернул лицо обратно к себе. — Вот тут несколько волосков, — ткнул пальчиком в подбородок, — И вот тут на щеке. Выдернуть? — Свали, — беззлобно пихнул его локтем в живот. Билл засмеялся, и голова упала ему на грудь. Том потрепал волосы и зевнул. Глаза отказывались открываться. — Мне такой кошмар приснился. Я все никак не мог проснуться, — тихо произнес Билл. — М? — Как будто я оказался за забором и играл Красную Шапочку в спектакле, в котором всех убивали. — Какой мерзкий спектакль, — поморщился Том, моментально просыпаясь. — Давай не будем говорить об этом. — Нет, ну ты дослушай, — острый подбородок пребольно уперся в грудь. Том хотел зажать ему рот, чтобы тот замолчал, но из Билла лились слова, как из прорвавшейся трубы. — А потом она, наша коменданша, велела всем раздеться и меня чуть не трахнули. Представляешь? — шептал заговорщицким голосом он. — А я еще лежу и думаю, ссать хочу, прям на столе сейчас обделаюсь. Том заскрежетал зубами и сжал кулаки. — А потом как будто бы я пришел к тебе и рыдал, как девчонка. Не, ну бред же! — Бред, — улыбнулся Том и крепко его обнял. — Бред… — повторил тихо. Как два маленьких щенка с одинаково заспанными глазами, опухшими физиономиями, всклокоченными волосами, они на четвереньках вылезли из норы. Одновременно посмотрели на какой стороне солнце — нависло над самым горизонтом. В один голос чертыхнулись. Повернулись друг к другу и хихикнули. — Весь день проспали, — констатировал Том. — А что еще делать? — пожал плечами Билл. — Эй, еду дают, — крикнул проходящий мимо мужчина. — Еду? — подскочили близнецы. Билл тут же юркнул обратно за мисками. Том встал и осмотрелся. Мужчины торопливо стекались к воротам. Сердце гулко стучало в груди. Яков, скотина, опять не предупредил! Хрен ему, а не их хлеб, надежно спрятанный в укрытии. Потом он что-нибудь наврет Биллу и про молоко, и про полбуханки, и даже про таблетки. Пусть думает, что все это было сном. Так лучше всего. — Том… — растерянно выбрался Билл наружу, протягивая ему какую-то ерундовинку. — Том… — Он посмотрел огромными влажными глазами на брата и дрожащим голосом спросил: — Это был не сон? — В ладони лежало несколько осколков скорлупы. — Прилипло… к животу… — Сон! — злобно гаркнул на него Том неожиданно для самого себя, сбивая скорлупу с ладони. — Это был сон. — Схватил за предплечье и потащил за собой к воротам. — Там еду дают, а ты о какой-то фигне думаешь! — Мы ведь не все вчера сожрали? — зашептал, извернувшись. — Хлеб и молоко есть. Но пока дают, надо брать. Если они опять нас кормить не будут, съедим то, что ты принес. — Почему ты не сказал? — Не хотел тебя расстраивать. — Они встали в очередь. — Тебе надо быть осторожным. Та…из твоего сна… В общем, она опасна. — Я знаю! — истеричным шепотом просипел Билл. — Тебе повезло. Обычно она всех расстреливает. — Ты мне это рассказываешь? — взвился он. Том схватил его за плечи и встряхнул: — Как только ее увидишь — уходи. Не смотри на нее, избегай ее, опасайся ее. И никуда не отходи от меня. — Том, я не маленький, — скинул он его руки и гордо выпятил подбородок. — Дурак, — снисходительно ухмыльнулся Том. — Сам дурак, — ехидно усмехнулся Билл. Очередь двигалась медленно. К тому же прошел слушок, что еды может не хватить. Те, кто стояли дальше, начали подтягиваться к тем, кто стоит ближе. И вскоре образовалась давка. Том бочком пробирался вперед, не особо наглея, высматривая в толпе знакомых — главным образом Якова, который должен быть в числе первых. Воздух вокруг постепенно начинал звенеть от напряжения. Билл внимательно поглядывал на стоящих у изгороди солдат с автоматами. Он вздрогнул, когда заметил крупного мужчину с маленькими серыми глазами и очень тяжелым взглядом. Тот походил на сервант в их гостиной дома. Высокий, широкоплечий, с большим носом и мясистыми ушами. Квадратный тяжелый подбородок. Внушительные кисти рук. Он снял фуражку, промокнул тыльной стороной ладони пот на лбу. Русые волосы коротко острижены. К нему подошла заместитель коменданта. Блондинка на его фоне была такой маленькой и хрупкой, что сердце бы обязательно защемило от умиления, если бы Билл собственными глазами не видел, как она расстреливала людей. Мужчина что-то ей сказал. Она кивнула и бросила на пленных полный ненависти взгляд. Билл тут же спрятался за стоящих рядом. Том прав — второй раз ему может так не повезти. Билл переступил с ноги на ногу и выглянул из-за чужого плеча, наблюдая за парочкой. Сейчас они вели себя, как начальники. Женщина раздавала приказы. Солдаты торопливо их исполняли. Мужчина разглядывал очередь. Что-то говорил женщине. Та отвечала, недовольно прищуриваясь. — Билл, — откуда-то выскочил Том, отчего у Билла чуть разрыв сердца не случился от страха. — Котлы стоят прям перед воротами. И эти стоят перед воротами, — указал взглядом на комендантшу и мужчину. — Они видят всех, кто берет еду. Что делать? — Слушай, — зашептал Билл Тому в ухо. — Нас не так часто кормят, чтобы пропускать кормежку. К тому же она меня отпустила. Зачем бы ей меня опять забирать? — Не смотри на нее. Я попробую их как-нибудь отвлечь. — Том, вот ты кретин, каких поискать надо! Мы с тобой близнецы! — перешел на свистящий шепот Билл. — Или ты думаешь, если пристрелят тебя, мне легче будет? Том поджал губы и почесал затылок — нда, не подумал он как-то. Шепот пронесся над полем, что еды — всего два этих котла, в которых почти не осталось подозрительного цвета похлебки. Мужики ринулись вперед, расталкивая друг друга локтями, с силой отпихивая более слабых и втаптывая их в грязь. Близнецы попали в самую гущу толпы. Билл ухватился за руку Тома, а тот сжал запястье брата. Их кидало из стороны в сторону. Кто-то засветил Тому металлическим краем миски по ребрам. Он охнул, но все равно старательно лез вперед, пробираясь к раздающим. Неожиданно их откинуло назад. Том, наступив на чьи-то ноги, поскользнулся и обязательно бы рухнул на землю, если бы Билл его не удержал, вытянул обратно. — Это мое! — заорал кто-то. — Это мое! Ты украл мой хлеб! Близнецы синхронно привстали на цыпочки, чтобы рассмотреть через плечи других, что происходит. В центре быстро образовавшегося небольшого круга сцепилось двое. Они со всей силы били друг друга по лицу и телу. Пихали и душили противника. У обоих разбиты носы и губы. Громкие крики и отчаянный мат. — Яков! — ахнул Том. — Билл, это же Яков! Остановитесь! Что вы делаете? — начал протискиваться он вперед. Но кто-то положил на лицо пятерню и толкнул его обратно. Упасть не дали. Теперь уже не брат, а другие поймали мальчишку, поставили на ноги. Странный хруст донесся до их ушей и… тишина. Мертвая тишина. — Он хотел украсть мой хлеб. Он встал впереди меня, — набычившись, осматривал толпу дебошир. Том растолкал людей и все-таки выбрался в круг. — Яков… — прошептал с горечью. Яков лежал на животе, лицом в грязи. Со сломанной шеей. — Дерьмо… Его кто-то дернул за шкирку обратно в толпу, потащил назад. В ворота быстро вбегали солдаты, окружали их. Пленных теснили, выстраивали рядами. Солдаты били их дубинками и прикладами автоматов, натравливали собак. В толпе Тома качнуло в одну сторону, а Билла в другую. Их тут же разъединило. Они попытались прорваться сквозь оцепление, но оба получили свою порцию побоев, пришлось остаться каждому в своей группе. Когда относительный порядок был восстановлен, комендантша, кривясь и морщась, аккуратно ступая чистыми сапожками по жидкой грязи, зашла в лагерь. Обвела всех спокойным взглядом, брезгливо посмотрела на труп. Медленно пошла вдоль рядов, разделенных автоматчиками. Том замер, рыская взглядом по нестройным шеренгам, в нелепой надежде рассмотреть брата. Он не мог лезть в первые ряды. Они действительно похожи так сильно, что мама в детстве оставляла им волосы разной длинны, чтобы можно было отличать одного от другого. Это потом, когда появились родинки — у Билла под губой, а у Тома на щеке, — их снова стали стричь одинаково. Но внутренний голос ему подсказывал, что вряд ли комендантша сильна в таких тонкостях. И для себя Том давно уже решил, что если надо выгородить брата, если это спасет ему жизнь, убережет от опасности, он выдаст себя за него без раздумий. А может быть Билл прав — зачем он ей, если она сама его отпустила? Просто у Тома паранойя и гиперболизированная боязнь за брата. Но если надо, он готов немедленно умереть вместо него. Комендантша не дошла до Тома, повернулась к нему спиной, намереваясь идти назад. Отчего он облегченно шумно выдохнул и вытер о куртку потные ладони. Она подозвала к себе сержанта и что-то шепнула. Тот тут же вытянулся по стойке смирно и отчеканил: — Так точно, мэм. Билла, мимо которого только что проплыла женщина, бросило в жар. Казалось, его огрели по плечу горячей сковородой. Он затылком почувствовал, что она смотрит на него. Повернулся и замер, встретившись с ней взглядом. И понял, что никто никуда его не отпускал. Однако комендантша развернулась и неспешным шагом отправилась обратно. Он облегченно шумно выдохнул и вытер о куртку потные ладони, чувствуя, как неистово колотится в груди сердце. Кажется, пронесло. Комендантша снова остановилась и строго посмотрела на пленных, а потом, громко и четко выговаривая каждое слово, произнесла: — Мы, граждане демократического мира, относимся к вам, свиньям, по-человечески. Но вы, видимо, только что слезли с деревьев и не умеете вести себя по-людски. Что ж, если вы понимаете только жестокость, то она вам будет. Зачинщика и пять любых здесь присутствующих из этого отряда расстрелять. И Билл чуть не упал в обморок, когда понял, что она указала рукой на сторону Тома. Ведь Тома могут схватить! Господи, пусть не он! Только бы не он! Господи, если ты есть, спрячь Тома от чужих глаз, укрой от чужих рук! Она едва заметно улыбалась, видя, как люди разбегаются в страхе от спешащих к ним солдат. Она с удовольствием смотрела, как они давятся у котлов и умоляют дать немного еды, и только стоящие перед ними автоматчики останавливают обезумившую голодную массу. Она повернула голову и заметила растерянный взгляд того, ради кого сегодня было принято решение о кормежке, кому должны быть благодарны эти пять тысяч баранов, сбившихся в тупое стадо и мечущихся по полю, предчувствуя бойню, кто спас несколько жизней своим присутствием слева от нее, и кто забрал несколько жизней своим отсутствием справа от нее. Она еще раз глянула туда, где только что стоял мальчишка. И, аккуратно ступая, пошла к воротам.