the deep

Чанёль себе верен во многом, но когда дело вдруг начинает касаться Бэкхёна, ему становится слишком сложно держать обещания, и оказывается, что даже истинная любовь имеет свойство проходить. Ему жаль. Жаль этого маленького воробушка, у которого слезы текли ручьями, когда он просил остаться дома. Но ведь Чанёля в самом деле вызывали на работу: Кёнсу опять что-то натворил с документами, и Чонин был в бешенстве. Потом, правда, они шумели в ближайшем баре, обсуждая выгодный контракт фирмы и звонкий флоп фирмы-конкурента. Ему жаль. Домой он тогда не спешил, впрочем, он уже и забыл то время, когда по-настоящему горел мыслью о скорой встрече с Бэкхёном. Бэкхён стал другим. И хотя в Чанёле все еще оставалось чувство долга… В нем больше было усталости и болезненной совести; над головой висел дамоклов меч, и смотреть на Бэкхёна все больше становилось пыткой. Он стал ронять предметы. Специально или нет, но Чанёль часто был рядом, когда вдруг падал какой-нибудь стул или ручка скатывалась с рабочего стола, приглушая падение густым ворсом ковра. — Пойдем сегодня выпить? Кёнсу обладает удивительной способностью быть тихим — такого Бэкхён никогда не умел, хоть в последнее время его почти и не слышно. Сидит, замотавшись в плед, согнувшись над какой-то книжкой… — Почему бы и нет? Чанёль улыбается, щелкая по красному крестику в самом углу монитора и закрывая браузер. Поднимает взгляд на До, подмечая, что Бэкхён никогда не был таким как Кёнсу: несмотря на достаточно своеобразную внешность и экзотическую красоту, в младшем сотруднике все смотрелось мило; Бэкхён же всегда был просто до умопомрачения красив, но никогда не мил болезненно. Разные. Очень. Только запах к Бэкхёну так и не возвращается, а До Кёнсу пахнет розами, и это даже начинает нравится. — Я подожду тебя внизу, — Кёнсу улыбается этой свой робкой улыбкой, и Чанёль чуть щурит глаза, подмечая ранее незаметные изменения в чужом лице. Он ведь никогда к Кёнсу и не приглядывался. В голове эхом звучит вопрос про Бэкхёна. Почему, если ему плохо, ты не с ним? Потому что больше просто не может. — Я скоро. Набрать смску Бэкхёну — вспомнить — сделать быстрый набор. «Прости, Бэкки, сегодня я снова буду поздно». (Бэкхён на той стороне шепчет еле слышное «нет», но Чанёль уже сбрасывает вызов). // Бэкхён заворачивается в теплый синий плед (хотя для него он такой же черный, как и мир вокруг), ставя на колени горячее какао, которое только что умудрился заварить сам. Кофе и чай — пройденные этапы, а вот какао еще никогда не. И — что самое-самое важное — у него в самом деле получилось. Чуть более приторно, чем любит, но все-таки съедобно и греет ладони: приятно обнимать пузатую кружку и думать, что это на самом деле не тепло от горячей воды, а тепло от Чанёля или кого-то, кого Бэкхён очень любит. В этом мире у него не так много людей, которыми он действительно дорожит. Но ни одного из них он не может попросить спасти. Поэтому должен выбираться из всего самостоятельно. Он уже однажды проходил это. Сможет пройти и во второй раз. Из окна потянуло прохладой, и очередной осенний дождь крупными каплями забарабанил по стеклам, заставляя Бэкхёна еще сильнее спрятаться под свое укрытие и крепче стиснуть теплый напиток. Поясницу слегка потянуло неприятной ленивой болью, и Бэк согнулся, таким образом пытаясь избежать дискомфорта, вдыхая ртом пары горячего какао. Щелчок замка заставил парня вскинуть голову, прислушиваясь не только к громыхающим за окном раскатам грома, но еще и к движению в темном коридоре. Кое-как встав и оставив кружку на подоконнике, Бэкхён накинул плед себе на плечи — слегка подзнабливало, и, вероятно, он в самом деле мог простудиться из-за того, что в последнее время часто сидит рядом с открытым окном. — Чанёль? — были слышны еще какие-то шаги и дыхание не в унисон. Осторожно выйдя в коридор и протягивая ладонь вперед, Бэкхён с легким толчком удовольствия ощутил под пальцами широкое чанёлево плечо. Еще шаг — так близко, что чувствуется дыхание на лице, и рука сжимает это плечо, находя в нем, как и прежде, опору. — Ты раньше, чем я думал. Хорошо, что ты сухой, на улице жуткий ливень. Рядом кто-то тихо фыркнул, переминаясь с ноги на ногу и создавая легкий шум. По инерции, словно сможет увидеть, Бэкхён повернул голову в ту сторону, и тут же его ладонь оказалась сброшена с плеча. Чанёль сделал шаг назад, отходя, и в нос ударил противный запах алкоголя, смешанный с привычным ароматом кофе и… розами. — А… это… Кёнсу? — язык словно прилип к нёбу, ворочаясь во рту так неохотно, что слова сами собой стали какими-то тяжелыми, пудовыми, тянущими вниз. В горле запершило, и Бэкхёну показалось, что стук собственного сердца он слышит так, словно бьется оно не в грудине — в голове. И хотя он ожидал этого когда-нибудь, но сейчас оказался не готов. Он шумно сглотнул, чувствуя, насколько сухо во рту, и постарался рукой нащупать стену — для устойчивости и уверенности в том, что не упадет прямо сейчас. Ничего не случилось. Просто Чанёль привел в их дом Кёнсу. Это еще ничего. Еще ничего не случилось. — Вы поработать пришли? Хотите, я сделаю вам чай? — Бэкхён постарался улыбнуться, всем своим естеством пытаясь прощупать ту тонкую нить между ним и Чанёлем, которая все еще оставалась. Робко, из последних сил, Бэкхён тянулся к человеку, которому решил посвятить всю свою жизнь. Но находил лишь себя самого. Они же истинные. Он же должен чувствовать! Он же, черт возьми, должен! — Нет! — это прозвучало так резко, что Бэк вздрогнул, и плед тут же свалился к его ногам, не удержавшись на без того опущенных вниз плечах. — Все, что от тебя нужно — не беспокоить нас сейчас. Пожалуйста. Оказывается, что время способно остановиться. Только потом все равно продолжает свой ход. Чанёль сделал еще несколько шагов назад, подхватывая Кёнсу под локоть, и с силой, которая присуща только альфе, потащил его за собой, громко хлопнув дверью в ту самую комнату, в которую последнее время сбегал с завидной регулярностью. Бэкхён так и остался один, на негнущихся ногах переступая через порог когда-то общей, теперь лишь его — спальни. А потом медленно сполз вниз, ощущая за спиной лишь холодный бетон и ничего кроме. Окончательно осознал он всю ситуацию лишь в тот момент, когда знакомый скрип старого дивана прорезался сквозь несколько дверей, и тихий, полный удовольствия стон вместе с запахом течного омеги донесся до сжавшегося возле дверного косяка Бэкхёна. К горлу подступил ком — горький, полный самых разнообразных чувств, который никуда больше не деть. Виноват сам. Во всем: от и до, когда-то идеальный, теперь — совершенно ненужный, неинтересный, пустой. Больше не привлекательный, забытый и оставленный вот так — на полу, возле двери, слепой омега-инвалид, который запаха-то не имеет. Он ждал этого. Того самого момента, когда Чанёль больше не будет его, когда только кольцо на безымянном пальце обжигать будет сильнее, чем те слезы, которые щипают глаза и вырываются на волю болезненными, похожими на скулеж, звуками. Бэкхён отпинывает от себя ближайшую табуретку, создавая невероятный шум: дерево громко ударяется о паркет, задевая рабочий стол и несколько выдвинутых слегка ящиков; затылок саднит от сильного удара головой об стену, Бэкхён выцарапывает на собственном запястье непонятные узоры, искусывая губы, но лишь громче, протяжнее не плачет — воет — заглушая себе и стоны эти, и скрипы ебаного дивана, который ненавидит теперь всей душой. Воет-воет-воет, словно воем этим избавится разом от всех своих проблем. Но слезы вовсе не помогут решить это. Ведь Бэкхён сам и есть проблема. Чанёль будит его тем, что накрывает пледом, оставленным в коридоре, и слегка касается предплечий, пытаясь сохранить таким образом шаткое равновесие в положении сидя. У Бэкхёна от слез красные дорожки по щекам и лицо какое-то неестественно занемевшее, не поддающееся больше привычной улыбке. Бэкхён больше оправдывать не может. Только обвинять. И хорошо, что Чанёля не видит, не увидит никогда. Хорошо, что волосы не тот шоколад, а вишневый, хорошо. Хорошо, что кофе с розовыми лепестками, хорошо, что Кёнсу, хорошо. Хорошохорошохорошо. (Уходи, пожалуйста, я больше не могу.) От Чанёля пахнет перегаром, кислым каким-то алкоголем и едва ощутимо — кремом для лица, который он когда-то втирал в бэкхёнову кожу. От Чанёля отвратительно пахнет. Бэкхён втягивает носом этот запах, отшатываясь и вновь ударяясь затылком об стену, неуверенно поднимается на ноги, стараясь к Чанёлю не прикасаться и вовсе не быть рядом. Запах душит, Чанёль тоже. Он молчит несколько долгих, протяжных секунд. — Прости, Бэкки. А Бэкхён тянет уголки губ, чувствуя, как трескается нежная кожа, и капельки крови пробираются на поверхность, скатываясь по пухлой нижней губе вниз и зависая на самом краю. Хорошо, что он больше не видит Чанёля. — Ладно. Та тонкая натянутая нить, которую он чувствовал всю свою жизнь, которая то истончалась, то становилась крепче, теперь дрожит внутри него словно тетива. Дотянуться до Чанёля, чтобы больше никогда не. Ладонь горит от ощущения тонкой полоски золота, снятое обручальное кольцо словно оставляет на коже выеденный болезненный след. Их ведь ничего, совсем ничего не держит, кроме этого дурацкого кольца? — Я приготовлю тебе поесть? — Ладно. В Бэкхёне нет ничего: шаром покати, пустота. Только мысль о том, что хорошо, что он его больше не видит. Хорошо. Это в самом деле хорошо. Чанёль делает несколько шагов, обходя сжавшегося и подрагивающего, словно осенний лист на ветру, Бэкхёна, и слышит в спину тихое: — Как долго ты сможешь жить с этим чувством вины? — Не знаю. Натянутая струна лопается с хрустальным звоном, Бэкхён разворачивается резко, стягивая одним движением очки, и пытается заглянуть в глаза Чанёля, но видит лишь обрывки чужих чувств и собственную беспомощность. Чанёль — это темнота. Ему хочется кричать. Хочется вывалить на альфу то, в чем никогда не смел его упрекнуть или обвинить, хочется обо всем и сразу. — Это из-за тебя я потерял все. Это из-за тебя. Тебя. Тебя. Слова Бэкхёна терзают его же сильнее, чем Чанёля, который замирает, наблюдая за тем, как искажается красивое лицо — как собираются возле глаз морщинки, а в чистом-карем прозрачные слезы. Уголки кровоточащих губ опущены вниз, и Бэкхён сейчас весь — маленький, сжавшийся, но нападающий, не в силах держать свою боль и отчаяние. — Почему, Чанёль? Как сильно мне нужно любить тебя, чтобы ты перестал меня изводить? Сколько еще моих жертв тебе нужно? Чанёль поджимает губы, когда пальцы Бэкхёна впиваются в руки, словно тиски. У него щеки краснеют от нервного напряжения, и даже сквозь одежду чувствуется насколько горячи ладони. Его бы осадить бы, остановить. Сделать так, чтобы замолчал, чтобы не наговорил лишнего, хотя слов всегда будет мало. Чанёль знает — виноват. Знает — сильно. Знает — вину он никогда искупить эту не сможет. Но он всего лишь альфа, у которого омега больше не может быть настоящей омегой. Он всего лишь альфа. И это его самое главное оправдание. Только теперь и у него — не та нить, которая связывает с истинным до конца твоих дней. Теперь и у него там жалкие ошметки, словно разорвали. Даже если природа решает за тебя, не значит, что ты не можешь изменить этого решения. — Через неделю, Бён Бэкхён, я лечу вместе с тобой на операцию по восстановлению зрения. Не важно, как сильно ты будешь меня обвинять, не важно, что именно ты скажешь. Но я верну тебе то, что ты потерял по моей вине. (Проблема в том, что Чанёль нормально спать не может уже почти год. Проблема в том, что почти год Чанёлю снится Бэкхён. И у этого Бэкхёна на руках тот малыш-омега, которого им обещали. И которого они оба потеряли по вине Пак Чанёля. А потом, словно сошедшей лавиной, жизнь Бён Бэкхёна превратилась в сущий ад.)