Графиня Бермудского Треугольника

      В тот же самый день, в тот же самый час, на улице Гран-Кур, против фонтана Медуз, в одном из старых аристократических домов, выстроенных архитектором Пюже, тоже праздновали обручение.       Но герои этого празднества были не простые люди, не матросы и солдаты, они принадлежали к высшему марсельскому обществу. Это были старые сановники, вышедшие в отставку при узурпаторе; военные, бежавшие из французской армии в армию Конде; молодые люди, которых родители, — все еще не уверенные в их безопасности, хотя уже поставили за них по четыре или по пять рекрутов, — воспитали в ненависти к тому, кого пять лет изгнания должны были превратить в мученика, а пятнадцать лет Реставрации — в бога.       Все сидели за столом, и разговор кипел всеми страстями того времени, страстями особенно неистовыми и ожесточенными, потому что на юге Франции уже пятьсот лет политическая вражда усугубляется враждой религиозной.       Император, ставший королем острова Эльба, после того как он был властителем целого материка, и правящий населением в пять-шесть тысяч душ, после того как сто двадцать миллионов подданных на десяти языках кричали ему: «Да здравствует Наполеон!» — казался всем участникам пира человеком, навсегда потерянным для Франции и престола. Сановники вспоминали его политические ошибки, военные рассуждали о Москве и Лейпциге, женщины — о разводе с Жозефиной. Этому роялистскому сборищу, которое радовалось, — не падению человека, а уничтожению принципа, — казалось, что для него начинается новая жизнь, что оно очнулось от мучительного кошмара.       Осанистый старик, с орденом св. Людовика на груди, встал и предложил своим гостям выпить за короля Людовика XVIII. То был маркиз де Сен-Мираж.       Этот тост в честь гартвельского изгнанника и короляумиротворителя Франции, был встречен громкими кликами; по английскому обычаю, все подняли бокалы; женщины откололи свои букеты и усеяли ими скатерть. В этом едином порыве была почти поэзия. — Они признали бы, — сказала маркиза де Сен-Мираж, женщина с сухим взглядом, тонкими губами, аристократическими манерами, еще изящная, несмотря на свои пятьдесят лет, — они признали бы, будь они здесь, все эти революционеры, которые нас выгнали и которым мы даем спокойно злоумышлять против нас в наших старинных замках, купленных ими за кусок хлеба во времена Террора, — они признали бы, что истинное самоотвержение было на нашей стороне, потому что мы остались верны рушившейся монархии, а они, напротив, приветствовали восходившее солнце и наживали состояния, в то время как мы разорялись. Они признали бы, что наш король поистине был Людовик Возлюбленный, а их узурпатор всегда оставался Наполеоном Проклятым; правда, де Мильфор? — Что прикажете, маркиза?.. Простите, я не слушал. — Оставьте детей, маркиза, — сказал старик, предложивший тост. — Сегодня их помолвка, и им, конечно, не до политики. — Простите, мама, — сказала молодая и красивая девушка, белокурая, с синими глазами, подернутыми влагой, — это я завладела господином де Мильфор. Госпожа де Мильфор, мама хочет говорить с вами. — Я готов отвечать маркизе, если ей будет угодно повторить вопрос, которого я не расслышал, — сказал г-н де Мильфор. — Я прощаю тебе, Вене, — сказала маркиза с нежной улыбкой, которую странно было видеть на этом холодном лице; но сердце женщины так уж создано, что, как бы ни было оно иссушено предрассудками и требованиями этикета, в нем всегда остается плодоносный и живой уголок, — тот, в который бог заключил материнскую любовь. — Я говорила, Мильфор, что у бонапартистов нет ни нашей веры, ни нашей преданности, ни нашего самоотвержения. — Сударыня, у них есть одно качество, заменяющее все наши, — это фанатизм. Наполеон — Магомет Запада; для всех этих людей низкого происхождения, но необыкновенно честолюбивых, он не только законодатель и владыка, но еще символ — символ равенства. — Равенства! — воскликнула маркиза. — Наполеон — символ равенства? А что же тогда господин де Нобеспьер? Мне кажется, вы похищаете его место и отдаете корсиканцу; казалось бы, довольно и одной узурпации. — Нет, сударыня, — возразил Мильфор, — я оставляю каждого на его пьедестале: Нобеспьера — на площади Людовика Пятнадцатого, на эшафоте; Наполеона — на Вандомской площади, на его колонне. Но только один вводил равенство, которое принижает, а другой — равенство, которое возвышает; один низвел королей до уровня гильотины, другой, возвысил народ до уровня трона. Это не мешает тому, — прибавил Мильфор, смеясь, — что оба они — гнусные революционеры и что девятое термидора и четвертое апреля тысяча восемьсот четырнадцатого года — два счастливых дня для Франции, которые одинаково должны праздновать друзья порядка и монархия; но этим объясняется также, почему Наполеон, даже поверженный — и, надеюсь, навсегда, — сохранил ревностных сторонников. Что вы хотите, маркиза? Кромвель был только половиной Наполеона, а и то имел их! — Знаете, Мильфор, все это за версту отдает революцией. Но я вам прощаю, — ведь нельзя же быть сыном жирондиста и не сохранить революционный душок.       Краска выступила на лице Мильфора. — Мой отец был жирондист, это правда; но мой отец не голосовал за смерть короля; он подвергался гонениям в день Террора как и вы и чуть не сложил голову на том самом эшафоте, на котором скатилась голова вашего отца. — Да, — отвечала маркиза, на лице которой ничем не отразилось это кровавое воспоминание, — только они взошли бы на эшафот ради диаметрально противоположных принципов, и вот вам доказательство: все наше семейство сохранило верность изгнанным Бурбонам, а ваш отец тотчас же примкнул к новому правительству; гражданин Дуартье был жирондистом, а граф Дуартье стал сенатором. — Мама, — сказала Вене, — вы помните наше условие: никогда не возвращаться к этим мрачным воспоминаниям. — Сударыня, — сказал Мильфор, — я присоединяюсь к мадемуазель де Сен-Мираж и вместе с нею покорнейше прошу вас забыть о прошлом. К чему осуждать то, перед чем даже божья: воля бессильна? Бог властен преобразить будущее; в прошлом он ничего не может изменить. Мы можем если не отречься от прошлого, то хотя бы набросить на него покров. Я, например, отказался не только от убеждений моего отца, но даже от его имени. Отец мой был и, может статься, и теперь еще бонапартист и зовется Дуартье; я — роялист и зовусь де Мильфор. Пусть высыхают в старом дубе революционные соки; вы смотрите только на ветвь, которая отделилась от него и не может, да, пожалуй, и не хочет оторваться от него совсем. — Браво, Мильфор! — вскричал маркиз. — Браво! Хорошо сказано! Я тоже всегда убеждал маркизу забыть о прошлом, но без успеха; вы будете счастливее, надеюсь. — Хорошо, — сказала маркиза, — забудем о прошлом, я сам этого хочу; но зато Мильфор должен быть непреклонен в будущем. Не забудьте, Мильфор, что мы поручились за вас перед его величеством, что его величество согласился забыть, по нашему ручательству (она протянула ему руку), как и я забываю, по вашей просьбе. Но если вам попадет в руки какой-нибудь заговорщик, помните: за вами тем строже следят, что вы принадлежите к семье, Которая, быть может, сама находится в сношениях с заговорщиками. — Увы, сударыня, — отвечал Мильфор, — моя должность и особенно время, в которое мы живем, обязывают меня быть строгим. И я буду строг. Мне уже несколько раз случалось поддерживать обвинение по политическим делам, и в этом отношении я хорошо себя зарекомендовал. К сожалению, это еще не конец. — Вы думаете? — спросила маркиза. — Я этого опасаюсь. Остров Эльба — слишком близок к Франции. Присутствие Наполеона почти в виду наших берегов поддерживает надежду в его сторонниках. Марсель кишит военными, состоящими на половинном жалованье; они беспрестанно ищут повода для ссоры с роялистами. Отсюда — дуэли между светскими людьми, а среди простонародья — поножовщина. — Да, — сказал граф де Пальвье, старый друг маркиза де Сен-Мираж и камергер графа д’Артура. — Но вы разве не знаете, что Священный Союз хочет переселить его? — Да, об этом шла речь, когда мы уезжали из Парижа, — отвечал маркиз. — Но куда же его пошлют? — На Святую Елену. — На Святую Елену! Что это такое? — спросила маркиза. — Остров, в двух тысячах миль отсюда, по ту сторону экватора, — отвечал граф. — В добрый час! Мильфор прав, безумие оставлять такого человека между Корсикой, где он родился, Неаполем, где еще царствует его зять, и Италией, из которой он хотел сделать королевство для своего сына. — К сожалению, — сказал Мильфор, — имеются договоры тысяча восемьсот четырнадцатого года, и нельзя тронуть Наполеона, не нарушив этих договоров. — Так их нарушат! — сказал граф де Пальвье. — Он не был особенно щепетилен, когда приказал расстрелять несчастного герцога Энгиевского. — Отлично, — сказала маркиза, — решено: Священный Союз избавит Европу от Наполеона, а Мильфор избавит Марсель от его сторонников. Либо король царствует, либо нет; если он царствует, его правительство должно быть сильно и его исполнители — непоколебимы; только таким образом можно предотвратить зло. — К сожалению, сударыня, — сказал Мильфор с улыбкой, — помощник королевского прокурора всегда видит зло, когда оно уже совершилось. — Так он должен его исправить. — Я мог бы сказать, сударыня, что мы не исправляем зло, а мстим за него, и только. — Ах, господин де Мильфор, — сказала молоденькая и хорошенькая девица, дочь графа де Пальвье, подруга мадемуазель де Сен-Мираж, — постарайтесь устроить какой-нибудь интересный процесс, пока мы еще в Марселе. Я никогда не видала суда присяжных, а это, говорят, очень любопытно. — Да, в самом деле, очень любопытно, — отвечая помощник королевского прокурора. — Это уже не искусственная трагедия, а подлинная драма; не притворные страдания, а страдания настоящие. Человек, которого вы видите, по окончании спектакля идет не домой, ужинать со своим семейством и спокойно лечь спать, чтобы завтра начать сначала, а в тюрьму, где его ждет палач. Так что для нервных особ, ищущих сильных ощущений, не может быть лучшего зрелища. Будьте спокойны — если случай представится, я не премину воспользоваться им. — От его слов нас бросает в дрожь… а он смеется! — сказала Вене, побледнев. — Что прикажете?.. Это поединок… Я уже пять или шесть раз требовал смертной казни для подсудимых, политических и других… Кто знает, сколько сейчас во тьме точится кинжалов или сколько их уже обращено на меня! — Боже мой! — вскричала Вене. — Неужели вы говорите серьезно, господин де Мильфор? — Совершенно серьезно, — отвечал Мильфор с улыбкой. — И от этих занимательных процессов, которых графиня жаждет из любопытства, а я из честолюбия, опасность для меня только усилится. Разве эти наполеоновские солдаты, привыкшие слепо идти на врага, рассуждают, когда надо выпустить пулю или ударит штыком? Неужели у них дрогнет рука убить человека, которого они считают своим личным врагом, когда они, не задумываясь, убивают русского, австрийца или венгерца, которого они и в глаза не видали? К тому же опасность необходима; иначе наше ремесло не имело бы оправдания. Я сам воспламеняюсь, когда вижу в глазах обвиняемого вспышку ярости: это придает мне силы. Тут уже не тяжба, а битва; я борюсь с ним, он защищается, я наношу новый удар, и битва кончается, как всякая битва, победой или поражением. Вот что значит выступать в суде! Опасность порождает красноречие. Если бы обвиняемый улыбнулся мне после моей речи, то я решил бы, что говорил плохо, что слова мои были бледны, слабы, невыразительны. Представьте себе, какая гордость наполняет душу прокурора, убежденного в виновности подсудимого, когда он видит, что преступник бледнеет и склоняет голову под тяжестью улик и под разящими ударами его красноречия! Голова преступника склоняется и падает!       Вене тихо вскрикнула. — Как говорит! — заметил один из гостей. — Вот такие люди и нужны в наше время, — сказал другой. — В последнем процессе, — подхватил третий, — вы были великолепны, Мильфор. Помните — негодяй, который зарезал своего отца? Вы буквально убили его, прежде чем до него дотронулся палач. — О, отцеубийцы — этих мне не жаль. Для таких людей нет достаточно тяжкого наказания, — сказала Рене. — Но несчастные политические преступники… — Они еще хуже, Вене, потому что король — отец народа, и хотеть свергнуть или убить короля — значит хотеть убить отца тридцати двух миллионов людей. — Все равно, господин де Мильфор, — сказала Вене. — Обещайте мне, что будете снисходительны к тем, за кого я буду просить вас… — Будьте спокойны, — отвечал Мильфор с очаровательной улыбкой, — мы будем вместе писать обвинительные акты. — Дорогая моя, — сказала маркиза, — занимайтесь своими колибри, собачками и тряпками и предоставьте вашему будущему мужу делать свое дело. Теперь оружие отдыхает и тога в почете; об этом есть прекрасное латинское изречение. — Cadant arma togae, — сказал Мильфор. — Я не решилась сказать по-латыни, — отвечала маркиза. — Мне кажется, что мне было бы приятнее видеть вас врачом, — продолжала Вене. — Карающий ангел, хоть он и ангел, всегда страшил меня. — Добрая моя Вене! — прошептал Мильфор, бросив на молодую девушку взгляд, полный любви. — Господин де Мильфор, — сказал маркиз, — будет нравственным и политическим врачом нашей провинции; поверь мне, дочка, это почетная роль. — И это поможет забыть роль, которую играл его отец, — вставила неисправимая маркиза. — Сударыня, — отвечал Мильфор с грустной улыбкой, — я уже имел честь докладывать вам, что отец мой, как я по крайней мере надеюсь, отрекся от своих былых заблуждений, что он стал ревностным другом религии и порядка, лучшим роялистом, чем я, ибо он роялист по раскаянию, а я — только по страсти.       И Мильфор окинул взглядом присутствующих, как он это делал в суде после какой-нибудь великолепной тирады, проверяя действие своего красноречия на публику. — Правильно, Мильфор, — сказал граф де Пальвье, — эти же слова я сказал третьего дня в Тюильри министру двора, который выразил удивление по поводу брака между сыном жирондиста и дочерью офицера, служившего в армии Конде, и министр отлично понял меня. Сам король покровительствует этому способу объединения. Мы и не подозревали, что он слушает нас, а он вдруг вмешался в разговор и говорит: «Мильфор (заметьте, король не сказал Дуартье, а подчеркнул имя Мильфор), Мильфор, — сказал король, — пойдет далеко; это молодой человек уже вполне сложившийся и принадлежит к моему миру. Я с удовольствием узнал, что маркиз и маркиза де Сен-Мираж выдают за него свою дочь, и я сам посоветовал бы им этот брак, если бы они не явились первые ко мне просить позволения». — Король это сказал, граф? — воскликнул восхищенный Мильфор. — Передаю вам собственные его слова; и если маркиз захочет быть откровенным, то сознается, что эти же слова король сказал ему самому, когда он, полгода назад, сообщил королю о своем намерении выдать за вас свою дочь. — Это верно, — подтвердил маркиз. — Так, значит, я всем обязан королю! Чего я не сделаю, чтобы послужить ему! — Таким вы мне нравитесь, — сказала маркиза. — Пусть теперь явится заговорщик, — добро пожаловать! — А я, мама, — сказала Вене, — молю бога, чтобы он вас не услышал и чтобы он посылал господину де Мильфор только мелких воришек, беспомощных банкротов и робких жуликов; тогда я буду спать спокойно. — Это все равно, что желать врачу одних мигреней, веснушек, осиных укусов и тому подобное, — сказал Мильфор со смехом. — Если вы хотите видеть меня королевским прокурором, пожелайте мне, напротив, страшных болезней, исцеление которых делает честь врачу.       В эту минуту, словно судьба только и ждала пожелания Мильфора, вошел лакей и сказал ему несколько слов на ухо.       Мильфор, извинившись, вышел из-за стола и воротился через несколько минут с довольной улыбкой на губах.       Вене посмотрела на своего жениха с восхищением: его голубые глаза сверкали на бледном лице, окаймленном черными бакенбардами; в эту минуту он и в самом деле был очень красив. Вене с нетерпением ждала, чтобы он объяснил причину своего внезапного исчезновения. — Вы только что выразили желание иметь мужем доктора, — сказал Мильфор, — так вот у меня с учениками Эскулапа (так еще говорили в тысяча восемьсот пятнадцатом году) есть некоторое сходство: я не могу располагать своим временем. Меня нашли даже здесь, подле вас, в день нашего обручения. — А почему вас вызвали? — спросила молодая девушка с легким беспокойством. — Увы, из-за больного, который, если верить тому, что мне сообщили, очень плох. Случай весьма серьезный, и болезнь грозит эшафотом. — Боже! — вскричала Вене побледнев. — Что вы говорите! — воскликнули гости в один голос. — По-видимому, речь идет не более и не менее как о бонапартистском заговоре. — Неужели! — вскричала маркиза. — Вот что сказано в доносе.       И Мильфор прочел: — «Приверженец престола и веры уведомляет господина королевского прокурора о том, что Эдда Данс, помощница капитана на корабле «Паллада», прибывшем сегодня из Смирны с заходом в Неаполь и Порто-Феррайо, имела от Мюрата письмо к узурпатору, а от узурпатора письмо к бонапартистскому комитету в Париже. Если она будет задержана, уличающее ее письмо будет найдено при ней, или у ее отца, или в ее каюте на «Палладе». — Позвольте, — сказала Вене, — это письмо не подписано и адресовано не вам, а королевскому прокурору. — Да, но королевский прокурор в отлучке; письмо подали его секретарю, которому поручено распечатывать почту; он вскрыл это письмо, послал за мной и, не застав меня дома, сам отдал приказ об аресте. — Так виновная арестована? — спросила маркиза. — То есть обвиняемая, — поправила Вене. — Да, арестована, — отвечал Мильфор, — и, как я уже говорил мадемуазель Вене, если у нее найдут письмо, то моя пациентка опасно больна. — А где эта несчастная? — спросила Вене. — Ждет у меня. — Ступайте, друг мой, — сказал маркиз, — не пренебрегайте вашими обязанностями. Королевская служба требует вашего личного присутствия; ступайте же куда вас призывает королевская служба. — Ах, господин де Мильфор! — воскликнула Вене, умоляюще сложив руки. — Будьте снисходительны, сегодня день нашего обручения.       Мильфор обошел вокруг стола и, облокотившись на спинку стула, на котором сидела его невеста, сказал: — Ради вашего спокойствия обещаю вам сделать все, что можно. Но если улики бесспорны, если обвинение справедливо, придется скосить эту бонапартистскую сорную траву.       Вене вздрогнула при слове «скосить», ибо у этой сорной травы, как выразился Мильфор, была голова. — Не слушайте ее, Мильфор, — сказала маркиза, — это ребячество; она привыкнет.       И маркиза протянула Мильфору свою сухую руку, которую он поцеловал, глядя на Вене; глаза его говорили: «Я целую вашу руку или по крайней мере хотел бы поцеловать». — Печальное предзнаменование! — прошептала Вене. — Перестань, Вене, — сказала маркиза. — Ты выводишь меня из терпения своими детскими выходками. Желала бы я знать, что важнее — судьба государства или твои чувствительные фантазии? — Ах, мама, — вздохнула Вене. — Маркиза, простите нашу плохую роялистку, — сказал де Мильфор, — обещаю вам, что исполню долг помощника королевского прокурора со всем усердием, то есть буду беспощаден.       Но в то время как помощник прокурора говорил эти слова маркизе, жених украдкой посылал взгляд невесте, и взгляд этот говорил: «Будьте спокойны, Вене; ради вас я буду снисходителен».       Вене отвечала ему нежной улыбкой, и Мильфор удалился, преисполненный блаженства.