Графиня Бермудского Треугольника

      На следующий день утро выдалось теплое и ясное. Солнце встало яркое и сверкающее, и его первые пурпурные лучи расцветили рубинами пенистые гребни волн.       Пир был приготовлен во втором этаже того самого «Резерва», с беседкой которого мы уже знакомы. Это была большая зала, в шесть окон, и над каждым окном (бог весть почему) было начертано имя одного из крупнейших французских городов.       Вдоль этих окон шла галерея, деревянная, как и все здание.       Хотя обед назначен был только в полдень, однако уже с одиннадцати часов по галерее прогуливались нетерпеливые гости. То были моряки с «Паллады» и несколько солдат, приятелей Данс. Все они из уважения к жениху и невесте нарядились в парадное платье.       Среди гостей пронесся слух, что свадебный пир почтят своим присутствием хозяева «Паллады», но это была такая честь для Данс, что никто не решался этому поверить.       Однако Фанлар, придя вместе с Канруссом, в свою очередь подтвердил это известие. Утром он сам видел г-на Соллер, и г-н Соллер сказал ему, что будет обедать в «Резерве».       И в самом деле через несколько минут в залу вошел Соллер. Матросы приветствовали его дружными рукоплесканиями. Присутствие арматора служило для них подтверждением уже распространившегося слуха, что Данс будет назначена капитаном. Они очень любили Данс и выражали благодарность своему хозяину за то, что хоть раз его выбор совпал с их желаниями. Едва г-н Соллер вошел, как, по единодушному требованию, Фанлара и Канрусса послали к жениху с поручением известить ее о прибытии арматора, появление которого возбудило всеобщую радость, и сказать ей, чтобы она поторопилась.       Фанлар и Канрусс пустились бегом, но не пробежали и ста шагов, как встретили жениха и невесту.       Четыре катланки, подруги Венеры, провожали невесту; Эдда вела ее под руку. Рядом с невестой шел старик Данс, а сзади Герман. Злобная улыбка кривила его губы.       Ни Венера, ни Эдда не замечали этой улыбки. Они были так счастливы, что видели только себя и безоблачное небо, которое, казалось, благословляло их.       Фанлар и Канрусс исполнили возложенное на них поручение; потом, крепко и дружески пожав руку Эдды, заняли свои места, — Фанлар рядом с Германом, а Канрусс рядом со стариком Дансом, предметом всеобщего внимания.       Старик надел свой шелковый кафтан с гранеными стальными пуговицами. Его худые, но мускулистые ноги красовались в великолепных бумажных чулках с мушками, которые за версту отдавали английской контрабандой. Да треугольной шляпе висел пук белых и голубых лент. Он опирался на витую палку, загнутую наверху, как античный посох. Словом, он ничем не отличался от щеголей 1796 года, прохаживавшихся во вновь открытых садах Люксембургского и Тюильрийского дворцов.       К нему, как мы уже сказали, присоединился Канрусс, которого надежда на хороший обед окончательно примирила с Дансами, Канрусс, у которого в уме осталось смутное воспоминание о том, что происходило накануне, как бывает, когда, проснувшись утром, сохраняешь в памяти тень сна, виденного ночью.       Фанлар, подойдя к Герману, пристально взглянул на обиженного поклонника. Герман, шагая за будущими супругами, совершенно забытый Венерой, которая в упоении юной любви, ничего не видела, кроме своей Эдды, — то бледнел, то краснел. Время от времени он посматривал в сторону Марселя и при этом всякий раз невольно вздрагивал. Казалось, Герман ожидал или по крайней мере предвидел какое-то важнее событие.       Данс была одета просто. Служа в торговом флоте, она носила форму, среднюю между военным мундиром и штатским платьем, и ее открытое лицо, просветленное радостью, было очень красиво.       Венера была хороша, как кипрская или хиосская гречанка, с черными глазами и коралловыми губами. Она шла шагом вольным и свободным, как ходят арлезианкя и андалузки. Городская девушка попыталась бы, может быть, скрыть свою радость под вуалей или по крайней мере под бархатом ресниц, но Венера улыбалась и смотрела на всех окружавших, и ее улыбка и взгляд говорили так же откровенно, как могли бы сказать уста: «Если вы друзья мне, то радуйтесь со мною, потому что я поистине очень счастлива!»       Когда жених, невеста и провожатые подошли к «Резерву», г-н Соллер пошел к ним навстречу, окруженный матросами и солдатами, которым он повторил обещание, данное Данс, что она будет назначена капитаном на место покойного Лектора. Увидав его, Данс выпустила руку Венеры и уступила место г-ну Соллеру. Арматор и невеста, подавая пример гостям, взошли по лестнице в столовую, и еще добрых пять минут деревянные ступени скрипели под тяжелыми шагами гостей. — Батюшка, — сказала Венера, остановившись у середины стола, — садитесь по правую руку от меня, прошу вас, а по левую я посажу того, кто заменила мне брата, — прибавила она с лаской в голосе, которая кинжалом ударила Германа в самое сердце. Губы его посинели, и видно было, как под загорелой кожей вся кровь, приливая к сердцу, отхлынула от лица.       Данс возле себя посадила г-на Соллера и Фанлара: первого по правую, второго по левую сторону; потом сделал знак рукой, приглашая остальных рассаживаться, как им угодно.       Уже путешествовали вокруг стола румяные и пахучие аральские колбасы, лангусты в ослепительных латах, венерки с розоватой раковиной, морские ежи, напоминающие каштаны с их колючей оболочкой, кяовиссы, с успехом заменяющие южным гастрономам северные устрицы; словом, все те изысканные лакомства, которые полна выносит на песчаный берег и которые благодарные рыбаки называют общим именем «морские плоды». — Какая тишина! — сказал старик Данс, прихлебывая желтое, как топаз, вино, принесенное и поставленное перед Венерой самим хозяином — Кто бы сказал, что здесь тридцать человек, которые только и ждут, чтобы побалагурить? — Жених не всегда бывает веселой, — заметил Канрусс. — Да, — подхватила Эдда, — я слишком счастлива, чтобы быть веселой. Если вы это хотели сказать, сосед, то вы совершенно правы. Радость производит иногда странное действие, она гнетет, как печаль.       Фанлар взглянул на Германа, на лице которого отражалось каждое движение его души. — Полноте! Или вы боитесь чего-нибудь? — спросил он. — Мне, напротив, кажется, что все ваши желания исполняются. — Это-то и пугает меня, — отвечала Данс. — Мне кажется, что человек не создан для такого легкого счастья! Счастье похоже на сказочные дворцы, двери которых стерегут драконы. Надобно бороться, чтобы овладеть ими, а я, право, не знаю, чем я заслужил счастье быть мужем Венеры. — Мужем!.. — сказал Канрусс со смехом. — Нет еще, капитан; попробуй-ка разыгрывать мужа, так увидишь, как тебя примут.       Венера покраснела.       Германн ерзал на стуле, вздрагивал при малейшем шуме и то и дело отирал пот, который выступал на его лбу, словно первые капли грозового дождя. — Не стоит спорить из-за мелочей, сосед, — отвечала Эдда Канруссу, — Венера еще не жена мне, это верно…       Он посмотрел на часы. — Но через полтора часа она ею будет!       Все вскрикнули от удивления, кроме старика Данс, который широко осклабился, показывая еще крепкие зубы. Венера улыбнулась, но уже не покраснела, Герман судорожно схватился за ручку своего ножа. — Через полтора часа! — сказал Фанлар, тоже побледнев — Как так? — Да, друзья мои, — отвечала Данс, — благодаря содействию господина Соллера, которому, после моего отца, я обязана больше всех на свете, все препятствия устранены. Мы сделали денежный взнос, чтобы обойтись без оглашения, и в половине третьего марсельский мэр ждет вас в ратуше. А так как уже пробило четверть второго, то «два ли я очень ошибусь, если скажу, что через час и тридцать минут Венера будет называться госпожою Данс.       Герман закрыл глаза: огненный туман обжег ему веки; он облокотился на стол, чтобы не упасть, и, несмотря на все свои усилия, не мог удержать стона, который потонул в хохоте и шумных возгласах гостей. — Вот это дело, — как вы находите? — сказал старик Данс. — Это называется не терять времени! Вчера утром приехал. Сегодня в три часа жената! Только моряки так умеют! — Но разные формальности, — нерешительно вставил Фанлар, — контракт, бумаги?.. — Контракт! — сказала Данс смеясь. — Контракт готов. У Венеры ничего нет, у меня тоже! Все у нас общее… Это недолго было написать, да и стоит недорого.       Эта шутка вызвала новый взрыв хохота и рукоплесканий. — Значит, мы присутствуем не на обручении, — сказал Фанлар, — а попросту на свадьбе. — Нет, — возразила Эдда, — вы ничего не потеряете, будьте спокойны. Завтра утром я еду в Париж. Четыре дня туда, четыре дня обратно, один день на выполнение данного мне поручения, и девятого марта я буду здесь, а десятого числа будет настоящий свадебный пир.       Надежда на новое пиршество удвоила общую веселость, так что старик Данс, который в начале обеда жаловался да тишину, теперь среди общего шума тщетно пытался предложить тост за счастье будущих супругов.       Данс угадала мысль отца и отвечала ему улыбкой, полной любви. Венера посмотрела на стенные часы и кивнула Эдде.       За столом царило то шумное и непринужденное веселье, которое всегда сопровождает конец обеда у простых людей. Недовольные своими местами встали из-за стола и подсели к другим, более приятным собеседникам. Все говорили зараз, никто не отвечал на вопросы, каждый был занят только своими собственными мыслями.       Фанлар был почти так же бледен, как Герман; что же касается последнего, то он еле дышал и казался преступником, погруженным в огненное озеро. Он встал одним из первых и прохаживался по зале, напрягая слух среди голосов и стука стаканов.       Канрусс подошел к Герману, и тотчас же к ним присоединился Фанлар, которого Герман, казалось, избегал. — Что верно, то верно, — сказал Канрусс, в котором радушие Эдды и доброе вино старика Памфила окончательно заглушили зависть, зародившуюся в его душе при виде неожиданного счастья Данс. — Данс — славная; гляжу я на нее, как она сидит со своей невестой, и думаю: нехорошо было бы сыграть с ней ту скверную штуку, которую вы вчера задумали. — Да ведь ты видел, что мы не дали ей ходу, — сказал Фанлар. — Бедный Герман был в таком отчаянии, что сначала мне стало жаль его; но раз он примирился со своим горем, даже согласился быть шафером у своего соперника, так и говорить больше нечего.       Канрусс взглянул на Германа. Тот был мертвенно бледен. — Жертва тем более велика, что невеста в самом деле красавица, — продолжал Фанлар. — Черт возьми! Мой будущий капитан — счастливчик! Хотел бы я зваться Дансом хоть один денек. — Идем? — раздался нежный голос Венеры. — Вот уже бьет два часа, а нас ждут в четверть третьего. — Да, да, идем, — сказала Данс, быстро вставая. — Идем! — хором подхватили гости.       В ту же минуту Фанлар, который пристально следил за Германом, сидевшим на подоконнике, увидел, что тот дико вытаращил глаза, привскочил и снова сел на подоконник. Снаружи донесся неясный шум; стук тяжелых шагов, невнятные голоса и бряцание оружия заглушили веселый говор гостей, который сразу сменился тревожным молчанием.       Шум приближался; в дверь три раза ударили. Гости с изумлением переглянулись. — Именем закона! — раздался громкий голос; никто не ответил.       Тотчас дверь отворилась, и полицейский комиссар, опоясанный шарфом, вошел в залу в сопровождении четырех вооруженных солдат и капрала.       Тревога сменилась ужасом. — В чем дело? — спросил арматор, подходя к комиссару, с которым был знаком. — Это, наверно, недоразумение. — Если это недоразумение, господин Соллер, — отвечал комиссар, — то можете быть уверены, что оно быстро разъяснится, а пока у меня есть приказ об аресте, и хоть я с сожалением исполняю этот долг, я все же должен его исполнить. Кто из вас, господа, Эдда Данс?       Все взгляды обратились на Эдду, которая в сильном волнении, но сохраняя достоинство, выступила вперед и сказала: — Я. Что вам угодно? — Эдда Данс, — сказал комиссар, — именем закона я вас арестую! — Арестуете? — переспросила Эдда, слегка побледнев. — За что вы меня арестуете? — Не знаю, но на первом допросе вы все узнаете.       Соллер понял, что делать нечего: комиссар, опоясанный шарфом, — не человек; это статуя, воплощающая закон, холодная, глухая, безмолвная.       Но старик Данс бросился к комиссару; есть вещи, которые сердце отца или матери понять не может. Он просил, умолял. Слезы и мольбы были напрасны. Но отчаяние его было так велико, что комиссар почувствовал сострадание. — Успокойтесь, сударь! — сказал он. — Может быть, ваша дочь не исполнила каких-нибудь карантинных или таможенных предписаний, и, когда она даст нужные разъяснения, ее, вероятно, тотчас же освободят. — Что это значит? — спросил, нахмурив брови, Канрусс у Фанлара, который притворялся удивленным. — Я почем знаю! — отвечал Фанлар. — Я, как и ты, вижу, что делается, ничего не понимаю и дивлюсь.       Канрусс искал глазами Герман, но тот исчез.       Тогда вся вчерашняя сцена представилась ему с ужасающей ясностью: разыгравшаяся трагедия словно сдернула покров, который вчерашнее опьянение набросило на его память. — Уж не последствия ли это шутки, о которой вы говорили вчера? — оказал он хрипло. — В таком случае горе тому, кто ее затеял, — в ней веселого мало. — Да нет же! — воскликнул Фанлар. — Ведь ты знаешь, что я разорвал записку. — Ты не разорвал ее, — сказал Канрусс, — а бросил в угол, только и всего. — Молчи, ты ничего не видел, ты был пьян. — Где Герман? — спросил Канрусс. — Почем я знаю? — отвечал Фанлар. — Верно, ушел по своим делам. Но чем заниматься пустяками, пойдем лучше поможем несчастному старику.       Данс уже успела с улыбкой подать руки всем своим друзьям и отдалась в руки солдат. — Будьте спокойны, ошибка объяснится, и, вероятно, я даже не дойду до тюрьмы, — сказала она. — О, разумеется, я готов поручиться! — подхватил подошедший Фанлар.       Данс спустилась с лестницы. Впереди нее шел комиссар, по бокам — солдаты. Карета с раскрытой дверцей ждала у порога. Данс села, с ней сели комиссар и два солдата. Дверца захлопнулась, и карета покатила в Марсель. — Прощай, Данс! Прощай, Эдда! — закричала Венера, выбегая на галерею.       Узница услышала этот последний крик, вырвавшийся, словно рыдание, из растерзанного сердца ее невесты, выглянула в окно кареты, крикнул: «До свидания, Венера!» — и исчезла за углом форта св. Николая. — Подождите меня здесь, — сказал арматор, — я сяду в первую карету, какая мне встретится, съезжу в Марсель и вернусь к вам с известиями. — Поезжайте, — закричали все в один голос, — поезжайте и возвращайтесь поскорее!       После этого двойного отъезда среди оставшихся несколько минут царило мрачное уныние.       Отец Эдды и Венера долго стояли врозь, погруженные каждый в свою скорбь; наконец, глаза их встретились. Оба почувствовали, что они две жертвы, пораженные одним и тем же ударом, и бросились друг другу в объятия.       В это время в залу воротился Герман, налил себе стакан воды, выпил и сел на стул.       Случайно на соседний стул опустилась Венера.       Герман невольно отодвинул свой стул. — Это он! — сказал Фанлару Канрусс, не спускавший глаз с катланца. — Не думаю, — отвечал Фанлар, — он слишком глуп; во всяком случае грех на том, кто это сделал. — Ты забываешь о том, кто ему посоветовал, — сказал Канрусс. — Ну, знаешь! — ответил Фанлар. — Если бы пришлось отвечать за все то, что говоришь на ветер! — Должен отвечать, когда-то, что говоришь на ветер, падает другому на голову!       Между тем гости на все лады истолковывали арест Данс. — А вы, Фанлар, — спросил чей-то голос, — что думаете об этом? — Я думаю, — отвечал Фанлар, — не провезла ли она каких-нибудь запрещенных товаров. — Но вы, Фанлар, как бухгалтер, должны были бы знать об этом. — Да, конечно, но бухгалтер знает только то, что ему предъявляют. Я знаю, что мы привезли хлопчатую бумагу, вот и все; что мы взяли груз в Александрии у Пастре и в Смирне у Паскаля; больше у меня ничего не спрашивайте. — О! Теперь я вспоминаю, — прошептал несчастный отец, цепляясь за последнюю надежду. — Она говорила мне вчера, что привезла для меня ящик кофе и ящик табаку. — Вот видите, — сказал Фанлар, — так и есть! В наше отсутствие таможенники обыскали «Палладу» и нашли контрабанду.       Венера этому не верила. Долго сдерживаемое горе вдруг вырвалось наружу, и она разразилась рыданиями. — Полно, полно, будем надеяться, — сказал старик, сам не зная, что говорит. — Будем надеяться! — повторил Фанлар. «Будем надеяться!» — хотел сказать Герман, но слова застряли у него в горле, только губы беззвучно шевелилась. — Господа! — закричал один из гостей, стороживший на галерее. — Господа, карета! Соллер! Он, наверное, везет нам добрые вести!       Венера и старик отец бросились навстречу арматору. Они столкнулись в дверях. Соллер был очень бледен. — Ну что? — спросили они в один голос. — Друзья мои! — отвечал арматор, качая головой. — Дело оказалось гораздо серьезнее, чем мы думали. — О, господин Соллер! — вскричала Венера. — Она невиновна! — Я в этом убежден, — отвечал Соллер, — но ее обвиняют… — В чем же? — спросил старик Дантес. — В том, что она бонапартистский агент.       Те из читателей, которые жили в эпоху, к которой относится мой рассказ, помнят, какое это было страшное обвинение.       Венера вскрикнула; старик упал на стул. — Все-таки, — прошептал Канрусс, — вы меня обманули, Фанлар, и шутка сыграна; но я не хочу, чтобы бедный старик и невеста умерли с горя, я сейчас же расскажу им все. — Молчи, несчастный! — крикнул Фанлар, хватая его за руку. — Молчи, если тебе дорога жизнь. Кто тебе сказал, что Данс не виновна? Корабль заходил на остров Эльба, Данс сходила на берег, пробыла целый день в Порто-Феррайо. Что, если при ней найдут какое-нибудь уличающее письмо? Тогда всех, кто за нее заступится, обвинят в сообщничестве.       Канрусс, с присущим эгоизму чутьем, сразу понял всю вескость этих доводов; он посмотрел на Фанлара растерянным взглядом и, вместо того чтобы сделать шаг вперед, отскочил на два шага назад. — Если так, подождем, — прошептал он. — Да, подождем, — сказал Фанлар. — Если она невиновна, ее освободят; если виновна, то не стоит подвергать себя опасности ради заговорщицы. — Тогда уйдем, я больше не в силах оставаться здесь. — Пожалуй, пойдем, — сказал Фанлар, обрадовавшись, что ему есть с кем уйти. — Пойдем, и пусть они делают, как знают…       Все разошлись. Герман, оставшись опять единственной опорой Венеры, взял ее за руку и отвел в Катланы. Друзья Данс, со своей стороны, отвели домой, на Мельянские аллеи, обессилевшего старика.       Вскоре слух об аресте Данс как бонапартистского агента разнесся по всему городу. — Кто бы мог подумать, Фанлар? — сказал Соллер, нагнав своего бухгалтера и Канрусса. Он спешил в город за новостями о Данс, надеясь на свое знакомство с помощником королевского прокурора, г-ном де Мильфор. — Кто бы мог подумать? — Что вы хотите, сударь, — отвечал Фанлар. — Я же говорил вам, что Данс без всякой причины останавливалась у острова Эльба; эта остановка показалась мне подозрительной. — А вы рассказывали о ваших подозрениях кому-нибудь, кроме меня? — Как можно, — прибавил Фанлар вполголоса. — Вы сами знаете, что из-за вашего дядюшки, господина Соллера, который служил при том и не скрывает своих мыслей, и вас подозревают, что вы жалеете о Наполеоне… Я побоялся бы повредить Эдде, а также в вам. Есть вещи, которые подчиненный обязан сообщать своему хозяину и строго хранить в тайне от всех других. — Правильно, Фанлар, правильно, вы честный малый! Зато я уже позаботился о вас на случай, если бы эта бедная Данс заняла место капитана на «Палладе». — Как так? — Да, я заранее спросил Данс, что она думает о вас и согласна ли оставить вас на прежнем месте; не знаю нечему, но мне казалось, что между вами холодок. — И что же она вам ответила? — Что был такой случай, — она не сказала, какой именно, — когда она действительно в чем-то провинилась перед вами, но что она всегда готов доверять тому, кому доверяет ее арматор. — Притворщица! — прошептал Фанлар. — Бедная Данс! — сказал Канрусс. — Она была такой славной! — Да, но пока что «Паллада» без капитана, — сказал Соллер. — Раз мы выйдем в море не раньше чем через три месяца — сказал Фанлар, — то можно надеяться, что за это время Эдду освободят. — Конечно, но до тех пор? — А до тех пор, господин Соллер, я к вашим услугам, — сказал Фанлар. — Вы знаете, что я умею управлять кораблем не хуже любого капитана дальнего плавания; вам даже выгодно будет взять меня, потому что, когда Эдда выйдет из тюрьмы, вам некого будет и благодарить. Она займет свое место, а я — свое, только и всего. — Благодарю вас, Фанлар, — сказал арматор, — это действительно выход. Итак, примите командование, я вас уполномочиваю, и наблюдайте за разгрузкой, дело не должно страдать, какое бы несчастье ни постигало отдельных людей. — Будьте спокойны, господин Соллер; но нельзя ли будет хоть навестить бедную Эдду? — Я это сейчас узнаю; я попытаюсь увидеться с господином де Мильфор и замолвить ему словечко за арестованную. Знаю, что он отъявленный роялист, но хоть он роялист и королевский прокурор, однако ж все-таки человек, и притом, кажется, не злой. — Нет, не злой, но я слышал, что он честолюбив, а это почти одно и то же. — Словом, увидим, — сказал Соллер со вздохом. — Ступайте да борт, я скоро буду.       И он направился к зданию суда. — Видишь, какой оборот принимает дело? — сказал Фанлар Канруссу. — Тебе все еще охота заступаться за Данс? — Разумеется, нет, но все-таки ужасно, что шутка могла иметь такие последствия. — Кто шутил? Не ты и не я, а Герман. Ты же знаешь, что я бросил записку; кажется, даже разорвал ее. — Нет, нет! — вскричал Канрусс. — Я как сейчас вижу ее в углу беседки, измятую, скомканную, и очень желал бы, чтобы она была там, где я ее вижу! — Что ж делать? Верно, Герман поднял ее, переписал или велел переписать, а то, может быть, даже и не взял на себя этого труда… Боже мой! Что, если он послал мою же записку! Хорошо, что я изменил почерк. — Так ты знал, что Данс — заговорщица? — Я ровно ничего не знал. Я тебе уже говорил, что хотел пошутить, и только. По-видимому, я, как арлекин, шутя, сказал правду. — Все равно, — продолжал Канрусс, — я дорого бы дал, чтобы всего этого не было или по крайней мере чтобы я не был в это дело замешан. Ты увидишь, оно принесет нам несчастье, Фанлар. — Если оно должно принести кому-нибудь несчастье, так только настоящему виновнику, а настоящий виновник — Герман, а не мы. Какое несчастье может случиться с нами? Нам нужно только сидеть спокойно, ни слова не говорить, и гроза пройдет без грома. — Аминь, — сказал Канрусс, кивнув Фанлару, и направился к Мельянским аллеям, качая головой и бормоча себе под нос, как делают сильно озабоченные люди.       «Так, — подумал Фанлар, — дело принимает оборот, какой я предвидел; вот я капитан, пока на время, а если этот дурак Канрусс сумеет молчать, то и навсегда. Остается только тот случай, если правосудие выпустит Данс из своих когтей… Но правосудие есть правосудие, — улыбнулся он, — я вполне на него могу положиться».       Он прыгнул в лодку и велел грести к «Палладе», где арматор, как мы помним, назначил ему свидание.