Who will save you now

Les Friction — Who will save you now       Помещение освещают подводные фонари бассейна, от чего всё кажется загадочным и в то же время лежит, как на ладони, завораживающее своей откровенностью. За окном темнота, ни единого огонька, не считая звёзд. Воздух здесь густой, и дышать приходится, прикладывая усилия, в чём нет проблемы: возбуждение настолько велико, что по-другому бы и не вышло. Боунс понимает: находясь под водой, он виден Паше полностью, тогда как у того видно одно лишь голубое от света лицо. Мужчина не стесняется наготы, тем не менее, ему хочется большего, хочется больше увидеть и больше потрогать. Прохладная вода успокаивает зуд под кожей от возбуждения, однако не надолго. Кажется, скорее, его тело нагреет целый бассейн, чем это пройдёт.       Боунс поднимает руку из воды и без слов подзывает Пашу пальцами. Юноша мнётся секунду, другую, а в следующую уже порывисто снимает с себя футболку, откидывая её куда-то назад. Он наклоняется, чтобы снять остатки одежды, и запутывается в штанинах. Паша чертыхается тихо, но здесь каждый шорох кажется оглушающим, даже его тяжёлое дыхание. Тем более его тяжёлое дыхание. Выпрямляясь, мальчишка шагает вперёд, руками стараясь прикрыть пах так, чтобы это не выглядело, будто он прикрывается, как девственник. Боунс же с жадностью ловит каждое его движение, неосознанно представляя, как очаровательно это будет смотреться, когда он натянет Пашу на свой член.       Юноша подходит к краю и аккуратно опускается, свешивая ноги. МакКой подплывает к бортику, так что, когда Паша спрыгивает в воду, его встречает пара сильных рук. Мужчина не даёт ему времени опомниться — целует, прижимая к бортику и не забывая поддерживать. Бассейн не глубокий, и он может встать на ноги, если опустится по нос, но мальчишка другое дело, мальчишка гораздо ниже него, его нужно удерживать на плаву, когда он забывается в поцелуях. Поцелуи наёмника короткие и неглубокие, но активные, чтобы постепенно мальчишка потерял голову, если не потерял ещё. Ответ для него — тихие стоны, которые бьют по его терпению несколько раз, эхом отражаясь от воды и от кафеля. Боунс разрывает поцелуй и, не спрашивая, поворачивает Пашу спиной к себе, чтобы вжать его грудью в стенку бассейна. Эрекция мужчины укладывается ровно между юношескими ягодицами, что было бы невозможно вне воды, но в ней ощущается странно. Губы его проходятся от позвонка к челюсти, туда, где обычно он щупает сердцебиение. Хотя биение этого сердца чувствуется во всём теле, в каждой его точке — настолько оно сильное. Дышит парень быстро и прерывисто, но почему-то в этом угадывается страх, а не желание. Быть может, всё сразу.       Боунс перемещает руку с бедра на член мальчишки: у него всё ещё стоит, даже сильнее, чем у самого Боунса. Паша дёргается, словно хочет освободиться, но тут же отзывается первым громким стоном. «Нервничает», — думает МакКой. Это не кажется странным в первый раз, но также это кажется немного слишком эмоциональным для первого раза, то, как ломает юношу в его руках.       — Паша, — по привычке шипит вместо шёпота Боунс, — ты хочешь этого?       Паша задерживает дыхание и поворачивает голову в его сторону, но в какой-то момент осекается, поворачивается обратно. Мужчина поднимает руку и поворачивает его за подбородок так, чтобы они смогли взглянуть друг другу в глаза, как бы сильно это ни напрягало МакКоя. Мальчишка и сам заглядывает ему в глаза с гораздо большим усилием, чем прежде, быстро съезжает взглядом на губы наёмника и так отвечает:       — Да.       Он не звучит уверенно, но Боунс его не принуждает, поэтому, решает он, за этот ответ он сам несёт ответственность. И всё же ответственность за то, чтобы всё прошло хорошо — хотя бы без травм, — всецело на его взрослых плечах. Первое, что он решает — выйти из бассейна, как бы возбуждающе вода ни ласкала его кожу. Как бы восхитительно мальчишка здесь ни выглядел.       Мужчина поднимается быстро, не поскальзываясь и даже не сковывая движения, чтобы не поскользнуться, как будто гравитация и прочие бытовые законы больше не работают на нём. Он подаёт руку Паше, следя за ним, пока он поднимается по мокрым ступеням. Юноша выглядит переполошённым, встревоженным, потерянным, поэтому, помимо ключей, на выходе Боунс берёт одно большое полотенце и набрасывает его на покрытые мурашками плечи, слово шоковое одеяло. «Его реакция слишком острая, — рассуждает, пока ведёт его наверх — и пока может, — наёмник, — но и я не его бойфренд, даже не его знакомый. Чёртов убийца». Он не прекращает целовать его шею до самой двери, делая это настолько нежно, насколько может. В конце концов, если мальчишка перенервничает и расплачется, это оставит травму самому МакКою, так что все эти ласки — в его интересах. По крайней мере, для него это звучит логично.       Открыв дверь в спальню, Боунс отпускает Пашу, и он проходит вперёд, к кровати, а наёмник использует эти секунды, чтобы затолкнуть ключ под стол. Место, конечно, не надёжное, но и Паша здесь будет под его постоянным наблюдением, так что это для галочки, для успокоения МакКоя.       Мужчина ступает бесшумно, по привычке. Когда он кладёт ладони на укутанные плечи, мальчишка дёргается и выдыхает, будто бы забыл, что не один в комнате. Боунс спускает полотенце с бледных плеч, позволяя ему упасть. Он подаётся вперёд, касается Паши всем телом — эти ощущения привычней, и всё равно нетерпение мелкими пузырьками взрывается в нём. Его ладони гладят по-мальчишески рельефные руки, опускаются к кистям, чтобы пальцами забраться в сжатые кулаки и аккуратно разжать их; губы мужчины так же аккуратно выцеловывают шейные позвонки, не позволяя себе лишнего, как будто и нет этого стояка между их телами. В одну секунду ему кажется, что Паша расслабляется, но в другую — что вновь напряжён. Наверное, дело в позе. Наверное, брать мальца в первый раз со спины — кощунство.       Боунс тяжело вздыхает. Это не в его правилах — трахаться лицом к лицу. Как и трахать девственников. И трахать свои заказы. Он очень хочет задаться вопросом, когда всё в его жизни пошло по пизде, но он знает, что это остановит его, а останавливаться — последнее, чего хочется его затуманенному рассудку сейчас. Поэтому мужчина пересиливает себя и разворачивает мальчишку к себе. Глаза Паши широко распахнуты в неверии и страхе и светятся даже в темноте комнаты. Боунс даже ловит себя на мысли, что хочет включить свет, чтобы, раз уж на то пошло, увидеть каждую эмоцию на этом лице, но на втором этаже не должно быть света — это он решил для безопасности сразу и придерживается этого даже будучи настолько взбудораженным.       В один момент юноша качается к нему навстречу, в другой — едва заметно возвращается на место, а в третий мужчина уже сам тянется вперёд, целуя сухие губы. Поцелуи всё ещё обезоруживают Пашу, это угадывается по тому, как он немного опускается из-за слабеющих коленей. Боунс удерживает его, хватая за задницу, только чтобы постепенно опустить на кровать. Здесь не настолько темно, чтобы он не видел бледное тело, но этого достаточно для Паши, чтобы расслабиться и не сжимать колени. «Это лучший компромисс в моей жизни», — думает МакКой, разглядывая гладкое, юное тело, все эти углы, ключицы, рёбра, которые теряют свою остроту, стоит вспомнить мягкость мальчишки к нему, его мучителю.       Боунс сильнее раздвигает ноги Паши и ложится между ними. Они одновременно выдыхают: Боунс — тихо, Паша — со стоном. Ничто, кажется наёмнику, уже не испортит эту ночь — они явно на одной волне, — как он вспоминает: смазка и контрацептивы.       Он падает лбом на костлявое плечо и рычит от злости, а мальчишка вздрагивает, как минимум удивлённый.       — Что? — Спрашивает мальчишка.       «Как вообще можно забыть об этом, облюбовав половину дома?» — корит он себя. Тут же всплывает новая мысль: «Это же дом Кирка», — как будто это может всё объяснить. Тем не менее, это вселяет надежду в МакКоя, и он, протягивая руку, открывает прикроватную тумбочку. Ничего не видно, и тогда он тянется ещё немного вперёд, пока не раздаётся шелест. «Вот оно», — улыбается мужчина победно. Тюбик смазки и пара презервативов, как по заказу. Наёмник даже немного благодарен Кирку, но он всё равно его бесит, на это уже ничто не повлияет.       Боунс садится, сжимая смазку в руках, чтобы поскорее согреть её и выебать мальчишку в конце концов. Сейчас, глядя на стройное тело и миловидное лицо, он слабо понимает, как не нагнул его ещё в первую же встречу. Он вообще сейчас слабо понимает.       Руки Паши, лёгкие, как лапы животного, в замешательстве прыгают с одеяла на ноги мужчины, оттуда — на собственный живот и обратно, на кровать. Он выглядит взволнованным и, конечно, переживает, однако навряд ли его следует успокаивать человеку, который собирается засунуть в него свои пальцы. По крайней мере, не словами. Боунс открывает тюбик и выливает смазку себе на ладонь. Ему ужасно хочется прикоснуться к себе, дать послабление, провести рукой хотя бы пару раз, но юноша перед ним зажмуривается, всё равно держа ноги разведёнными, — это неплохо отвлекает от собственной эрекции. Он опускает руку на член Паши, и тот распахивает глаза, выгибается, теряя стон, слишком громкий для такого небезопасного места. Он выглядит удивлённым, но недовольным его не назовёшь. МакКой и сам не думал дрочить пареньку. Это желание настигло его за секунды до, к тому же, это то, чего заслуживают красивые, послушные мальчики.       Поэтому невесомым движением Боунс размазывает согретую жаром его рук смазку по члену, на что Паша ахает, разморенный такой лаской и жаждущий продолжения одновременно. Он немного ведёт бёдрами за мужской рукой, когда та пропадает, и умоляюще смотрит на мужчину, возвышающегося над ним. Того не нужно уговаривать: спустя пару секунд он возвращает на эрекцию юноши уже две руки. Пальцы одной ласкают красную головку, а вторая опускается к мошонке, чтобы размять её. Паша стонет громче прежнего и даже закрывает рот ладонью, но это не помогает. Боунс не против, Боунсу нравится, как искренне мальчишка реагирует на каждое его движение, особенно ему нравится то, как забывается он, стоит руке мужчины начать ходить по его стволу сильными движениями. Пошлые звуки заполняют всю комнату, иногда тонут в скулеже юноши. Руки его вцеплены в ноги наёмника, а глаза затуманены, но он всё равно не сводит взгляда с мужчины, всем своим видом умоляя ему засадить, наверное, сам того не зная. «Сексуальный паршивец», — Боунс импульсивно бросается вперёд, убирая руку с мошонки, чтобы опереться на неё. Он смотрит на мальчишку с прищуром, словно тот проходит проверку. Хотя этот малец прошёл бы его проверку на что угодно, выглядя так возбуждающе с раздвинутыми ногами.       Они тянутся друг к другу одновременно, Паша подставляется, а Боунс даёт, лаская языком его язык. В его голове мелькает дикая мысль о том, чтобы у юноши было два рта, один из которых можно было бы целовать, а второй — для стонов, но он быстро отвлекается от того, как колотит Пашу под ним. Мужчина отрывается от его губ и смотрит, как того выгибает и сгибает от удовольствия, наслаждается пальцами, которые впиваются в его грудь, наслаждается изломом бровей и скулежом. На его руку попадает сперма, после чего он замедляет её движение, постепенно доходя до лёгких поглаживаний и не отрывая взгляда от напряжённого юнца. Он взмок, они оба взмокли, между их животами липко, Паша лежит без чувств, а Боунса выкручивает желанием просто кончить на него. Он убирает руку, отсаживается, спускает со своих бёдер наверняка затёкшие ноги, чтобы дать мальчишке отдохнуть, потому что совсем скоро он понадобится мужчине вновь.       «Будет обидно, если тебя убьют», — думает Боунс и старается не зациклиться на этой мысли. Он надевает презерватив быстрыми, отработанными движениями, хотя торопиться некуда, снова льёт смазку на пальцы, чтобы размазать её уже по своему члену. Мужчина позволяет себе чуть больше поглаживаний, чем требуется, увлечённый рассматриванием Паши. Паши, который бессознательно рассматривает его член в ответ, будто вот-вот спросит, что это такое и можно ли ему тоже с этим поиграть. Боунс улыбается: он научит мальца играть с этой игрушкой.       Юноша всё ещё расслаблен после оргазма, когда МакКой обильно смазывает свои пальцы и плавно вводит в него указательный. Паша тут же дёргается, сжимает колени, делая только хуже, тогда мужчина вновь накрывает его своим телом, неосознанно показывая ему, что вот он, здесь, чтобы помочь и защитить, даже когда это кажется абсурдным. Он накрывает его, разводя ноги, и целует нежно, настолько, насколько это возможно, когда у тебя на руках столько крови, что её уже ничем не отмоешь. И Паша хватается за него в ответ, отвечая на поцелуй чуть заметно, прячась, принимая его странную опеку, поэтому второй палец оказывается в нём ещё неожиданней, неожиданно даже для теряющего самообладание Боунса. Мальчишка шипит, и он углубляет поцелуй, постепенно растягивая его для себя. На третьем пальце Паше везёт — наёмник случайно находит простату, едва введя его, и Паша стонет так же громко, как прежде, наконец-то наслаждаясь тем, что происходит с его телом: он по-настоящему жадно толкается на руку мужчины, а стоны его теряются меж двух пар губ.       Боунс чувствует, что сейчас, пока мальчишка ничего не осознал и ничего не боится, самое время дать им обоим то, к чему всё шло, кажется, с его первого взгляда в эти серые глаза. Он целует Пашу неглубоко и с оттяжкой, заставляя тянуться за собой, играя с ним и отвлекая от своих ладоней, которые уже раскрывают его и держат за бёдра. Боунс отрывается от губ юноши, только когда входит в него одним аккуратным движением. Он зажмуривается, так что слышит только мученический стон и чувствует, с какой невероятной силой пальцы сжимают его плечи. Ему больно, ему хорошо, ему спокойно, ему беспокойно — ему идеально, Паша заставлял его чувствовать себя живым каждую секунду, что они были вместе, привносил наконец какой-то смысл в его существование, но сейчас эти ощущения достигли своего апогея. Паша восхитительно сжимает его, и мужчина выдыхает через открытый рот от полноты ощущений. Ему хочется ещё, хочется сразу показать мальцу, как это бывает у взрослых, хочется потянуть за волосы, оставить синяки на бледном теле, поставить на колени и заставить взять рот. Вместо этого он показывает примерное поведение, сжимая Пашу в своих руках, пока того крутит от боли и необычных ощущений. Он дышит часто и поверхностно, иногда тонко поскуливает — словом, пытается толкнуть наёмника на изнасилование всеми доступными способами. Но выдержка МакКоя ковалась годами, так что он замещает необходимость толкаться в юношу членом заталкиванием языка в его рот, что тоже чертовски смахивает на изнасилование.       Когда Паша перестаёт крупно вздрагивать, Боунс понимает, что дождался. Он улавливает в этом сигнал к дальнейшим действиям, он уверен, что теперь наконец-то можно, но всё равно спрашивает:       — Как ты?       Паша без стеснения и страха смотрит в его глаза и отвечает:       — Как бабочка на булавке.       «Ещё и шутит», — думает окончательно успокоенный мужчина и позволяет себе наконец двинуться: плавно, медленно, аккуратно. Мальчишка тяжело выдыхает, жмурится, но не останавливает его, поэтому Боунс позволяет себе толкнуться чуть сильнее и сильнее, меняя угол проникновения при каждом толчке, чтобы не одному ему здесь было так умопомрачительно хорошо. Если это то, ради чего стараются мусульмане всю жизнь*, то он их чертовски понимает и не знает, какими стараниями выбил себе это чудо.       Собственные стоны отдаются в его груди горячей вибрацией, Боунс толкается глубже, задерживаясь, чтобы прочувствовать это полностью. Паша стонет под ним всё более открыто, но гораздо тише прежнего, всё ещё зажимаясь.       — Дыши. — Говорит ему Боунс, и он начинает дышать ртом.       Совпадение ли — именно в этот момент Боунс попадает членом по простате, и мальчишка стонет во весь голос. Толчки мужчины учащаются за жалкие секунды, Паша откидывает голову, выстанывает что-то на русском, цепляется за него, выгибается навстречу, отдаётся самоотверженней самых дорогих блядей, в конце концов, разделяет удовольствие с наёмником.       Мальчишка шумный и такой открытый в руках Боунса, каждый его сладкий стон ласкает уши убийцы приятнее хруста костей самых заклятых врагов, но даже этого ему не достаточно. Он хочет всего. Он перестаёт долбиться в юнца, замирая. Он наблюдает за тем, как тот возвращается в реальность и концентрируется на нём. Паша выглядит потерянным, не понимает, почему мужчина остановился, неуверенно сжимает пальцы на мускулистых руках, как безобидный котёнок, который просит погладить его чуть дольше. Этого всё равно недостаточно. Боунс держится, не двигается, выжидает, не отрывая взгляда от лица юноши, его красных щёк и блестящих глаз, а ещё — зацелованных губ и взмокших кудряшек. Ждёт, когда же он не выдержит.       Кажется, Паша понимает, потому что наконец отворачивается от мужчины, зажмуриваясь, прикусывает губу и коротким движением подаётся на член. Этого недостаточно, больше похоже на попытку подразнить, чем на реальное желание, и Боунс ждёт дальше. Паша немного отодвигается, чтобы член вышел из него хоть немного, и толкается ещё раз, чуть сильнее.       — Вот так, умница. — Шепчет ему наёмник, а в следующую секунду пальцы на худых бёдрах сжимаются и член входит сильнее, бьёт по простате. Паша гнётся вновь и вновь, подставляется, вжимается в сильное тело. Боунс мнёт его бёдра, кусается, слизывает соль с юного тела, и мысли о том, чтобы притормозить, уже не отвлекают его от мальчишки. Он даёт Паше то, в чём тот нуждается, раскрывая его рот для бесстыжих стонов, а его самого — для своего члена.       Юноша сбивается на русский шёпот, и мужчина заводится ещё сильнее от понимания, как действует на него, упивается властью, тянет на себя худые бёдра, готовый сделать всё сам. Паше хорошо. Паша мечется по кровати, не зная, куда себя деть. Паша жмётся и отталкивается, проваливаясь в это ощущение заполненности. Боунс мог бы вырастить из него идеального пассива, только вот встретились они неправильно и не в той жизни.       Наёмник постепенно ложится на юношу, всё сильнее зажимая его член между их телами. Юнцу это, конечно же, нравится, и он пуще прежнего бьётся под Боунсом, поэтому ему приходится положить широкую ладонь на кудрявую макушку, чтобы тот ненароком не соскользнул с его члена. Это было бы весьма неуместно. Второй рукой мужчина, извернувшись, обнимает Пашу за талию и уже не сбавляет темпа, несмотря ни на что. Стенки входа всё так же крепко обхватывают его, но двигаться теперь легко, особенно когда мальчишка подаётся навстречу и сжимает внутри, не желая отпускать, будто они пересеклись в баре, сходили на несколько свиданий, завалились в постель после просмотра фильма. Будто МакКой не похитил его и не обращался, как с животным, несколько дней. Так легко забыться в этих движениях, представив, что они — часть чего-то банального, романтичного, нормального.       — Нгх, — скулит Паша сквозь зубы, — Лео!..       Лео кончает в него одним жёстким толчком, отпуская всё то напряжение, что накопилось в нём с их встречи, после него кончает и сам Паша, снова пачкая их животы, но сил на ругань нет, ровно как и желания. Они оба продолжают двигаться по инерции, доставляя друг другу последние крохи удовольствия, скользя влажными телами. Пашино сердце беспокойной трелью бьётся под его сердцем, горячее дыхание согревает ухо, ослабевшие руки лежат на его спине, чуть подрагивая.       МакКой замирает ровно на полсекунды, после чего заставляет дышать себя, как ни в чём не бывало. Он встаёт с Паши, снимает презерватив, выкидывает его в урну в углу, а всё это время в его голове всё громче звучит мысль: «Он назвал меня по имени». Он назвал его по имени.       Паша назвал Боунса по имени.       Наёмник не слышал этого много лет. Его подсознание, очевидно, сработало быстрее сознания, отозвавшись предательской волной удовольствия.       «Столько лет…»       А сколько? Ровно 10 лет, как он избавился от всего, что делало его Леонардом МакКоем, хирургом с невероятным потенциалом, амбициями, которому пророчили светлое будущее в медицине. 10 лет, как он, Мириам и кучка отморозков надломили его жизнь, словно это сухая ветка.       У Леонарда очень хорошая память. Это не раз спасало ему жизнь. Это же постоянно её ломает. Те вечера, что раскололи его жизнь на две части, до сих пор свежи в его памяти. Так, как последний ужин, последняя выкуренная сигарета, как последнее убийство.       — Какого чёрта, Мириам? — Медленно закипал Леонард. — Что значит «не мой»?       — У этой фразы есть одно значение, и ты его прекрасно понял.       Мириам словно рогом упёрлась, не желая обсуждать это по-взрослому. Было видно, что она обрадовалась бы, заткнись Леонард прямо сейчас, но это не то, чего заслужил молодой врач. Он выдохнул, успокаиваясь — пока этого было достаточно, пока осознание не накрывало.       — Чей же тогда?       — Ты его не знаешь.       «Вот так радость», — с сарказмом подумал он и действительно немного обрадовался.       — Но я заслуживаю знать, чёрт тебя подери, Мириам!       Девушка бросила комом любимое платье в открытый чемодан и с яростью взглянула на него. Не с той злостью, с которой она смотрела на него во времена рядовых ссор, а с настоящей яростью, что превратило её плавную фигуру в напряжённый жгут.       — Лучше не ищи себе проблем, Леонард. — Прошипела она.       Парня как током ударило пониманием, и он посмотрел на невесту по-новому, впервые замечая, как сильно она изменилась за последний месяц. За два? За полгода? Он слишком долго пробыл в пузыре под названием «Врачебная практика», не заметил, как отношения с Мириам дали трещину, которая наконец расколола их.       Она так и ушла, оставляя своей последней фразой «Лучше не ищи себе проблем». Леонард МакКой никогда их не искал. А вот проблемы — проблемы всегда на него охотились.       Наёмник встаёт у изножья кровати и тяжело смотрит на мальчишку, выжидая, когда он придёт в себя и всё объяснит, потому что его имя не знает никто. Его родители давно мертвы, друзья канули в лету, любовники всегда безлики, как и он для них. Жертвы? Едва ли он рассказывал им свою биографию, дробя их кости.       Скоро или нет, Боунс не представляет, но Павел открывает глаза, затянутые пеленой приятной усталости. Усталость или, по крайней мере, всё приятное пропадает в два счёта. Он понимает, что прокололся.       — Мне… — юноша хрипит и морщится — едва ли во рту у него приятные ощущения после тех диких стонов. Он начинает ещё раз: — Мне стоит всё объяснить?       МакКой кивает. «Как жаль, что я повременил с оружием». Но с этим мальчишкой он точно справится голыми руками, особенно в ярости, которая уже медленно обволакивает его мышцы.       Павел садится и прикрывается кончиком одеяла, искоса глядя на мужчину, хотя тот видел его голым и на своём члене 5 минут назад. Он поднимает руку в защитном жесте, прежде чем сказать:       — Могу я попросить не бить меня?       «Борзеет, — думает наёмник и тут же корит себя, — сам распустил». Он не представляет, что мелкий ему расскажет, так что на всякий случай отвечает:       — Нет.       Быть угрожающим будучи голым и безоружным непросто, но Боунс, судя по лицу Паши, справляется, пускай тот и продолжает кидать несмелые взгляды на тело мужчины, всё такой же обворожительный в своей смеси робости и смелости.       — Тогда можно договорить до конца без избиений?       Это МакКой может ему позволить. Возможно, придётся приложить много усилий, конечно же.       — Да.       Павел собирается с мыслями некоторое время, у наёмника это же время уходит на то, чтобы держать себя в руках и не паниковать, пока ничего станет не ясно.       — Дело в твоём кейсе, тогда, в самый первый день.       Да, Боунс помнит об этом. Помнит, как положение предмета вдруг изменилось по его возвращении в комнату.       — Ты был прав. — Павел закусывает губу и, кажется, не замечает этого, потому что продолжает говорить так: — Я действительно залез туда. — Он вздыхает, волнуясь. — Я достал твой смартфон.       Наёмник напрягается: на мобильном стоит пароль, но в нём столько информации, что любое прикосновение к нему напрягает МакКоя.       — У меня есть… мой друг Хикару хороший программист, он научил меня нескольким трюкам, и, в общем, я сделал для себя несколько программ, просто так, поместил на флешку и носил с собой, сам не знаю зачем… Хикару просто говорил, что они могут пригодиться в любой момент, а ещё, что у меня здорово получается…       — Ближе к делу.       Юноша поднимает голову резко и смотрит так, словно Боунс очутился здесь секунду назад неведомым ему образом.       — Одна из них, — он сгибает ноги в коленях и берётся за них руками, — открывает всю зашифрованную информацию в одном окне, и если знаешь команды, можно определить содержимое и операции, которые проводились над ней. — Паша поднимает взгляд на мужчину, который настороженно всматривается в его лицо, после чего снова отворачивается. — Всю скачанную информацию вместе с паролями программа собирает на носитель и удаляет следы своего пребывания. Ну, это я уже от себя добавил.       «Он что, хвастается?» — думает сначала Боунс, но это становится неважным, ведь, получается, у мальца был носитель для этой программы. Где? Как?       — Ты выкачал из моего смартфона всю информацию? — Его голос звучит рычащим прокатом грома на фоне блеяния Паши, и того подкидывает.       — Да, там есть элементарный дешифратор… — отвлекает себя мальчишка от страшного убийцы любимыми разговорами.       — У тебя не было с собой флешки.       Боунсу хочется думать, что юнец блефует, ему хочется верить, что это всё небылицы. Но Павел знает его имя. Ничто не убедило бы Леонарда так, как это.       — Нет, была. — Тихим, но твёрдым голосом отвечает мальчишка.       МакКой верит ему сходу и смотрит ошарашено. Он испуган, он в смятении, он в боевой готовности. Это не та квинтэссенция, которая обычно разгоняет адреналин по его крови, это что-то старое, что мужчина с десятками оружий не ощущает в принципе, что он не ощущал давно. Это страх.       — Где?       И кто пугает его? 17-летний пацан, который ни разу не сумел дать ему сдачи. Просто мальчишка-девственник, которого он поимел несколько минут назад. Чёртов ботаник.       — В шве…       — Твоих шорт. — Заканчивает Боунс и сжимает зубы. «Какой же я идиот».       Его не было всего 3 минуты. Как много мог хренов гений узнать за 3 минуты?       — Как много ты знаешь?       Мужчина не кидается на Пашу, и это подстёгивает его продолжить рассказ.       — В конце программы, — вновь заводит свою шарманку юнец, — обычно находится самая защищённая информация. Я просто промотал туда.       — Конкретнее. — Наёмник поднимает голос.       — Имя, возраст, образование, травмы, список жертв, координаты убежищ… — тараторит он, всё крепче сжимая одеяло в руках.       Боунс вспоминает их разговор о прошлом. «Ты врач?» Вот откуда мальчишка знал. Знал его биографию всё это время.       — Руки аккуратные и заботливые, говоришь? — Перебивает Павла наёмник.       — Ну, это тоже правда… — он трёт шею, на которой красуется пара засосов.       Что бы Боунс поторопился сделать с информацией на своего мучителя? Распространить, обратить её против него, вывести на него нужных людей, в случае мальчишки — полицию.       — Что ты действительно искал в бардачке? — Моментально подкидывает нужное воспоминание пытливый мозг МакКоя.       Паша смотрит на него вновь тем прямым, даже упрямым взглядом, а выражение его лица будто говорит: «А как ты меня раскрыл?»       — Если бы я был тупым, Паша, я бы не дожил до 31-го с моей профессией. — Он складывает руки на груди. Озвучивать кому-то свой возраст странно, мужчина не делал это уже давно, порой забывая, сколько ему.       Мальчишка кивает сам себе, а пальцы его теребят краешек одеяла.       — Элементы для усиления радиосигнала.       «Всё-таки полиция», — теперь уже наёмник кивает сам себе.       — Не нашёл?       Паша мотает головой. Конечно, не нашёл, иначе бы они здесь сейчас так спокойно не беседовали.       — А пистолет зачем взял?       — Испугался. — Мальчишка вжимает голову в плечи.       Павел бы не выстрелил в него, по нему видно. Он если не трус, то хотя бы пацифист. Поэтому Боунс не чувствовал опасности с его стороны. Наверное, поэтому же он забыл о том, что малой — гений и что угроза от него может быть не такой, к какой привык убийца за последние годы. «Как последний дебил».       — Вовремя ты испугался. — Бросает мужчина, после чего берёт ключи и выходит из комнаты, запирая Пашу. У него теперь есть несколько срочных дел.       Внизу он находит свой смартфон и мальчишеские шорты, швы которых тут же принимается внимательно прощупывать. Небольшая полоска микросхем оказывается сбоку, и Боунс достаёт её, вспарывая шов ножом из своей кожанки. Флешка совсем небольшая, все её элементы и контакты скрыты прозрачным, пластиковым корпусом. Подумав немного, наёмник вставляет её в разъём своего смартфона.       И вся информация действительно выводится в одном простом окне, словно и не было этой херовой тучи шифровок, которым МакКой, казалось, обезопасил свою жизнь.       — Одна ёбаная флешка. — Шепчет себе под нос Леонард МакКой, 31-летний врач, когда-то экстерном выучившийся на врача и получивший хирургическую практику, в 21 год получивший травмы, несовместимые с профессией хирурга и исчезнувший из всех социальных кругов после этого. Шипит себе под нос наёмник Боунс, карьера которого началась с бесплатного убийства Балтазара Эдисона и продолжилась вереницей платных.       Он достаёт из кожанки пачку сигарет, поджигает одну и закуривает прямо в коридоре. Так, с сигаретой в зубах, мужчина раскалывает корпус, надавив кончиком ножа на его шов. На кухне он избавляется от информации одним ударом молотка для разделки мяса. Вот так просто.       Боунс ещё раз прощупывает одежду мальчишки, но на этот раз точно ничего. Мальчишка выдал ему всё.       Страшно представить, что было бы с наёмником, сумей Павел передать информацию на него копам. Иррационально, но в его голове всё происходящее ассоциируется с предательством.       МакКой тушит сигарету о раковину и выбрасывает фильтр в урну. Ему нужно быть осторожней с вундеркиндом, даже если здесь, в убежище Кирка, шансы для мальчишки натворить ещё что-то стремятся к нулю.       Мужчина надевает свежее бельё и наконец принимается за раскладывание оружия. Это занимает у него полчаса, со всеми открываниями-закрываниями дверей, но не утомляет и стоит того. Закончив, он берёт последний пистолет, забирает свои вещи и вещи Павла, чтобы отнести ему и со спокойной душой запереть его в комнате на несколько дней. Прежде чем подняться, он колеблется пару мгновений, но всё же берёт успокаивающую мазь для юнца, потрепавшего ему нервы. В конце концов, это Боунс сделал с ним то, для чего его не создавал Иисус.       Все планы о мести рушатся, когда МакКой открывает дверь и обнаруживает, что перегруженный эмоциями малец уже спит. «Ты, мать твою, смеёшься», — злится ли наёмник, он и сам не знает, но делать с этим дерьмом ничего не собирается, потому что теперь у него есть план В, возможно, даже жёстче, чем план А.       Он убирает пистолет, мазь и смартфон в тумбочку со своей стороны, кидает вещи Павла на его тумбочку, после чего опускается на постель и берёт мальчишку в свои руки, прижимая. Так Боунс будет чувствовать каждое его движение сквозь тонкую дымку своего сна, а следовательно — контролировать. Юноша тихо выдыхает, стоит груди мужчины соприкоснуться с его лопатками.       Боунс думает о том, как мучительно Паше будет проснуться с саднящей задницей и первым делом узреть лицо человека, который может заставить саднить её ещё сильнее, может заставить болеть все его кости за историю с флешкой, может оставить его без зубов.       А может, мальчишка будет лежать и смотреть на него, уверенный, что его «охранник» всё равно будет его защищать? В конце концов, что он знает? Ну, список жертв, травмы — ничего такого, что бы…       Боунс перестаёт дышать.       Заказы.       Он должен был увидеть заказы.       Уже тогда, с их первой ночи вместе, уже тогда он знал, что у Боунса на него два заказа.       Он знал, сохранил информацию, но теперь, оказавшись в доме со спутниковым телевидением, не попытался хакнуть его и слить информацию хоть куда-нибудь.       Он доверился ему, этот глупый мальчишка с большими искренними глазами?       Боунс поднимается на руке, чтобы посмотреть в открытое лицо. Паша выглядит измученным, чертовски уставшим, разбитым даже во сне. Подросток, придавленный грузом ума и ответственности раньше, а сейчас — знанием того, что его конец близок.       Сердце мужчины как бешеное колотится в грудной клетке от неясности и неверия. Ложась обратно, он обнимает Пашу покрепче, чтобы тот никуда не делся.       И уже на краю сна Леонард позволяет себе маленькую вольность, дикую фантазию о том, что они оба выберутся отсюда живыми.