Who will save you now

South — Silver sun       Боунс просыпается от того, что мягкое тело под его руками внезапно напрягается. Небольшая смена ощущений тут же пробуждает его, как рефлекс для выживания у зверей. Когда он открывает глаза, становится ясно, что Павел проснулся и теперь старается не дышать, чтобы не разбудить мужчину. Мило, конечно, но план был обречён на провал: у Боунса на такое чуйка. Парень просто смотрит глазищами в потолок и не шевелится под тяжёлой рукой, а наёмник прикидывает, долго ли тот будет так лежать.       Сколько раз он пребывал в таком окоченении от своих мыслей? Каково это: знать, что ты беспомощен, и уповать на удачу?       МакКой посильнее прижимает Пашу к себе, на что юноша тут же дёргается, напуганный. Мужчина проверяет тумбочку и, только найдя все предметы на месте, ослабляет хватку.       Сбоку звучит неуверенное «Доброе утро».       Боунс поворачивается на звук и скептически поднимает бровь, но всё же молчит. Это утро всё равно лучше, чем любое из его утр. Понимание того, что Павел знает всё о заказах, не настигает его, он просыпается с этим, как будто иначе никогда и не было. Будто бы он просто подобрал ребёнка несколько дней назад с его согласия и увёз его от опасности. Это ощущение почему-то прекрасно уживается с воспоминаниями в его голове о том, как он приковывал этого ребёнка наручниками, защищал от дальнобойщиков, лишал девственности.       Последнее вообще ярчайшее пятно из воспоминаний последних 2-3 месяцев, насыщенных убийствами, быть может, из-за ответственности, которая трансформировалась в микроуколы совести. Не за убийства, конечно же, тут мучить наёмника совесть перестала давным-давно, махнув рукой, а за девственность мальчишки. Теперь, похоже, ему нужно держать марку хоть какое-то время, чтобы малец не разочаровался в мужчинах на всю оставшуюся жизнь. Если она будет долгой.       — Хочешь в туалет?       «Мне давно не приходилось держать марку», — в своё оправдание думает МакКой.       В любом случае, Паша кивает, так что считать попытку полностью проваленной рано.       Как только Боунс встаёт, юноша забирает одеяло себе, чтобы замотаться и скрыть наготу, но недостаточно быстро, чтобы мужчина не увидел пару синяков на его теле: шея и бёдра. От воспоминаний губы становятся чувствительней, а язык даже немеет, что немного отвлекает наёмника. Тем не менее, он, не меняясь в лице, обходит кровать нагишом, не сводя с Павла глаз, и берёт его одежду, протягивая ему. В этот же момент мальчишка резко поднимает взгляд, так что сразу становится понятно, куда он уставился, стоило Боунсу отвернуться. Мужчина ухмыляется.       — Я бы предпочёл, чтобы ты сначала почистил зубы зубной щёткой.       Паша, смущённый фразой, стыдливо опускает глаза, но там его поджидают прежние, поэтому он поднимает глаза обратно, но там снова нахальное выражение лица мужчины, так что всё заканчивается тем, что он роняет голову на колени.       — Одевайся. — Бросает ему одежду МакКой и сам принимается надевать свою.       Когда Паша встаёт с кровати, он просовывает руки в майку и искоса смотрит, как юноша немного морщится, распрямляясь. Боунс был максимально аккуратным и даже, чёрт его возьми, нежным прошлой ночью, но он всё же не волшебник — бесследно первый раз не проходит ни для кого. Теперь, как оказалось, они по одну сторону баррикад, поэтому дискомфорт мальца тоже его забота, которая может сыграть злую шутку чуть позже. Так оправдывает себя наёмник, когда вместе с пистолетом достаёт из тумбочки мазь и кладёт её в карман. Тот факт, что его совесть снова просыпается, когда Павел мучается, он не берёт в расчёт. Иногда у него такое бывает, и главное — перетерпеть, иначе она сожрёт его.       Боунс не трудится заправить постель, просто запирая дверь на ключ, чтобы открыть и запереть вновь другую — дверь в пашину комнату, оставляя юношу за ней. Он торопится проверить смартфон на сообщения, но там пусто. Что ж, вероятностно это говорит о том, что у него и Павла ещё есть некоторое время для того, чтобы перевести дыхание, но есть и вероятность, согласно которой Кирк не узнает или намеренно не сообщит ему о нападении людей Маркуса. Наёмник просто уповает на то, что вероятность этого чертовски мала.       Холодный душ и мерные движения бритвы окончательно приводят наёмника в чувства, для полной боевой готовности остаётся только заправиться энергией. Сегодня в готовности ему нужно быть для разговора с этим мальчишкой. Если он прав и они на самом деле по одну сторону баррикад, то им стоит обговорить планы их спасения. Не считая тех, в которых он оставляет Павла врагам в пользу спасения своей жизни.       Боунс отпирает юношу только через 20 минут, когда готовый завтрак уже стоит на столе, просто потому, что ему нужно было время на сортировку информации в своей голове: «можно» и «нельзя» рассказывать Павлу. Павел ждёт его со сложенными на коленях руками и задумчивым взглядом, похожий одновременно и на ребёнка, и на старика. Что он ощущает? МакКою кажется, он уже не компетентен в вопросе о человеческих чувствах, а со сложным мальчишкой и подавно не угадаешь.       — Спускайся к завтраку.       Он не держит юнца, не ведёт за руку, не подталкивает в спину, тот в ответ не спускается, пока не спускается мужчина. Они притёрлись друг к другу на самых поверхностных уровнях, не подпуская к тем, что под ними. Не сознательно, по крайней мере. И всё равно этого уже много для убийцы-одиночки и просто одинокого гения в стране чужаков.       За столом, прожёвывая гренку, Паша касается согнутой коленкой колена Боунса и вскидывает пытливый взгляд. Когда Боунс возвращает ему абсолютно спокойный взгляд карих глаз, брови над которыми даже не сведены, мальчишка так и оставляет ногу. Идиллию нарушает только невозможность Павла усидеть на месте по понятным причинам. Сначала это просто выглядит укором для мужчины, а потом предсказуемо начинает бесить его. Он делает большой глоток горячего кофе.       — Я тебя не держу. — Говорит мужчина, не желая говорить напрямую о том, что догадался, но желая посмотреть, как мальчишка будет объяснять своё желание остаться с ним.       Юноша по инерции жуёт ещё пару секунд, но после — замирает, постепенно выпрямляясь, пока лопатки не касаются спинки стула. Тогда он замирает, словно дискомфорт пропал или стал не таким значимым. Паша опускает взгляд всего на мгновение, после чего утверждает:       — Ты знаешь.       — Это мой смартфон, Паша, — МакКой запивает последний кусок яичницы своим кофе и сосредотачивается на юнце, — конечно, я знаю.       — Да, было глупо промолчать об этом вчера.       — А раньше?       Павел смотрит на него с непониманием.       — Что раньше?       — Почему ты молчал раньше? О том, что знаешь об этих заказах, об охоте на тебя, о том, зачем я закреплён за тобой.       — Ты мог убить меня в любую минуту, — мальчишка хмурится, как будто Боунс не задал ему очевидный вопрос, а назвал шлюхой. — Всё ещё можешь, — добавляет он, а черты его лица разглаживаются.       «Разве могу? Разве не ясно, что я убил бы уже, будь это в моих планах?»       Паша делает глоток чая, прежде чем продолжить, а наёмник не встревает, чувствуя, что ему хочется рассказать что-то ещё.       — Наверное, можешь. Сдать Маркусу и дело с концом, я не дурак.       «Дурак», — думает МакКой беззлобно.       — Сначала я просто не знал, что ты со мной сделаешь, а теперь не знаю, что со мной сделают те двое. — Паша впервые выглядит даже младше своего возраста со стеклянными глазами, полными слёз, но упрямо поджатыми губами — ребёнок, которому страшно и больно, но который не перестаёт надеяться. — Пока я с тобой, у меня есть хоть какие-то шансы.       Паша смотрит на него благодарно. Как на героя. На него, Боунса. На человека, который всадил нож в беззащитную женщину полгода назад. На человека ли. На то, чтобы собраться, у наёмника уходит полминуты, которая у Паши уходит на разглядывание, как будто только теперь это можно сделать безнаказанно. «Шансы выжить со мной, приехали», — думает МакКой и вскидывает брови.       — Как долго мне осталось?       Голос мальчишки не дрожит, но лицо полно сожалений о не до конца реализованном потенциале, о том, что придётся уйти так рано, о том, что ему просто хочется жить, как и любому человеку — в 14 или в 88.       — Они ведь скоро придут за мной, да? Через минуту или через день — всё равно скоро, — только теперь, когда Павел позволяет мысли развиться, голос его вздрагивает, он глубоко вдыхает, силясь успокоиться, но вдох его прерывистый. — Я, конечно, маленький, но если они думают, что просто так…       — Паша, — отвлекает Боунс, — ты знаешь что-нибудь о Маркусе или Кирке? Лучше скажи сейчас, пока у нас есть шансы использовать эту информацию.       Он выглядит как никогда собранным — это действует на юношу успокаивающе, словно смуглые развёрнутые плечи прямо сейчас защищают его от пуль.       — Ничего такого, что помогло бы.       — Что угодно. — Давит МакКой.       Павел взмахивает рукой, что предвещает рассказ, в который мальчишка уйдёт с головой. Это хорошо, это не слёзы.       — В лаборатории была аспирант Кэрол Маркус…       — Дочь Маркуса, да. — Прерывает наёмник, жаждущий новой информации. — Ты много с ней общался? Она интересовалась твоим проектом?       — Да, — Паша супится, но выглядит всё ещё безобидно, — едва не больше Хикару, но это её работа.       — Я надеюсь, ты понимаешь, что вероятность её вины в твоём положении — 99 процентов?       — Нет. — Уверенно заявляет малыш, на что Боунс издевательски изображает удивление. — Нет, точно говорю, её не было рядом, когда мы с Хикару проверяли сыворотку.       МакКой откидывается на спинку, готовясь к развёрнутому рассказу:       — Ну и как же вы её проверяли?       — Сначала мы ввели мыши, совсем немного, но ничего не произошло. Потом, — Павел растопыривает пальцы, мельтеша ими, — вкололи побольше другой мышке, но и с той ничего не произошло. Это, вообще-то, незаконно делать без разрешения, — он поднимает глаза на мужчину, который и бровью не ведёт, который знает о беззаконии гораздо больше, так что не станет винить мальчишку в такой мелочи. — Тогда я попросил Хикару ввести это мне.       На этой фразе даже Боунс щурится: похоже, когда дело касается науки, этому парнишке отказывают тормоза. Такой к 50 годам и панацею изобрести может. Если доживёт, с его-то тягой к неизведанному.       — Он отказывался, отказывался, отказывался, — смешно повторяет Паша, — а потом согласился и… В голове было шумно, всё кружилось, я издавал какие-то звуки, с трудом разбирал вопросы, было беспокойно, но об эксперименте я не думал. Как будто вообще ни о чём не думал. — Юноша всматривается в лицо напротив, ища удивление или заинтересованность, однако мужчина выражает лишь внимательность к его рассказу, чего ему, похоже, хватает, чтобы продолжить. — Когда пришёл в себя, Хикару сказал, что я связно отвечал на все его вопросы, даже про то, что я… ну… — мнётся мальчишка, — ну, ни с кем ещё, в общем.       Упоминание этого не обязательно, на взгляд Боунса, но эта зажатость парня перед ним после того как вчера они переспали, забавляет.       — Что ты девственник.       — Да, спасибо.       — Пожалуйста.       Они оба замирают, ощущая подтекст, который оба не подразумевали, привычно смотрят друг другу в глаза: один в смятении, другой с любопытством. Наёмник ловит себя на мысли, что не прочь ещё раз «помочь» Паше, прежде чем их подстрелят, особенно, когда вспоминает его стеснительный скулёж и бесстыжие стоны.       — Это всё?       — Что? — Павел потерянно хлопает глазами. Будто воспоминаниям здесь предавался не один Боунс.       — Это вся история?       — А, н-нет, нет, я потом прослушал нашу запись на диктофоне, оказалось, я действительно покорно отвечал на все вопросы, даже не думая об ответах, — едва начавшие розоветь щёки мальчишки теряют свой оттенок, как только он увлекается своим рассказом. — Я забрал тетрадь с формулами, а потом… ты забрал меня.       МакКой вздыхает над пустой кружкой.       — В тот же день?       — Через день.       — И тетрадь твою, ты уверен, никто не трогал?       — Она всё время была в моём рюкзаке, только Хикару…       Этот Хикару не даёт наёмнику покоя. Или правильнее сказать: Хикару не давала покоя формула?       — Расскажи мне, что ты знаешь о нём. — Боунс достаёт смартфон и готовится проверять чёртового Хикару.       — Хикару? — Павел вытягивается в лице. — Ну, его фамилия Сулу, ему 25 лет, он из Южной Кореи, учится на биохимика…       Боунс поднимает руку, приказывая остановиться, и показывает экран с фотографией парня юноше.       — Он?       — Да.       Паша выглядит встревоженным: если обнаружится, что его, похоже, единственный друг, о котором он упоминает при любом удобном случае, на самом деле связан с преступным синдикатом, это ударит по нему, а в его состоянии даже малейший удар может сломить. Но между этим и возможностью обставить Маркуса и Кирка наёмник выбирает очевидное, поэтому скрупулёзно вчитывается во всю информацию.       Но ничего нет. Парень чист от первой строчки про детство и до последней, про личную жизнь, в которой фигурирует лучший друг Павел Чехов.       — Ничего. — Разочарованно говорит мужчина, на что Паша чуть слышно выдыхает.       «Что-то с ним всё равно не так», — думает человек, 10 лет преступной жизни которого вышколили в нём чутьё. К тому же, это он, этот парень, научил Пашу программировать и посоветовал носить ту флешку с собой. МакКой не зацикливается на этом, просто откладывает это в ближайший ящик, уверенный, что сомнения в этом парне ещё найдут себе применение.       — Хикару просто не мог…       — Значит, Кэрол Маркус могла.       Мальчишка упрямо мотает головой.       — Тот день даже не был её рабочим.       — Ты наивный.       — Наверное. Мне же 17 всего.       Боунс ухмыляется: странно, что он периодически забывает об этом, ведь паренёк и правда даже на 18 не тянет. Под этим взглядом Паша ёрзает, что напоминает мужчине об ещё одной вещи.       — Собирай посуду, и я дам тебе мазь.       Паша тут же вспыхивает и даже не говорит свои нелепые благодарности, но посуду собирает быстро, видимо, замученный неприятными ощущениями после первого секса. Пока парень складывает тарелки в машину, наёмник подходит к нему, доставая тюбик из кармана своих штанов, и он сам от себя не ожидает этого, не после их разговора, но мазь возвращается в карман, а руки его ложатся на талию Паши. Он замирает под двумя большими ладонями. Сейчас они на равных, знают, что зависят друг от друга; сейчас Паша точно знает, что может отказать и за этим не последует физическое наказание. Со знанием всего этого мальчишка боязливо, на пятках клонится назад, чтобы упереться лопатками в мужчину. Боунс расценивает это как разрешение, неловкое и неуверенное, и обнимает юношу полностью, прижимая к себе. Паша выдыхает, а из его горла без спроса вырывается стон, когда губы мужчины целуют его туда, где лучше всего чувствуется пульс.       «Точно врач», — пока ещё связно думает Паша. Своей ладонью он зажимает себе рот, второй же хватает наёмника за предплечье: при свете дня издавать такие громкие звуки совсем стыдно, как и представать перед кем-то возбуждённым.       Тело, удерживающее его на ногах, сильное, пышет жаром — при других обстоятельствах Паша отдался бы ему сходу, но когда к бортику бассейна тебя прижимает сексуальный убийца, которому тебя заказали… Ему было тяжело расслабиться, избавиться от мысли, что вот теперь-то с ним покончат, окунув в воду. Сейчас мальчишке легче. Сейчас у него нет чувства, как будто он один опирается на плечо рядом — сейчас они держатся друг за друга. Поэтому Паша позволяет наёмнику кусать его шею, ощущая лишь фантом страха, его бледный призрак, который не даёт забыть, что Леонард Горацио МакКой давно уже не врач.       Он уверен, что Леонард оставляет засосы на его шее, и это возбуждает его каким-то извращённым образом. Паша не знает, зачем мужчине это нужно, но не возникает, с блаженным восторгом принимая ласки опытных рук.       Губы спускаются по нему вместе с рукой: на плечо и на ширинку. Юноша ойкает и, не подумав, хватается за руку, не уверенный, что хочет этого при свете. Тут же губы покидают его плечо.       — Руки на стол. — Звучит бархатный голос у его уха. Боже, когда он так говорит, Паша готов сделать всё для него. Он и делает. Наёмник мог бы изначально держать его в сексуальном рабстве, и оба были бы довольны. «Или суть сексуального рабства в том, что доволен только один?»       Юноша кладёт руки на столешницу, чтобы в следующий момент вцепиться в неё, потому что ладонь Леонарда прижимается к его паху, а рот всасывает нежную кожу плеча. Паша подвывает от удовольствия сквозь сомкнутые зубы, пока в голове остатком мечется мысль: «Тише, тише, тише». Но Леонард расстёгивает его ширинку, оглаживая его эрекцию через бельё, и мантра уже не срабатывает. Мальчишка вытягивается в струнку, силясь получить жар сзади и ласку спереди. Из забытия его выдёргивает голос:       — Оближи.       Паша открывает глаза и видит перед собой крупную ладонь в шрамах. Он подросток, полный энергии и неудовлетворённости, поэтому не стоит винить его за то, как без сомнений, но с энтузиазмом он лижет эту ладонь, едва соображая для чего. Мальчишка только успевает обратить внимание, что у Лео тоже стоит и что стояк упирается в его правую ягодицу, прежде чем в его белье оказывается ладонь.       — Оумф, — нелепо стонет Паша, стыдясь этого и не представляя, почему мужчина до сих пор над ним не смеётся. Хотя эрекция у его бедра настойчиво намекает на обратное…       Леонард ведёт рукой по его члену сильно и медленно, что вообще не похоже на обычную дрочку: мужчина делает это жёстче, да и ощущение чужой руки сильно отличается от ощущения своей. Паша обещает себе, что откроет рот только для того, чтобы выдохнуть и выпустить это напряжение, но и сюда прокрадываются его дурацкие стоны. Его рука дёргается, но остаётся на столешнице, как просил наёмник.       Пока он борется с собой, Леонард борется с его шортами, снимая их. Мальчишка уже не против. О, как он не против, он готов сделать, что угодно, лишь бы эта пытка не кончалась — будучи вечно занятым учёбой вундеркиндом Паша и мечтать себе о таком мужчине не позволял, а теперь он здесь, трогает его между ног и его скользкие пальцы касаются входа, раздражённого после вчерашнего… Мальчишка выдыхает потрясённое: «Леонард», — потому что пальцы раскрывают его и потому что он не ожидал такого способа нанесения мази. Но чёрт с ним, ему это нравится, нравится. Ему немного стыдно, что кто-то видит его в таком виде, однако всё это меркнет на фоне искорок, колющих во всём его теле после того как Лео давит на что-то внутри него.       Паша поскуливает, забыв про дискомфорт и какие-то ещё мелочи вроде охоты на него. Боже, он хотел бы прийти к нему на обследование, если бы Лео всё ещё был врачом, чтобы тот провёл полный осмотр в спокойной обстановке, а потом, быть может, отвёл на свидание…       За своими фантазиями мальчишка забывает, как хорош его любовник и как неопытен он сам — забывает следить за собой и позорится, кончая слишком рано. Он цепляется за руку Леонарда, снизу толкаясь в неё бёдрами, и пачкает дверцу тумбы, а частое дыхание и твёрдый член мужчины продляют его сладкую посторгазменную негу. Пока он слаб и с трудом соображает, горячие губы прижимаются украдкой к его щеке, после чего его одежду возвращают на место.       Вакуум, в котором пребывает Паша, Леонард режет интимным шёпотом:       — Вытрешь за собой.       «Вот тебе и сказки, — думает мальчишка, больше стыдливо, нежели брезгливо, оттирая свою сперму тряпочкой с дверцы, — неужели Золушка и в замке стирала простыни за собой и принцем». Паша оборачивается на «принца» за столом, который просматривает что-то в своём смартфоне. Наверное, ждёт сообщений от Кирка или от Маркуса. По крайней мере, это то, что предполагает юноша — говорить об этом с ним не говорят.       Мужчина поднимает голову, встречаясь с Павлом взглядом, и тот отворачивается обратно к дверце. «Знала бы мама…» Но ей лучше не знать. Никто, быть может, и не узнает, если они не выберутся отсюда. Паша видел странную систему вентиляции в бассейне и уверен, что она ведёт к бункеру — иначе почему бы черноволосый мужчина у библиотеки назвал это убежищем, — но что, если это подстава? Что, если они спрячутся там, а Кирк придёт за ним и убьёт? Заодно и Леонарда. «Хотя… — он ещё раз оборачивается на мужчину, — вряд ли он станет прятаться». Паша не представляет, почему бы наёмному убийце таскаться с ним, как с маленьким, заботиться — по-своему — и… «Я даже подумать это слово не могу», — журит себя юноша, двумя пальцами держа тряпку под водой.       Он оборачивается вновь, на этот раз закончив:       — Леонард.       Наёмник дёргается и смотрит сурово, но ничего не говорит.       — Можно посмотреть телевизор?       — Можно.       Он провожает Пашу в комнату — такое внимание даже льстит Паше, если забыть, что Лео — наёмник и следит за ним, похоже, просто по привычке. Как бы то ни было, он остаётся с мальчишкой на диване, и это главное.       Они сидят чертовски близко, как обычно, но впервые это оправдано, поэтому юноша позволяет себе двинуться чуть дальше: он кладёт голову на плечо, не перенося на него всю тяжесть, а напрягая шею, неуверенный в том, что не получит по шее. Мужчина вздыхает.       — Что дальше, свидания?       Паша, конечно, не знает мужчину достаточно долго, но ему кажется, раз он до сих пор не получил, значит, тот не против, так что он лишь удобней устраивается на плече, съезжая немного вниз, чтобы прижаться к руке. Юноше нравится тело Леонарда: большое, рельефное, твёрдое. В нём есть всё то, чего никогда не будет в Паше, но если он действительно сводит его на парочку свиданий после, то ему и не захочется больше быть большим и сильным. Он мог бы заниматься наукой, а Лео занимался бы только плохими парнями…       Иногда Павлу интересно, как он вообще дожил до 17 в чужой стране вкупе со своей наивностью.       — Если мы выберемся отсюда, — немного помолчав, отвечает мальчишка, — я обещаю тебе 10 свиданий.       Звучит нагло, но в ответ мужчина усмехается:       — Вот уж спасибо.       По телевизору идёт научпоп про звёзды — каждая строка отсюда известна Паше, именно поэтому собственные мысли занимают его куда больше. Например, то, что он уже немножко возбуждён, чёрт бы побрал его гормоны, или то, что Боунс всегда садится справа, заслоняя Пашу от окна. «Интересно, он сам это замечает?»        Леонард разблокировывает смартфон, но для того лишь, чтобы заблокировать обратно. Проще говоря, нервничает, проверяя сообщения лишний раз.       — Молчат? — спрашивает Паша, переживая.       Наёмник косится на мальчишку, будто он не должен был быть здесь — видимо, они сидели молча не одну минуту. И точно: у Паши затекла шея, значит, он действительно слишком глубоко погрузился в себя. Юноша приподнимается обратно, на этот раз кладя голову на спинку дивана и ладонями обхватывая бицепс Леонарда. Так ему спокойней.       — Оба.       — Что ты сделал?       Мужчина смотрит на него вопросительно, и такое его выражение лица — серьёзное, но не злое — растапливает сердце Павла каждый раз.       — Ты ведь не просто так проверяешь телефон без оповещений, — объясняет Паша. У него есть несколько предположений о том, что сделал Боунс, чтобы увеличить их шансы или выиграть время, но он хочет услышать это от него и знать наверняка.       — Гений, да?       — Так говорят.       Леонард поворачивается, чтобы изучить лицо юноши своими пронзительными глазами, и тот делает самое невинное из своих лиц по привычке, на всякий случай.       — Я оборвал контакт с Маркусом.       «Чтобы он не вычислил наше местоположение», — мысленно объясняет себе Паша, а наёмник продолжает:       — Анонимно отослал Кирку всю информацию на него.       — Ох, — случайно выдаёт мальчишка, представляя, что будет с мужчиной, если Кирк узнает, от кого эта информация и откуда Боунс её взял. Да, он обращался с Пашей не лучшим образом, будучи напуганным, запутавшимся в положении, но он может понять Леонарда. Поэтому он может сопереживать и даже беспокоиться за него. «Насколько это возможно в моей ситуации…»       — Теперь Кирк молчит.       — Он может использовать нас, как наживку? — моментально понимает парень.       — В лучшем случае.       Паша кивает. По правде говоря, ему очень хочется спросить, не оставит ли Боунс его, обещает ли защищать его и сделать всё возможное для него, но также он понимает, что это слишком нагло с его стороны. А может, он просто малодушно боится ответа…       Или получить по щам.       — А ты научишь меня стрелять?       Паша и сам не знает, как в один момент он боится сказать слово поперёк, а в другой — уже сам роет себе могилу.       — Конечно, и личный пистолет тебе выделю.       «Сарказм — это не худшее, что могло мне достаться после этой фразы». А если совсем честно, мальчишке нравится сарказм Леонарда, он смешит его каждый раз, не считая тех разов, когда Леонард ему угрожает, правда.       — А я ведь мог бы спасти тебя в нужный момент.       Леонард усмехается неверяще, но без злобы — это приятно, так что Паша тоже улыбается, заглядывая ему в лицо.       Так они и сидят добрый час: Паша, щекой на сильном плече, предсказывает каждую фразу ведущего, поглаживая бицепс под своими ладонями, а Леонард вслушивается в его бубнёж, всё так же проверяя смартфон и иногда незаметно — как ему кажется — трогая пальцами кудри мальчишки. Он чувствует, как напряжён каждый мускул мужчины, и, если закрыть глаза, можно подумать, что он обнимает камень. Спустя некоторое время юноша не выдерживает и, вздыхая, начинает гладить руку наёмника.       — Что ты делаешь? — Сразу же отзывается тот.       — Успокаиваю тебя, — просто объясняет Павел, не сдаваясь от грозного тона.       — Не угадал, ты меня раздражаешь.       — За последний час, — «Два?» — думает он мимоходом, — ты ни разу не расслабился.       — Это нормально. — Чеканит Боунс, за это время разозлившийся ещё больше. И из-за чего, из-за невозможности что-то сделать? «Зачем переживать о том, что пока что не можешь контролировать».       — Но это не даёт результата.       Леонард вырывает руку из пальцев и свирепо смотрит на Пашу, у которого сердце в пятки уходит: он не уверен, что прошло достаточно времени, чтобы уметь управляться с животным внутри Лео, которое привыкло повсюду выискивать опасность и никому не доверять. Или с самим Лео, который, очевидно, теряет голову, оставаясь без контроля.       — Ты будешь учить меня, что делать в опасности? — Он недобро прищуривается.       Паша умный мальчик и несколько напуган реакцией мужчины, но ничего из этого не останавливает его от реплики:       — Я уже и не уверен, что ты в курсе необходимых действий, раз сидишь тут и…       Следующее, что видит Паша — набрасывающийся на него Леонард. Следующее, что он чувствует — поцелуй, во время которого его губы нещадно кусают. С него снимают минимум одежды, а именно сдирают шорты с трусами и вставляют по остаткам мази. Паша не знает, сколько времени в нём были пальцы, а сколько — член, он не слышит ничего, даже себя, только смотрит на распалённого мужчину, который двигается в нём по-настоящему жёсткими движениями. Он не представляет, где лежат его ноги, во что вцеплены его руки, болит ли задница, он только знает, что здесь невыносимо жарко, но ещё жарче — у него под кожей. Они целуются, они смотрят друг другу в глаза, губы Леонарда двигаются, он что-то шепчет, но Паше не разобрать. Ему слишком хорошо, чтобы думать о реальности, в которой такого больше может и не быть. Он не думает вообще, впервые за 17 лет позволяя себе отдаться одним только чувствам.       Пашина связь с реальностью восстанавливается, когда его живот заливает тёплым, а в плечо утыкается мокрый лоб. Он, едва понимая, что делает, поглаживает голову Леонарда и любовно перебирает его волосы, как будто они лежат так каждый раз после каждого секса в течение пары лет. Фантазия мальчишки, неутомимая и не знающая рамок, уже развивается в направлении альтернативной вселенной, в которой Леонард, его грозный бойфренд, иногда приходит к нему в общежитие, распугивая всех, кто отпускает в Пашину сторону обидные шуточки, и занимается с ним горячим сексом, пока нет соседа.       — Лучше?       Паша, скорее, чувствует на своей груди, чем слышит этот мягкий смешок. Леонард сейчас разморенный, и юноше ужасно хочется попросить его опуститься на него всем весом, обнять и дать обнять себя, но боится спугнуть заветный момент спокойствия наёмника. Да и вряд ли, наверное, тот станет опускаться на их сперму на Пашином животе.       И всё равно он не сдерживается от маленького смешка в ответ на такую милую — для Лео — реакцию. Это, кажется, отрезвляет мужчину, потому что сразу после хихиканья он поднимается и уходит на кухню, оставляя Пашу в недоумении. Правда, лишь для того, чтобы вернуться с полотенцем и вытереть живот юноши. Он отбрасывает полотенце за диван, быть может, даже назло Кирку, приподнимает мальчишку и ложится так, чтобы он улёгся на него. Паша выдыхает, слушая замедляющееся до нормы биение сердца. Именно этого ему не хватает больше всего в его размеренной жизни — ощущения чьего-то сильного тела, удерживающих рук, уверенных движений, внушающих спокойствие. Он бы хотел, чтобы Леонард был у него, когда он был младше: в России, в школе, — ну, просто был. Чтобы можно было прийти к нему и уткнуться носом в сильную грудь, зная, что его защитят и погладят, прямо как сейчас.       «О, нет-нет-нет», — в панике проносится у мальчишки в голове, и он быстро хлопает ресницами. Во рту уже солоно, а глаза начинает щипать, так что он проигрывает эту битву слишком рано: моргает и ощущает, как слёзы текут по виску, прямо на кожу Леонарда. «Вот же ёкарный бабай», — ругается Паша про себя и зажмуривается, словно его сейчас же начнут избивать за слёзы.       Вместо этого он слышит растерянное:       — Малец, ты чего?       Малец хлюпает носом и мотает головой, не доверяя своему голосу, но надеясь, что его поймут.       — Болит?       Пашу это даже трогает, но голоса он всё равно не подаёт, снова мотая головой. Тогда Леонард, который, как можно было заметить, не любит неопределённости, берёт его за подбородок и поднимает лицом к себе.       — Что случилось? — Спрашивает он серьёзно.       «Мне просто не хватало тебя всю жизнь», — Паша не может сказать этого — слишком велика вероятность, что после такого заявления его вышвырнут в руки Маркуса. Боже, он сам вышвырнет себя за это. Вместо глупых признаний на n-й день знакомства, мальчишка говорит:       — Я бы хотел, чтобы у меня был защитник раньше, — предложение кривое, но он просто не знает, как выразить это, даже на русском, что уж говорить про английский. Но Леонард, кажется, всё понимает.       — Расскажи мне.       И он рассказывает. Про старших парней, что пинали его каждую перемену, про учителей, придирающихся к талантливому отпрыску, издевающихся над ним при всём классе, про Карофски, пристававшего к нему на первом курсе до того настырно, что ещё долго юноша дёргался от каждого прикосновения, про однокурсников, которые научились сдерживать себя физически, но не могут не отпустить колкость в его сторону, про аспирантуру, где шепчутся за его спиной и распускают слухи о нём и выдуманных парнях; про отца, что в последний раз обнимал его 12 лет назад, и про мать, которая любит, но не прислушивается, опираясь на мнение отца о правильном воспитании; в конце концов, про те дни, когда здравая мысль «Всё это мелочи на пути к мечте, не достойные моих нервов» уже не спасала и слёзы текли вопреки его усилиям держаться. Паша не знает, должен ли он скрывать свою боль и рассказывать о страданиях как о пустяках — никогда прежде он не говорил об этом. Некому было: отцу плевать на всё, что не научные успехи сына, мать не слушает, а друзей у него никогда не было. Для всех он мелкий, выскочка, русский, все видят в нём какие-то непреодолимые для общения препятствия. Есть Сулу, но разве партнёру по экспериментам и хорошему знакомому такое рассказывают? Разве его переживания кому-то нужны? Паша не знает, зачем Леонард спросил об этом, у него нет опыта в подобных вещах, поэтому он бездумно вываливает всё то, что клубилось в нём 17 лет, всхлипывая и заливая слезами смуглую грудь под своей щекой. Руки мужчины гладят его всюду, не отвлекая и не успокаивая, но давая понять, что его слушают и что сейчас он не один.       Когда Паша обрывает свой рассказ так же резко, как начал, его прижимают к себе и вполголоса произносят:       — Мне жаль.       Паша верит. Наверное, человек, который поменял профессию врача на убийства, повидал гораздо больше боли и несправедливости обстоятельств, но мальчишка всё равно верит в искренность этих слов.       — Спасибо, — выдыхает он всё ещё подрагивающим голосом.       Боунс молчит, давая время Павлу, чтобы успокоиться — так думает сам Паша. Но ещё до того, как он перестаёт всхлипывать, мужчина вдруг спрашивает:       — Ты знаешь Бальтазара Эдисона?       Юноша замирает, не понимая, к чему этот вопрос, и отвечает, перебрав все знакомые имена в своей голове:       — Нет.       — Конечно, — продолжает МакКой, — мирные люди не знают его, не знали, даже когда жили с ним в одном городе или районе. Рецидивист, Паша, — объясняет он, — человек, державший одну из самых преступных крупных сетей в Америке. Я слышал, в начале нулевых он убивал младенцев, если приходилось.       У Паши мурашки по телу от этого рассказа и тяжёлого тона наёмника, но он не останавливает его, вместо этого пытаясь уловить нить, ведущую к цели повествования.       — Я бы тоже не знал о нём, но в один день моя жена ушла к нему. Бракоразводный процесс произошёл так быстро, я мог бы догадаться, что она ушла к кому-то влиятельному, но не хотел, был ослеплён своей трагедией. Я даже вычислил его, Эдисона, пока выслеживал, куда делась Мириам. Не многим удавалось выйти на него в такие сроки. — Мальчишка представляет, какой острый ум был у доктора уже тогда, но в голосе самого МакКоя нет ни капли гордыни. Только горечь, скрытая металлом интонаций, что уже немного заржавел от долгого использования. — И он бы убил меня прямо там, если бы не Мириам, она упросила отпустить меня. Беременная Мириам. Наверное, в тот момент я понял, что не знаю эту женщину и отпустил её, но для меня было слишком поздно.       Леонард смотрит в одну точку, пока доверяет Паше свою историю. У юноши не получается оторвать взгляда от его лица, пускай прочесть что-либо на нём невозможно, разве что в глазах можно увидеть печаль, злость и сожаления.       — Эдисон собирался избавиться от меня, это было очевидно, а я, признаться, слишком любил жизнь, поэтому стал заниматься всем, чем возможно по ночам, днём продолжая оперировать людей. Я думал, у меня совсем мало времени, но Эдисон всё не появлялся, а я не прекращал тренировки. Он появился через год или полтора, — Паша замечает, как хмурится мужчина, вспоминая эти детали, по чему понимает, что он давно не думал об этом и, наверное, даже не хотел вспоминать, — оказалось, Мириам убеждала Бальтазара не трогать меня, говорила, что я не опасен и не сдам его, занятый своей жизнью и работой, на которую променял её. Так и было.       — И почему он пришёл тогда? — не удерживается мальчишка от вопроса к рассказу, от которого сердце его заходится в быстром ритме. И он знает, что Леонард жив, что вот он, лежит под ним, тёплый и обнимающий, но почему-то всё равно переживает.       — Запомни, Лео, — сказал Бальтазар отцовским тоном, точно раскрывая неопытному сыну житейскую мудрость, — никогда не уводи женщин. Изменила с тобой — изменит тебе. — С этими словами он провёл ножом по ладони доктора, надавливая достаточно, чтобы вспороть мясо, но недостаточно, чтобы проткнуть насквозь.       Леонард рычал сквозь зубы, не позволяя себе униженно кричать от боли рядом с этим ублюдком.       — Где она? — Выдохнул он так быстро, чтобы не издать лишнего звука, будто и не понятно было, как он мучился от боли.       — Ты же знаешь главную функцию женщин, доктор. — Бальтазар взял вторую ладонь мужчины и приставил к ней нож. — Родила — на помойку.       Путанные ответы Эдисона отвлекли Леонарда от боли, но не отрезвили достаточно, чтобы он поднялся со сломанной ногой и удавил ублюдка порезанными руками.       — Но не расстраивайся, её я отправил на кладбище. А вот вашего отпрыска — на помойку, правда, у детдома. — Бальтазар вспорол вторую ладонь, после чего поднял нож к своему лицу и облизал его, смакуя во рту привкус соли и железа. — Это называется милостью.       И он сделал последний порез — на горле Леонарда.       — Когда он ушёл, я вызвал знакомых со скорой и сжал горло, чтобы остановить кровотечение. Идея рискованная, но это было моим последним шансом. — Леонард давно не рассказывал ни о чём, связанном с медициной, и теперь чувствует внезапный прилив желания рассказать всё, что знает, начиная со школьного курса. Он и забыл, какой страстью для него была его работа. — Довольно быстро я потерял сознание, но и забрали меня вовремя. Я бы не умер в любом случае. Эдисон не стал бы резать мне руки перед смертью. Я понял это сразу, как очнулся. Уволился, потому что уже не мог оперировать, не с этими руками, — его ладони сжимают спину мальчишки, словно пытаясь дать старым рубцам почувствовать пьянящую нежность его кожи, — и скрылся, чтобы продолжить тренироваться. Эдисон ведь не оставил бы меня в покое.       Малец кивает, очевидно, и сам понимая своим гениальным мозгом столь простую догадку.       — Я постарался, он не нашёл меня, не смог обнаружить, даже когда я начал вырезать его людей одного за другим. — Наёмник весело хмыкает и прикрывает глаза, на обратной стороне век до сих пор видя разъярённое лицо Бальтазара, когда ему наконец удалось выйти на него. — Я убивал его медленно, давая перед смертью проанализировать все свои скотские поступки, вспомнить каждого униженного и каждого убитого.       — Это называется милостью. — Прошептал Леонард и вспорол горло Эдисона, не затрагивая сонную артерию.       — В конце концов, он скончался от кровопотери, а я снова залёг на дно, хотя половина сети Эдисона уже была мертва, а вторая — разбежалась по-тараканьи после его смерти. У меня был план, я собирал всю информацию о Джоанне…       — Джоанна?       — Моя дочь, — эти слова даются ему с трудом, но он пересиливает себя, желая закончить историю, — та самая, из-за которой Эдисон убил Мириам.       — И ты нашёл её?       — Малыш, это моя история. — Боунс хмурится, но уже давно не злится на любознательность и чрезмерную активность Павла.       — Oi, извини, — он возвращает подбородок на его грудь, а Боунс возвращается к рассказу.       — Тяжеловато найти ребёнка по одному лишь имени и примерной дате регистрации в детском доме, особенно если дата регистрации может быть на деле датой смерти, но одно выяснить сумел — её не было в пределах моего штата. Тогда же ко мне впервые обратились с заказом на местного сутенёра. Оказалось, после разборки с Эдисоном я стал самым желанным наёмником в преступных кругах, даже если не собирался им быть. Но спустя 3 года менять уклад преступной жизни было тяжело…       — И так ты стал Боунсом?       — Подчистил все данные о себе, убил по своему первому заказу и остался только Боунс. Убивать без личных мотивов было сложно — поначалу. Потом я начал видеть виновных в своих жертвах. После — мне стало наплевать. Я убивал подростков, женщин, стариков и старух, иногда с пытками — в зависимости от заказа и оплаты.       Наёмник знал, что если заговорит об этом, обязательно пожалеет о своих поступках, но всё равно заговорил. И теперь, конечно же, жалел. «А чего ты хотел, старый ублюдок, убивая по 15 людей в месяц», — шипит на себя МакКой и одновременно от себя же отмахивается.       — А потом обо мне узнали в политических непубличных кругах, пара лет — и вот я здесь, загнан в сомнительного рода убежище вместе с тобой и своей статьёй о педофилии.       Паша прыскает ему в ключицу и прикрывает рот ладошкой.       — О, так тебе весело. — Наигранно зло произносит Боунс и хватает мальчишку за бока, щекоча его. Тот бьётся в его руках, тычет острыми коленками и локтями, хохочет во весь голос и пищит, но всё равно жмётся к нему, неосознанно, как слепой щенок.       Леонард находит всё это милым и, чёрт его дери, очаровательным, а потому его тело тут же откликается на это. Эрекции пока нет, но мужчина чувствует, как кровь начинает приливать к «югу», и тут же прекращает щекотку, давая успокоиться им обоим. Слишком много времени прошло с тех пор, как он отдавал кому-то свою нежность, и его тело перестроилось, на каждый прилив нежности отзываясь похотью, для безопасности. Но Леонард хочет попробовать, правда хочет попробовать заботиться и оберегать вновь, вместо того, чтобы гнаться и убивать, вот только у них так мало времени.       — Сколько ей сейчас? — тихо спрашивает незаметно успокоившийся Паша.       Отбившись от сентиментальных позывов, Боунс не сразу понимает, о ком речь, тем не менее, достаточно быстро вливается в разговор, готовый удовлетворить любопытство парня.       — Около 9.       — Совсем взрослая.       — Знаю, без шансов.       — Почему это. — Паша даже не спрашивает, лишь возмущается, внезапно обиженный от имени Джоанны, что сидит и ждёт в одиночестве кого-то, кто полюбит её. Так же, как ждал Паша. Так же, как ждал Леонард. — Она нуждается в тебе, кем бы ты ни был.       Вся эта глупая, слепая уверенность мальчишки, это его нежелание сдаваться, даже когда кажется, что он давно опустил руки, его хитрость и наивность, его ум и иррациональное поведение — весь этот флакон из несочетаемых вещей, именуемый Павлом Чеховым, поражает Боунса настолько сильно, что он не замечает, как соглашается с ним.       — Ты ведь нужен мне, несмотря на прошлое.       Леонард вдруг осознаёт, что даже после рассказа об убийстве Эдисона, о том, кого и как он убивал, даже после этого Паша не отпрянул от него в испуге. Он всё ещё здесь, лежит на его груди, слушая его сердцебиение, а небольшие ладони всё ещё держат его за покрытые шрамами плечи, исследуя их пальцами.       Впервые за 10 лет он чувствует себя не Боунсом — Леонардом.