Графиня Бермудского Треугольника

      Пока Фанлар, вдохновляемый ненавистью, старается чернить своего товарища в глазах арматора, последуем за Данс, которая, пройдя всю улицу Каннебьер, миновала улицу Ноайль, вошла в небольшой дом по левой стороне Мельянских аллей, быстро поднялась по темной лестнице на пятый этаж и, держась одной рукой за перила, а другую прижимая к сильно бьющемуся сердцу, остановилась перед полуотворенной дверью, через которую можно было видеть всю каморку.       В этой каморке жил ее отец.       Известие о прибытии «Паллады» не дошло еще до старика, который, взобравшись на стул, дрожащей рукой поправлял настурции и ломоносы, обвивавшие его окошко. Вдруг кто-то обхватил его сзади, и он услышал знакомый голос: — Отец! Старик вскрикнул и обернулся. Увидав дочь, он бросился в ее объятия, весь бледный и дрожащий. — Что с тобой, отец? — спросила девушка с беспокойством. — Ты болен? — Нет, нет, милая Эдда, дочь моя, дитя мое, нет! Но я не ждал тебя… Ты застала меня врасплох… это от радости. Боже мой! Мне кажется, что я умру? — Успокойся, отец, это же я. Все говорят, что радость не может повредить, вот почему я так прямо и вошла к тебе. Улыбнись, не смотри на меня безумными глазами. Я вернулась домой, и все будет хорошо. — Тем лучше, дитя мое, — отвечал старик, — но как же все будет хорошо? Разве мы больше не расстанемся? Расскажи же мне о твоем счастье! — Да простит мне господь, что я радуюсь счастью, построенному на горе целой семьи, но, видит бог, я не желал этого счастья. Оно пришло само собой, и у меня нет сил печалиться. Капитан Лектор скончался, и весьма вероятно, что благодаря покровительству Соллер я получу его место. Понимаете, отец? В двадцать лет я буду капитаном! Сто луидоров жалованья и доля в прибылях! Разве могла я, бедная морячка, ожидать этого? — Да, дочь мой, ты права, — сказал старик, — это большое счастье. — И я хочу, чтобы на первые же деньги вы завели себе домик с садом для ваших ломоносов, настурций и жимолости… Но что с тобой, отец? Тебе дурно? — Ничего, ничего… сейчас пройдет!       Силы изменили старику, и он откинулся назад. — Сейчас, отец! Выпей стакан вина, это тебя подкрепит. Где у тебя вино? — Нет, спасибо, не ищи, не надо, — сказал старик, стараясь удержать дочь. — Как не надо!.. Скажите, где вино?       Она начала шарить в шкафу. — Не ищи… — сказал старик. — Вина нет… — Как нет? — вскричала Данс. Она с испугом глядела то на впалые бледные щеки старика, то на пустые полки. — Как нет вина? Вам не хватило денег, отец? — У меня всего вдоволь, раз ты со мною, — отвечал старик. — Однако же, — прошептала Данс, отирая пот с лица, — я вам оставила двести франков назад тому три месяца, когда уезжала. — Да, да, Эдда, но ты, уезжая, забыла вернуть должок соседу Канруссу; он мне об этом напомнил и сказал, что если я не заплачу за тебя, то он пойдет к господину Соллер. Я боялся, что это повредит тебе… — И что же? — Я и заплатил. — Но ведь я была должна Канруссу сто сорок франков! — вскричала Данс. — Да, — пролепетал старик. — И вы их заплатили из двухсот франков, которые я вам оставила?       Старик кивнул головой. — И жили целых три месяца на шестьдесят франков? — Много ли мне надо, — отвечал старик. — Господи! — простонала Эдда, бросаясь на колени перед отцом. — Что с тобой? — Никогда себе этого не прощу. — Брось, — сказал старик с улыбкой, — ты вернулась, и все забыто. Ведь теперь все хорошо. — Да, я вернулась, — сказала девушка, — вернулась с наилучшими надеждами и с кое-какими деньгами… Вот, отец, берите, берите и сейчас же пошлите купить что-нибудь.       И она высыпала на стол дюжину золотых, пять или шесть пятифранковых монет и мелочь.       Лицо старого Данс просияло. — Чье это? — спросил он. — Да мое… твое наше! Бери, накупи провизии, не жалей денег, завтра я еще принесу. — Постой, постой, — сказал старик улыбаясь. — С твоего позволения я буду тратить деньги потихоньку; если я сразу много накуплю, то еще, пожалуй, люди подумают, что мне пришлось для этого ждать твоего возвращения. — Делай, как тебе угодно, но прежде всего найми служанку. Я не хочу, чтобы ты жил один. У меня в трюме припрятан контрабандный кофе и чудесный табак; завтра же ты их получишь. Тише! Кто-то идет. — Это, должно быть, Канрусс. Узнал о твоем приезде и идет поздравить тебя с счастливым возвращением. — Вот еще уста, которые говорят одно, между тем как сердце думает другое, — прошептала Эдда. — Но все равно, он наш сосед и оказал нам когда-то услугу! Примем его ласково.       Не успел Эдда договорить, как в дверях показалась черная бородатая голова Канрусса. Это был человек лет двадцати пяти-шести; в руках он держал кусок сукна, который он согласно своему ремеслу портного намеревался превратить в одежду. — А! Приехала, Эдда! — сказал он с сильным марсельским акцентом, широко улыбаясь, так что видны были все его зубы, белые, как слоновая кость. — Как видите, сосед Канрусс, я к вашим услугам, если вам угодно, — отвечала Данс, с трудом скрывая холодность под любезным тоном. — Покорно благодарю. К счастью, мне ничего не нужно, и даже иной раз другие во мне нуждаются. (Данс вздрогнула.) Я не про тебя говорю, Эдда. Я дал тебе денег взаймы, ты мне их отдала; так водится между добрыми соседями, и мы в расчете. — Никогда не бываешь в расчете с теми, кто нам помог, — сказала Данс. — Когда денежный долг возвращен, остается долг благодарности. — К чему говорить об этом? Что было, то прошло. Поговорим лучше о твоем счастливом возвращении. Я пошел в порт поискать коричневого сукна и встретил своего приятеля Фанлара. «Как, ты в Марселе?» — говорю ему. «Да, как видишь». «А я думал, ты в Смирне». «Мог бы быть и там, потому что прямо оттуда». «А где же наша Эдда?» «Да, верно, у отца», — отвечал мне Фанлар. Вот я и пришел, — продолжал Канрусс, — чтобы приветствовать подругу. — Славный Канрусс, как он нас любит! — сказал старик. — Разумеется, люблю и притом еще уважаю, потому что честные люди редки… Но ты никак разбогатела, приятельница? — продолжал портной, искоса взглянув на кучку золота и серебра, выложенную на стол Данс.       Девушка заметила искру жадности, блеснувшую в черных глазах соседа. — Это не мои деньги, — отвечала она небрежно — Я сказала отцу, что боялась найти его в нужде, а он, чтобы успокоить меня, высыпал на стол все, что было у него в кошельке. Спрячьте деньги, отец, если только соседу они не нужны. — Нет, друг мой, — сказал Канрусс, — мне ничего не нужно; слава богу, ремесло мастера кормит. Береги денежки, лишних никогда не бывает. При всем том я тебе благодарен за твое предложение не меньше, чем если бы я им воспользовался. — Я предложила от сердца, — сказала Данс. — Не сомневаюсь. Итак, ты в большой дружбе с Соллер, хитрая ты этакая? — Господин Соллер всегда был очень добр ко мне, — отвечала Данс. — В таком случае ты напрасно отказалась от обеда. — Как отказалась от обеда? — спросил старый Данс. — Разве он звал тебя обедать? — Да, отец, — отвечала Данс и улыбнулась, заметив, как поразила старика необычайная честь, оказанная его дочери. — А почему же ты отказалась, дочь? — спросил старик. — Чтобы пораньше прийти к вам, отец, — ответила девушка. — Мне не терпелось увидеться с вами. — Соллер, должно быть, обиделся, — продолжал Канрусс, — а когда метишь в капитаны, не следует перечить арматору. — Я объяснила ему причину отказа, и он понял меня, надеюсь. — Чтобы стать капитаном, надобно немножко подольститься к хозяевам. — Я надеюсь быть капитаном и без этого, — отвечала Данс. — Тем лучше, тем лучше! Это порадует всех старых твоих друзей. А там, за фортом святого Николая, я знаю кое-кого, кто будет особенно доволен. — Венера? — спросил старик. — Да, отец, — сказала Данс. — И теперь, когда я вас повидала, когда я знаю, что вы здоровы и что у вас есть все, что вам нужно, я попрошу у вас позволения отправиться в Катланы. — Ступай, дитя мое, ступай, — отвечал старый Данс, — и да благословит тебя господь женой, как благословил меня дочкой. — Женой! — сказал Канрусс. — Как вы, однако, спешите; она еще не жена ей как будто! — Нет еще, но, по всем вероятием, скоро будет, — отвечала Эдда. — Как бы то ни было, — сказал Канрусс, — ты хорошо сделала, что поспешила с приездом. — Почему? — Потому что Венера — красавица, а у красавиц нет недостатка в поклонниках; у этой — особенно: они дюжинами ходят за ней. — В самом деле? — сказала Данс с улыбкой, в которой заметна была легкая тень беспокойства. — Да, да, — продолжал Канрусс, — и притом завидные женихи; но, сам понимаешь, ты скоро будешь капитаном, и тебе едва ли откажут. — Это значит, — подхватила Данс с улыбкой, которая едва прикрывала его беспокойство, — это значит, что если бы я не стала капитаном… — Гм! Гм! — пробормотал Канрусс. — Ну, — сказала девушка, — я лучшего мнения, чем вы, о женщинах вообще и о Венере в особенности, и я убеждена, что, буду я капитаном или нет, она останется мне верна. — Тем лучше, — сказал Канрусс, — тем лучше! Когда женишься, нужно уметь верить; но все равно я тебе говорю; не теряй времени, ступай, объяви ей о своем приезде и поделись своими надеждами. — Иду, — отвечала Эдда.       Она поцеловала отца, кивнула Канруссу и вышла.       Канрусс посидел у старика еще немного, потом, простившись с ним, тоже вышел и вернулся к Фанлару, который ждал его на углу улицы Сенак. — Ну, что? — спросил Фанлар. — Ты ее видел? — Видел, — ответил Канрусс. — И она говорила тебе о своих надеждах на капитанство? — Она говорит об этом так, как будто она уже капитан. — Вот как! — сказал Фанлар. — Уж больно она торопится! — Но Соллер ей, как видно, обещал… — Так она очень весела? — Даже до дерзости; она уже предлагала мне свои услуги, как какая-нибудь важная особа; предлагала мне денег, как банкир. — И ты отказался? — Отказался. А мог бы взять у него взаймы, потому что не кто другой, как я, одолжил ей первые деньги, которые она видела в своей жизни. Но теперь госпожа Данс ни в ком не нуждается: она скоро будет капитаном! — Ну, она еще не капитан! — Правду сказать, хорошо было бы, если бы она им и не стала, — продолжал Канрусс, — а то с ней и говорить нельзя будет. — Если мы захотим, — сказал Фанлар, — она будет тем же, что и теперь, а может быть, и того меньше. — Что ты говоришь? — Ничего, я говорю сам с собою. И она все еще влюблена в прекрасную катланку? — До безумия; уже побежала туда. Но или я очень ошибаюсь, или с этой стороны ее ждут неприятности. — Скажи яснее. — Зачем? — Это гораздо важнее, чем ты думаешь. Ведь ты не любишь Данс? — Я не люблю гордых. — Так скажи мне все, что знаешь о катланке. — Я не знаю ничего наверное, но видел такие вещи, что думаю, как бы у будущего капитана не вышло неприятностей на дороге у Старой Больницы. — Что же ты видел? Ну, говори. — Я видел, что каждый раз, как Венера приходит в город, ее провожает рослый детина, катланец, с черными глазами, краснолицый, черноволосый, сердитый. Она называет его двоюродным братом. — В самом деле!.. И ты думаешь, что этот братец за нею волочится? — Предполагаю, — как же может быть иначе между двадцатилетним детиной и семнадцатилетней красавицей? — И ты говоришь, что Данс пошла в Катланы? — Пошла при мне. — Если мы пойдем туда же, мы можем остановиться в «Резерве» и за стаканом мальгского вина подождать новостей. — А кто нам их сообщит? — Мы будем на его пути и по лицу Данс увидим, что произошло. — Идем, — сказал Канрусс, — но только платишь ты. — Разумеется, — отвечал Фанлар.       И оба быстрым шагом направились к назначенному месту. Придя в трактир, они велели подать бутылку вина и два стакана.       От старика Памфила они узнали, что минут десять тому назад Данс прошла мимо трактира.       Удостоверившись, что Данс в Катланах, они сели под молодой листвой платанов и сикомор, в ветвях которых веселая стая птиц воспевала один из первых ясных дней весны.