Графиня Бермудского Треугольника

      В ста шагах от того места, где оба друга, насторожив уши и поглядывая на дорогу, прихлебывали искрометное мальгское вино, за лысым пригорком, обглоданным солнцем и мистралями, лежало селение Катланы.       Однажды из Испании выехали какие-то таинственные переселенцы и пристали к тому клочку земли, на котором они живут и поныне. Они явились неведомо откуда и говорили на незнакомом языке. Один из начальников, понимавший провансальский язык, попросил у города Марселя позволения завладеть пустынным мысом, на который они, по примеру древних мореходов, вытащили свои суда. Просьбу уважили, и три месяца спустя вокруг десятка судов, привезших этих морских цыган, выросло небольшое селение В этом своеобразном и живописном селенье, полумавританском, полуиспанском, и поныне живут потомки этих людей, говорящие на языке своих дедов. В продолжение трех или четырех веков они остались верны своему мысу, на который опустились, как стая морских птиц, они нимало не смешались с марсельскими жителями, женятся только между собой и сохраняют нравы и одежду своей родины так же, как сохранили ее язык.       Мы приглашаем читателя последовать за нами по единственной улице селения и зайти в один из домиков, солнце снаружи окрасило его стены в цвет опавших листьев, одинаковый для всех старинных построек этого края, а внутри кисть маляра сообщила им белизну, составляющую единственное украшение испанских роsadas.       Красивая молодая девушка, с черными, как смоль, волосами, с бархатными, как у газели, глазами, стояла, прислонившись к перегородке, и в тонких, словно выточенных античным ваятелем пальцах мяла ни в чем не повинную ветку вереска, оборванные цветы и листья уже усеяли пол; руки ее, обнаженные до локтя, покрытые загаром, но словно скопированные с рук Венеры Арльской, дрожали от волнения, а легкой ножкой с высоким подъемом она нетерпеливо постукивала по полу, так что можно было видеть ее стройные, изящные икры, обтянутые красным чулком с серыми и синими стрелками. В трех шагах от нее, покачиваясь на стуле и опершись локтем на старый комод, статный молодец лет двадцати — двадцати двух смотрел на нее с беспокойством и досадой; в его глазах был вопрос, но твердый и упорный взгляд девушки укрощал собеседника. — Послушай, Венера, — говорил молодой человек, — скоро пасха, самое время сыграть свадьбу. Ответь же мне! — Я тебе уже сто раз отвечала, Герман, и ты сам себе враг, если опять спрашиваешь меня. — Ну, так повтори еще, умоляю тебя, повтори еще, чтобы я мог поверить. Скажи мне в сотый раз, что отвергаешь мою любовь, которую благословила твоя мать; заставь меня понять, что ты играешь моим счастьем, что моя жизнь или смерть для тебя — ничто! Боже мой! Десять лет мечтать о том, чтобы стать твоим мужем, Венера, и потерять эту надежду, которая была единственной целью моей жизни! — По крайней мере не я поддерживала в тебе эту надежду, — отвечала Венера, — ты не можешь меня упрекнуть, что я когда-нибудь завлекала тебя. Я всегда говорила тебе, я люблю тебя, как брата, но никогда не требуй от меня ничего, кроме этой братской дружбы, потому что сердце мое отдано другой. Разве я не говорила тебе этого, Герман. — Знаю, знаю, Венера, — прервал молодой человек — Да, ты всегда была со мной до жестокости прямодушна, но ты забываешь, что для катланцев брак только между своими — священный закон. — Ты ошибаешься, Герман, это не закон, а просто обычай, только и всего, — и верь мне, тебе не стоит ссылаться на этот обычай. Ты вытянул жребий, Герман. Если ты еще на свободе, то это просто поблажка, не сегодня так завтра тебя могут призвать на службу. А когда ты поступишь в солдаты, что ты станешь делать с бедной сиротой, горемычной, без денег, у которой нет ничего, кроме развалившейся хижины, где висят старые сети — жалкое наследство, оставленное моим отцом матери, а матерью — мне? Вот год, как она умерла, и подумай, Герман, ведь я живу почти милостыней! Иногда ты притворяешься, будто я тебе помогаю, и это для того, чтобы иметь право разделить со мной улов; и я принимаю это, Герман, потому что твой отец был брат моего отца, потому что мы выросли вместе и особенно потому, что отказ мой слишком огорчил бы тебя. Но я чувствую, что деньги, которые я выручаю за твою рыбу и на которые я покупаю себе лен для пряжи, — просто милостыня. — Не все ли мне равно, Венера! Бедная и одинокая, ты мне дороже, чем дочь самого гордого арматора или самого богатого банкира в Марселе! Что надобно нам, беднякам? Честную жену и хорошую хозяйку. Где я найду лучше тебя? — Герман, — отвечала Венера, покачав головою, — можно стать дурной хозяйкой, и нельзя ручаться, что будешь честной женой, если любишь не мужа, а другую. Будь доволен моей дружбой, потому что, повторяю, это все, что я могу тебе обещать, а я обещаю только то, что могу исполнить наверное. — Понимаю, — сказал Герман, — ты терпеливо сносишь свою нищету, но боишься моей. Так знай же, Венера, если ты меня полюбишь, я попытаю счастья. Ты принесешь мне удачу, и я разбогатею. Я не останусь рыбаком; я могу наняться конторщиком, могу и сам завести торговлю. — Ничего этого ты не можешь, Герман; ты солдат, и если ты сейчас в Катланах, то только потому, что нет войны. Оставайся рыбаком, не строй воздушных замков, после которых действительность покажется тебе еще тягостней, и удовольствуйся моей дружбой. Ничего другого я тебе дать не могу. — Да, ты права, Венера, я буду моряком; надену вместо дедовской одежды, которую ты презираешь, лакированную шляпу, полосатую фуфайку и синюю куртку с якорями на пуговицах. Ведь так должен быть одет человек, который сможет тебе понравиться? — Что ты хочешь сказать? — спросила Венера, с гордым вызовом взглянув на него. — Что ты хочешь сказать? Я не понимаю тебя. — Я хочу сказать, Венера, ты так сурова и жестока со мною только потому, что ждешь человека, который одет, как я описал. А вдруг тот, кого ты ждешь, непостоянна, а если не она, непостоянно море? — Герман, — вскричала Венера, — я думала, что ты добрый, но я ошиблась. Ты злой, если на помощь своей ревности призываешь божий гнев! Да, я не скрываю: я жду и люблю того, о ком ты говоришь, и если она не вернется, я не стану упрекать ее в непостоянстве, а скажу, что она умерла, любя меня.       Катланец яростно сжал кулаки. — Я тебя поняла, Герман: ты хочешь отомстить ей за то, что я не люблю тебя. Ты хочешь скрестить свой катланский нож с ее кинжалом! И что же? Ты лишишься моей дружбы, если будешь побежден; а если победишь ты, то моя дружба обернется ненавистью. Поверь мне, искать ссоры с человеком — плохое средство понравиться женщине, которая этого человека любит. Нет, Герман, ты не поддашься дурным мыслям. Раз я не могу быть твоей женой, ты привыкнешь смотреть на меня, как на друга, как на свою сестру. Притом же, — прибавила она с влажными от слез глазами, — не спеши, Герман: ты сам сейчас сказал — море коварно, и вот уже четыре месяца как она уехала, а за четыре месяца я насчитала много бурь!       Герман остался холоден; он не старался отереть слезы, бежавшие по щекам Венеры; а между тем за каждую ее слезу он отдал бы стакан своей крови. Но эти слезы лились из-за другой!       Он встал, прошелся по хижине и остановился перед Венерой; глаза его сверкали, кулаки были сжаты. — Послушай, Венера, — сказал он, — отвечай еще раз: это решено? — Я люблю Эдду Данс, — спокойно ответила девушка, — и, кроме Эдды, никто не будет моим мужем. — И ты будешь всегда любить ее? — До самой смерти.       Герман со стоном опустил голову, как человек, потерявший последнюю надежду; потом вдруг поднял голову и, стиснув зубы, спросил: — А если она умерла? — Так и я умру. — А если она тебя забыла? — Венера! — раздался веселый голос за дверью. — Венера! — Ах!.. — вскричала девушка, не помня себя от счастья и любви. — Вот видишь, она не забыла меня, она здесь!       Она бросилась к двери и отворила ее, крича: — Сюда, Эдда! Я здесь!       Герман, бледный и дрожащий, попятился, как путник, внезапно увидевший змею, и, наткнувшись на свой стул, бессильно опустился на него.       Эдда и Венера бросились друг другу в объятия. Палящее марсельское солнце, врываясь в раскрытую дверь, обливало их потоками света. Сначала они не видели ничего кругом. Неизмеримое счастье отделяло их от мира; они говорили несвязными словами, которые передают порывы такой острой радости, что становятся похожи на выражение боли.       Вдруг Эдда заметила мрачное лицо Германа, которое выступало из полумрака, бледное и угрожающее; бессознательно молодой катланец держал руку на ноже, висевшем у него на поясе. — Простите, — сказала Данс, хмуря брови, — я и не заметила, что нас здесь трое.       Затем, обращаясь к Венере, она спросила: — Кто этот господин? — Этот господин будет вашим лучшим другом, Данс, потому что это мой друг, мой брат, Герман, тот человек, которого после вас, Эдда, я люблю больше всех на свете. Разве вы не узнали его? — Да, узнала, — отвечала Эдда, и, не выпуская руки Венеры, она сердечно протянула другую руку катланцу.       Но Герман, не отвечая на это дружеское движение, оставался нем и недвижим, как статуя.       Тогда Эдда испытующе посмотрела на дрожавшую Венеру и на мрачного и грозного Германа.       Один взгляд объяснил ей все. Она вспыхнула от гнева. — Я не знала, когда спешила к тебе, Венера, что найду здесь врага. — Врага! — вскричала Венера, гневно взглянув на двоюродного брата — Найти врага у меня, в моем доме! Если бы я так думала, я взяла бы тебя под руку и ушла в Марсель, покинув этот дом навсегда.       Глаза Германа сверкнули. — И если бы с тобой приключилась беда, моя Эдда, — продолжала она с неумолимым спокойствием, которое показывало Герману, что Венера проникла в самую глубину его мрачных мыслей, — я взошла бы на мыс Моржион и бросилась со скалы вниз головой.       Герман побледнел, как смерть. — Но ты ошиблась, Эдда, — прибавила она, — здесь у тебя нет врагов, здесь только мой брат Герман, и он сейчас пожмет тебе руку, как преданному другу.       И девушка устремила повелительный взгляд на катланца, который, как завороженный, медленно подошел к Эдде и протянул ей руку.       Ненависть его, подобно волне, бешеной, но бессильной, разбилась о неодолимую власть, которую эта девушка имела над ним.       Но едва он дотронулся до руки Эдды, как почувствовал, что сделал все, что мог, и бросился вон из дому. — Горе мне! — стонал он, в отчаянии ломая руки. — Кто избавит меня от этого человека! Горе мне! — Эй, катланец! Эй, Герман! Куда ты? — окликнул его чей-то голос.       Герман круто остановился, озираясь по сторонам, и увидал Канрусса, сидевшего с Фанларом за столом под деревьями. — Что же ты не идешь к нам? — сказал Канрусс. — Или ты так спешишь, что тебе некогда поздороваться с друзьями? — Особенно, когда перед ними еще почти полная бутылка! — прибавил Фанлар.       Герман бессмысленно посмотрел на них и не ответил ни слова. — Он совсем ошалел, — сказал Фанлар, толкая Канрусса ногой. — Что, если мы ошиблись, и, вопреки нашим ожиданиям, Данс торжествует победу? — Сейчас узнаем, — отвечал Канрусс и, повернувшись к молодому человеку, сказал: — Ну, что же, катланец, решаешься или нет?       Герман отер пот с лица и вошел в беседку; ее тень как будто немного успокоила его волнение, а прохлада освежила истомленное тело. — Здравствуйте, — сказал он, — вы, кажется, звали меня?       И он без сил опустился на один из стульев, стаявших вокруг стола. — Я позвал тебя потому, что ты бежал, как сумасшедший, и я боялся, что ты, чего доброго, бросишься в море, — сказал, смеясь, Канрусс. — Черт возьми! Друзей не только угощают вином; иной раз им еще мешают наглотаться воды.       Герман не то вздохнул, не то всхлипнул и уронил голову на руки. — Знаешь, что я тебе скажу, Герман, — продолжал Канрусс, начиная разговор с грубой откровенностью простых людей, которые от любопытства забывают все приличия. — Знаешь, ты похож на отставленного воздыхателя!       И он громко захохотал. — Нет, — отвечал Фанлар, — такой молодец не для того создан, чтобы быть несчастным в любви. Ты шутишь, Канрусс. — Вовсе не шучу, ты лучше послушай, как он вздыхает. Ну-ка, Герман, подними нос да отвечай нам. Невежливо не отвечать друзьям, когда они спрашивают о здоровье. — Я здоров, — сказал Герман, сжимая кулаки, но не поднимая головы. — А! Видишь ли, Фанлар, — сказал Канрусс, мигнув своему приятелю, — дело вот в чем: Герман, которого ты здесь видишь, добрый и честный катланец, один из лучших марсельских рыбаков, влюблен в красавицу по имени Венера, но, к несчастью, красавица, со своей стороны, по-видимому, влюблена в помощницу капитана «Паллады», а так как «Паллада» сегодня воротился в порт, то… понимаешь? — Нет, не понимаю, — отвечал Фанлар. — Бедняга Герман получил отставку, — продолжал Канрусс. — Ну, так что ж? — сказал Герман, подняв голову и поглядывая на Канрусса как человек, ищущий, на ком бы выместить досаду. — Венера ни от кого не зависит, не так ли? И вольна любить, кого ей угодно. — Если ты так на это смотришь, тогда другое дело! — сказал Канрусс. — Я-то думал, что ты катланец; а мне рассказывали, что катланцы не из тех людей, у которых можно отбивать возлюбленных; при этом даже прибавляли, что Герман особенно страшен в своей мести.       Герман презрительно улыбнулся. — Влюбленный никогда не страшен, — сказал он. — Бедняга! — подхватил Фанлар, притворяясь, что жалеет его от всего сердца. — Что ж делать? Он не ожидал, что Данс воротится так скоро. Он думал, что Данс, быть может, умерла, изменила, — как знать? Такие удары тем более тяжелы, что приходят всегда неожиданно. — Как бы там ни было, — сказал Канрусс, который все время пил и на которого хмельное мальгское вино начинало действовать, — как бы там ни было, благополучное возвращение Данс досаждает не одному Герману: верно, Фанлар? — Верно, и я готов поручиться, что это кончится для него плохо. — Тем не менее, — продолжал Канрусс, наливая Герману и наполняя в восьмой или десятый раз свой собственный стакан, между тем как Фанлар едва пригубил свое вино, — тем не менее она женится на красавице Венере; по крайней мере она для этого воротилась.       Все это время Фанлар проницательным взором смотрел на Германа и видел, что слова Канрусса падают ему на сердце, как расплавленный свинец. — А когда свадьба? — спросил Фанлар. — О! До свадьбы еще дело не дошло! — прошептал Герман. — Да, но дойдет, — сказал Канрусс. — Это так же верно, как-то, что Данс будет капитаном «Паллады». Не правда ли, Фанлар?       Фанлар вздрогнул при этом неожиданном выпаде, повернулся к Канруссу и пристально посмотрел на него, чтобы узнать, с умыслом ли были сказаны эти слова, но он не прочел ничего, кроме зависти на этом лице, уже поглупевшем от опьянения. — Итак, — сказал он, наполняя стаканы, — выпьем за капитана Эдду Данс, супруга прелестной катланки!       Канрусс отяжелевшею рукою поднес стакан к губам и одним духом осушил его. Герман схватил свой стакан и разбил вдребезги. — Стойте! — сказал Канрусс. — Что там такое на пригорке, по дороге из Катлан? Взгляни-ка, Герман, у тебя глаза получше. У меня уже двоится в глазах. Ты знаешь, вино — предатель. Точно двое влюбленных идут рядышком рука об руку. Ах, боже ты мой! Они не подозревают, что мы их видим, и целуются!       Фанлар следил за каждым движением Германа, лицо которого приметно искажалось. — Знаете вы их, Герман? — спросил он. — Да, — отвечал он глухим голосом, — это Эдда и Венера. — А! Вот оно что! — сказал Канрусс. — А я и не узнал их. Эй, Данс! Эй, красавица! Подите-ка сюда и скажите нам, скоро ли свадьба. Герман такой упрямец, не хочет нам сказать. — Да замолчишь ли ты? — прервал его Фанлар, делая вид, будто останавливает Канрусса, который с упрямством пьяницы высовывался из беседки. — Держись крепче на ногах и оставь влюбленных в покое. Бери пример с Германа: он по крайней мере благоразумен.       Быть может, Герман, выведенный из себя, подстрекаемый Фанларом, как бык на арене, не удержался бы, ибо он уже встал и, казалось, вот-вот кинется на соперника, но Венера, веселая и непринужденная, подняла прелестную головку и окинула всех светлым взором. Он вспомнил ее угрозу — умереть, если умрет Эдда, — и бессильно опустился на стул.       Фанлар посмотрел на своих собеседников — на отупевшего от вина и на сраженного любовью. — От этих дураков я ничего не добьюсь, — прошептал он, — боюсь, что я имею дело с пьяницей и с трусом. Вот завистник, который наливается вином, между тем как ему следовало бы упиваться желчью; вот болван, у которого из-под носа похищают возлюбленную и который только и знает, что плачет и жалуется, как ребенок. А между тем у него пылающие глаза, как у испанцев, сицилийцев и калабрийцев, которые так искусно мстят за себя; у него такие кулаки, что размозжат голову быку вернее всякого обуха. Положительно, счастье улыбается Эдде; она женится на красавице, будет капитаном и посмеется над нами, разве только… — мрачная улыбка искривила губы Фанлара, — разве только я тут вмешаюсь. — Эй! — продолжал кричать Канрусс, привстав в опершись кулаком о стол. — Эй, Эдда! Не видишь ты, что ли, друзей, или уж так загордилась, что не хочешь и говорить с ними? — Нет, дорогой Канрусс, — отвечала Данс, — я совсем не горда, я счастлива, а счастье, очевидно, ослепляет больше, чем гордость. — Дело! — сказал Канрусс. — Вот это объяснение! Здравствуйте, госпожа Данс!       Венера чинно поклонилась. — Меня так еще не зовут, — сказала она. — У нас считается, что можно накликать беду, если называть девушку по имени ее жениха, когда этот жених еще не стал ей мужем; поэтому называйте меня Венерой, прошу вас. — Сосед Канрусс не так уж виноват, — сказала Данс, — он не намного ошибся! — Так, значит, свадьба будет скоро? — спросил Фанлар, раскланиваясь с молодою парою. — Как можно скорее. Сегодня сговор у моего отца, а завтра или послезавтра, никак не позже, обед в честь помолвки здесь, в «Резерве». Надеюсь, будут все друзья: это значит, что вы приглашены, господин Фанлар; это значит, что и тебя ждут, Канрусс. — А Герман? — спросил Кадрусс, смеясь пьяным смехом. — Герман тоже будет? — Брат моей жены — мой брат, — сказала Эдда, — и мы, Венера и я, были бы глубоко огорчены, если бы его не было с нами в такую минуту.       Герман хотел ответить, но голос замер у него в горле, и он не мог выговорить ни слова. — Сегодня помолвка… завтра или послезавтра обручение… черт возьми, вы очень спешите, капитан! — Фанлар, — отвечала Эдда с улыбкой, — я вам скажу то же, что Венера сказала сейчас Канруссу: не наделяйте меня званием, которого я еще не удостоена; это накличет на меня беду. — Прошу прощенья, — отвечал Фанлар. — Я только сказал, что вы очень спешите. Ведь времени у нас довольно: «Паллада» выйдет в море не раньше как через три месяца. — Всегда спешишь быть счастливым, господин Фанлар, — кто долго страдал, тот с трудом верит своему счастью. Но это не только себялюбие, — я должна ехать в Париж. — Вот как! В Париж! И вы едете туда в первый раз? — Да. — У вас там есть дело? — Не мое: надо исполнить последнее поручение бедного нашего капитана Лектора. Вы понимаете, Фанлар, это дело святое. Впрочем, будьте спокойны, я только съезжу и вернусь. — Да, да, понимаю, — вслух сказал Фанлар.       Потом прибавил про себя: «В Париж, доставить по назначению письмо, которое ему дал маршал. Черт возьми! Это письмо подает мне мысль. А, Данс, друг мой! Ты еще не значишься в реестре „Паллады“ под номером первым!»       И он крикнул вслед удалявшейся Эдде: — Счастливого пути! — Благодарю, — отвечала Эдда, оглядываясь через плечо и дружески кивая головою.       И влюбленные продолжали путь, спокойные и счастливые, как два избранника небес…