the deep

Бэкхён встретил Чанёля яркой весной, когда губа кровоточила и пульсировала, наливаясь фиолетовым оттенком свежего синяка; Бэкхён встретил Чанёля яркой весной — над головой у него было такое пронзительно синее небо, что бросало в дрожь от отсутствия облаков и высоты Чанёля. У Чанёля волосы были выкрашены в цвет цветущей вишни, и улыбался он добро. «Тебе страшно, но я спасу тебя». Бэкхён встретил Чанёля. И весна эта стала первой полноценной весной, когда Бён Бэкхён перестал искать, а Пак Чанёль, не ища, нашел. У Бэкхёна ребра болели, и дышать было больно, у Чанёля дыхание схватывалось в легких. «Ты похож на птичку». Он и сейчас похож. На маленького воробушка, когда забирается с головой под мягкий плед, сворачиваясь, словно в домике, и домик этот — самая прочная стена, прячущая от внешнего мира. У Бэкхёна внешний мир ограничивается Чанёлем. — Какого цвета твои волосы? — Вишневого. Бэкхён помнит темный древесный оттенок между собственными пальцами и тихо улыбается, накрывая колени и — собственные чувства. Собственные чувства с особым трепетом, потому что помнит лучше всего именно ту весну, когда солнце выжигало цвет на волосах, а глаза пощипывало из-за невысказанной жгучей обиды. У Бэкхёна тогда болело все, начиная телом и заканчивая жизнью: мир был колючим и жестоким, распарывал ему кожу своими колючками. Посылал не тех людей. И Пак Чанёля. «Мне кажется, что я чувствую твои эмоции». Бэкхён помнит: привыкать было сложнее всего. Словно теперь их не двое — кто-то один, у которого и чувства, и желания — спутанный клубок ярко-красной нити. И нить эта становится все прочнее, толще, связывает их сильнее. «Мне кажется, я понимаю, как сильно ты меня любишь». — Чонин не хочет дать тебе отпуск? Ты заслужил. — Я совсем недавно был в командировке, так что вряд ли. — Ты слишком много работаешь. Бэкхён помнит: это было тяжело. Чувствовать. Тяжело и сейчас. Только теперь словно чувствует он один: сам с собой в собственной голове и собственном кавардаке эмоций. Никто не говорит «не бойся», никто не гладит по волосам «это не страшно», никто больше не… Хотя, может, Чанёль и улыбается там, на фоне того синего-синего неба, но перед Бэкхёном сейчас только темнота. И в этой темноте отсутствует свет. Словно в детстве, Бэкхён предоставлен самому себе. И хотя он пытается — правда пытается, как только может (и губы у него оттого в последнее время чуть кровоточат — слишком сильно прикусывает, потакая собственным привычкам), он лишь сильнее уходит на дно. Он накрывает макушку пледом, прижимаясь к стене, и чувствует дуновение ветра из приоткрытого окна. — Опиши мне погоду? — Пасмурно. Бэкхён додумывает самостоятельно: и листы от деревьев отлетают с определенной скоростью, и один наверняка приклеивается к стеклу, так, что можно каждую жилку увидеть в просвечивающем и чуть пробивающемся из-за туч солнце. А солнце наверняка в прятки играет, теряясь за облаками. Бэкхёну сейчас слишком нужно додумывать самостоятельно, иначе его задавит фактами. Иначе он просто поймет, что цепляться смысла нет. — Что ты делаешь? — Перебираю документы, Кёнсу напутал. Бэкхён утыкается лбом в прохладный бетон, обклеенный, естественно, обоями (в этом углу, кажется, темно-синими), и чуть улыбается, представляя, что сейчас солнечные лучи играют зайчиками на лице и обязательно щекочут щеки. Чанёль давно не оставался с ним вот так. Надолго. — А кто такой Кёнсу? — Стажер, Чонин недавно привел. Если Чонин — то ладно. Чонину Бэкхён верит, потому что помнит: у него кожа смуглая и рядом с ним Бэк кажется почти болезненно-бледным, а глаза-то, глаза… И весь он сам тот, на которого положиться можно. У Бэкхёна ведь чутье на людей. Да и природа не выбрала бы ему Чанёля. — А как пахнет Кёнсу? Потому что только при помощи запахов он теперь может представлять людей. Больше не важно, красиво ли их лицо, как они жестикулируют и что именно выражают глаза. Только запах и душа. Ничего другого. Чанёль медлит чуть дольше необходимого, чтобы это было незаметно. — М… розами, кажется. А Бэкхён улыбается. Потому что он только и может, что улыбаться. Потому что Чанёль… — Он помогает тебе с работой? В последнее время ты… Окно хлопает из-за сильного порыва ветра, и договорить Бэкхён не успевает, потому что грохочет действительно страшно: он ведь рядом, и прямо над самым ухом ручка ударяется в пластиковое покрытие. Чанёль тут же подрывается, чтобы закрыть форточку. — Он ценный сотрудник, но пока что совершенно не разбирается в бумагах. Не переживай. Бэкхён чувствует на одного и улыбается. Улыбается. Улыбается. Улыбается. … пахнет розами. — Я верю, что ты можешь ему помочь. // Бэкхён сворачивается под этим пледом, словно улитка в домике — заматывается в него, грея ледяные ладони, и ведет сквозь плюш по одной из тех книг, что Чанёль в последнее время скупает с удвоенным рвением. Кончики пальцев побаливают, но теперь Бэкхён может различать буквы и потому отдает себя чтению: хотя бы так, но мир его вновь наполняется красками. Мысленными. Потому что он прекрасно помнит, как выглядят цвета. Бэкхён забивается в угол, устраивая на коленках раскрытую книжку, кажется, Керуака, и пальцы его почти не дрожат — не так, как раньше. Почти незаметно. Ключи скребутся в замке, щелкает затвор, и Чанёль, устало топая ногами, заходит в квартиру, запуская вслед за собой сквозняк, что вновь хлопает форточкой. — Я дома! Бэкхён улыбается. Рад. — Я тоже! — и вроде как смеется в ответ, вроде как шутит, но шутит болезненно, задевая что-то внутри Чанёля. Знает ведь, что никуда не уйдет. Знает ведь, что Чанёль нахмурится и будет смотреть недовольно. Знает ведь… — Я попробовал приготовить ужин. Мне показалось — съедобно, это было очень тяжело, — Бэкхён приподнимается с кровати и вдруг кладет книжку куда-то мимо — она с глухим звуком падает на пол, заставляя смутиться. Как же, ведь он точно знал куда именно нужно класть. Он ведь даже специально ладонь на это место положил, чтобы чувствовать кожей то, что не может увидеть глазами. Как же? — Может быть, мне стоит нанять нам кого-нибудь? Не нагружай себя, — Чанёль тяжело выдыхает, поднимая книгу с пола, и помогает Бэкхёну подняться и сделать несколько первых шагов, чтобы не напороться на кресло и рабочий стол. — Просто попробуй это, пожалуйста. Бэкхён — воробушек. Маленький, взъерошенный, о котором хочется заботиться. У которого за спиной, как у супергероя — плед тащится, подметая пол, у которого в волосах, будь он на улице, словно по закону жанра, самые яркие листы застревали. Бэкхён — воробушек. — Хорошо. Но в Бэкхёне больше нет его света: он больше не то тепло, к которому хочется возвращаться домой. Он больше не та улыбка и даже не те прикосновения — невесомые касания кончиками пальцев во время сна чувствуются так, словно на лбу у Чанёля с миллион нервных точек, и каждое — болезненно. Но Чанёлю стыдно. Стыдно, боязно и — бесконечно мерзко. От самого себя и от Бэкхёна в том числе. Ему хочется, чтобы Бэкхён кричал, если знает. Чтобы плакал, чтобы умолял. Чтобы делал хоть что-то, но Бэкхён улыбается. Улыбается и молчит. — Сегодня опять задержался с Кёнсу? Чанёль старается не сбегать, но уходит по ночам спать в другую комнату, когда слышит мерное, спокойное дыхание супруга. Потому что спать с Бэкхёном — тот же ад в миниатюре. Потому что… Чувства его однобоки и больше не разделяются на двоих. И ему хочется сказать «Не бойся, я защищу тебя». Но вместо этого он говорит: — Нет, Чонин собирал сегодня на планерку. (А Бэкхён едва заметно касается носом его воротника, приветливо обнимая, и тут же отстраняется, чуть не падая от резкого движения). Но дни в календаре почему-то не стоят на месте: он смотрит на Бэкхёна и видит всего лишь забитого, усталого омегу, у которого и красота былая блекнет, и глаз больше не видно за темными стеклами солнцезащитных очков. И хотя Чанёль никогда бы не попросил Бэкхёна надеть их, он ни разу не попросил его снять их. — Сильно устал? — Хочу сказать, что лапшу у тебя хорошо получилось сварить. Бэкхён почему-то накрывает ладонями плечи, чуть подается вперед, облокачиваясь на широкую спину собственной грудью, и тепло дышит в ухо, заставляя улыбнуться от легкой щекотки. — Что ты делаешь? — Прошу ласки у собственного мужа. Это больно. Слышать такие простые слова и понимать, что вот эти самые ладони вовсе не хочется целовать. Это правда больно: Чанёль чувствует и обжигающие поцелуи, и тихое сбитое дыхание Бэкхёна, и даже верит в то, что он действительно хочет и заслуживает. Но это больно. И Чанёль сбегает, оставляя Бэкхёна наедине с самим собой. Как в детстве. И совсем не так, как той обжигающей весной. (Лапша со вкусом собственных слез кажется еще отвратительнее, и все-таки Чанёль никогда не умел врать.) // Субботний вечер превращается в месиво из противоречий, Бэкхён сжимает ладони и пытается разложить книги по алфавиту, то и дело спрашивая у Чанёля какого именно автора он взял с полки. Мобильный телефон вибрирует на столе, и Бэкхён тянется за ним, не понимая чей именно, и по инерции нажимает на зеленую кнопку — помнит где она находится он четко и без промахов. И хорошо, что модели их телефонов одинаковы. — Алло? — …позовите пожалуйста мистера Пака к телефону? — А кто это? — До Кёнсу, тут происшествие. Чанёль выхватывает трубку из рук, поднося к собственному уху, и быстрым шагом выходит из комнаты, оставляя Бэкхёна с кучей книг и легкой полуулыбкой. Бэкхён никогда не сказал бы, что можно одеревенеть в прямом смысле слова. Но почему-то сейчас он не может сделать ни одного движения, потому что все, что оставалось в нем, медленно оседает сизым пеплом. И он, наверное, не собирается ничего делать. Но… — Прости, мне нужно ненадолго отлучиться. Из Бэкхёна вырывается первый сдавленный жалобный полувздох. Он бросается к суетящемуся Чанёлю, на ходу сшибая табуретку, и цепляется за него, словно это — последняя тростинка и он неминуемо идет ко дну. Тонет. Тонеттонеттонеттонетнет. — Не надо, Чанёль. Пожалуйста, не надо. Пожалуйста. Бэкхён так сильно сжимает чужую толстовку, что в какой-то момент кажется, что пальцы прорвут насквозь материю. Но отпустить он его просто не в состоянии. Кожу обжигает слезами, Бэкхён вжимается лбом меж чужих лопаток, стараясь остановить. — Не уходи. Пожалуйста. Он как щенок — пищит, просит, умоляет. Готовый встать перед дверью на колени, лишь бы не потонуть. Потому что он знает — после этого точно не сможет оправдать. Больше — нет. (Но держать он его теперь просто не имеет права.) — Прости, но Чонин правда вызывает в срочном порядке. Чанёль так легко разжимает его ладони, что Бэк давится очередным потоком односторонних эмоций, внутренне расходясь в мольбе. Почему всегда так мало сил? Почему не получается? Дверь хлопает. Впрочем, кто он такой, чтобы останавливать Пак Чанёля? Бэкхён оседает на пол и улыбается, собирая соленые слезы с губ. Никто. (И волна его накрывает.)