трусишка

Taeil — Because of you

      Донхёк впервые увидел Минхёна, когда был в полнейшем отчаянии.       Очнувшись в больнице, он долго приходил в себя, а когда вернулась способность адекватно мыслить, он с каждым днём всё больше хотел потерять эту способность вновь.       Новость о смерти родителей выбила его из колеи надолго, а перспектива быть прикованным к инвалидному креслу всю жизнь ни капли не облегчала страданий парня.       Донхёк встретил старшего в коридоре больницы, когда направлялся на очередные процедуры в противный дождливый день. Сказать, что он влюбился в него с первого взгляда, — будет ложью, но то, что он навсегда запомнил улыбку, подаренную кому-то за спиной Донхёка, — чистейшая правда. Сам того не замечая, младший много думал о Минхёне, что помогало хотя бы ненадолго отвлекаться.       Он уже не помнит точно, когда был второй, третий раз, но хорошо помнит, как наблюдал за старшим, который, как оказалось, каждую среду ровно в четыре часа дня приходил проведать свою сестру.       О том, что это была именно сестра, Донхёк узнал, когда подружился с ней. Не ради Минхёна. Подружился просто потому, что она была такой же грустной, как и он сам.       От неё он узнал о старшем очень много, даже, наверно, чересчур, потому что девушка оказалась очень общительной и становилась иногда даже слишком весёлой, без конца улыбаясь, как только избавлялась от одиночества и находила себе компанию. Она будто подарила Донхёку не только приятного и интересного собеседника в лице себя, но и всю свою любовь к Минхёну.       Думая лишь о парне, Ли действительно понимал, что проникается к нему тем самым нежным чувством. Мечтал поговорить с ним и вообще подружиться, сидеть втроём — с Венди-нуной — и говорить обо всём на свете, но на деле боялся даже близко подойти, когда Минхён приходил проведать сестру. Он как трусишка прятался в своей палате и не вылезал, пока не стукнет шесть часов, и нуна не придёт снова ругаться на него за то, что не вышел и не познакомился с её любимым братом.       Донхёк был совсем не против её рассказов и мог часами слушать о детстве этих двоих, о проказнике Минхёне, который таскал у мамы печенье из шкафа, о поединках на деревянных мечах, которые им сделал папа, о том, как счастливо они жили в Канаде, где его, кстати, звали Марк.       Он жил Минхёном все два месяца общения с Венди, и не замечал практически ничего вокруг, пока однажды не заехал в палату старшей солнечным майским утром.       На пустой кровати он нашёл лишь письмо от неё, на котором знакомым почерком было выведено «самому милому в мире трусишке» — так она его называла.       «Если ты читаешь это, значит меня уже нет, но я попросила оставить это письмо для тебя, поэтому ты должен его прочитать, иначе я тебя не прощу,» — гласил первый абзац, от которого начала кружиться голова, а к горлу подступил противный комок.       Донхёк знал о неизлечимой болезни, но, видимо, совсем ослеп из-за любви и не заметил, как состояние старшей ухудшалось с каждым днём. Он корил себя и снова замкнулся в себе, как и до встречи с Марком.       В том письме Венди-нуна просила его позаботиться о брате, который находился далеко от родных, и даже дала его данные: домашний адрес и номер телефона.       В том письме Венди-нуна практически прямым текстом просила заменить её, потому что сама она рядом быть не могла. И Донхёк пообещал, что заменит.       Поступить в университет, в котором преподавал Минхён, было трудно, но он смог. И теперь, когда он держит в руке письмо с признанием от старшего, он думает, что писать письма о самом важном — это, наверно, у них семейное.