Can't Find My Way Home

Where do we belong? Where did we go wrong? If there’s nothing here, why are we still here? It’s another time, it’s another day. Numbers they are new, but it’s all the same Running from yourself, it will never change. If you try you could die. (Fallulah — Give Us A Little Love) К концу недели столбик термометра остановился на отметке в тридцать градусов, и Лондон, переполненный людьми и машинами, изнывал от жары, медленно плавился и исчезал в вибрирующей дымке. Газеты пестрели статьями, описывающими способы выживания в экстремальных условиях жары, а больницы были переполнены людьми с тепловыми ударами и обезвоживанием. Можно было сколько угодно накладывать охлаждающее заклятия на комнаты, пить холодные до боли в зубах лимонады, которые старательно готовил Кикимер, или со вздохами вспоминать о маггловских приборах (кондиционерах и вентиляторах), но факт оставался фактом: летняя жара проникала не столько в жилища, сколько в души людей, а значит от нее было не спрятаться. Эта гнетущая атмосфера в доме на площади Гриммо росла, казалось, пропорционально столбику термометра, и если в среду Гермиона за завтраком просто пялилась в одну точку, а вечером, не говоря ни слова, направилась в библиотеку, то в четверг она была настолько хмурой, что Малфой даже не решился на саркастический комментарий по поводу ее буйных кудрей, которые, благодаря высокой температуре и влажности, напоминали перекати-поле. Кикимер решил добить всех, затеяв генеральную уборку. Бесконечное брюзжание и жалобы эльфа не давали Драко никакого покоя, заставляя мигрировать из комнаты в комнату, в попытках скрыться от тряпок, швабр и пыли. Гермиона, казалось, не обращала никакого внимания на то, что происходило вокруг. Она уверенно переступала скопления мусора, пропускала жалобы мимо ушей, наотрез отказалась пускать эльфа в свою комнату и погрузилась в какое-то апатичное состояние. Шум на чердаке больше не повторялся. Что бы Грейнджер там ни делала, она либо прекратила, либо начала накладывать звукоизоляционные чары. Ни вопросов про Андромеду, ни упоминаний их откровенного разговора, никакого ответа на замечания домовика. Ничего. Чертова тишина. Во вторник она вернулась из Аврората после одиннадцати, неся за собой особую холодную ауру, которая заставила Малфоя поежиться, когда она без стука вошла в его комнату, чтобы сообщить решение Долиша по поводу назначения его надзирателя. — Тебя не учили стучать? — зло выплюнул он. — И тебе добрый вечер, — Грейнджер одарила его такой милой улыбкой, что Драко второй раз стало не по себе. Девушка внимательно осмотрела комнату и остановила взгляд на портрете. — Абраксас Малфой, я полагаю? — Приятно познакомиться, мисс Грейнджер, — Драко даже не успел удивиться его дружелюбному тону, как у него случился приступ дежавю. — Для меня это большая честь, сэр! — Малфой мог поклясться, что она уменьшилась в росте, а на груди засверкал красным и золотым герб Гриффиндора. — Ваш вклад в трансфигурацию трудно переоценить. Мне бы очень хотелось обсудить вашу теорию первичной несовместимости в анимагии, если у вас найдется несколько минут. — Боюсь, что вы мне льстите, мисс Грейнджер, — не без удовольствия ответил Абраксас. — Заходите в любое время, мне будет очень приятно с вами пообщаться. Драко, к сожалению, больше интересуется зельеварением, а иногда так хочется узнать, что пишут в «Трансфигурации сегодня»! — Я выписываю этот журнал, если хотите, могу принести последние выпуски и… — с воодушевлением продолжала вещать Грейнджер, едва ли не подпрыгивая на месте от нетерпения. — Вы позволите прервать вашу великосветскую беседу? — поинтересовался Малфой, чувствуя странную смесь раздражения и гордости. Грейнджер никогда не упоминала, что она в таком восторге от его дедушки. Хотя, учитывая их отношения, с чего бы она стала с ним это обсуждать? Малфой вспомнил, как на шестом курсе пытался впечатлить Слизнорта достижениями Абраксаса, и его передернуло. Ну и жалкое это было зрелище, наверно. Если бы дед узнал об его дурацких попытках привлечь внимание, то Драко неизбежно получил бы хорошую взбучку. — Что тебе надо, Грейнджер? — как можно дружелюбнее поинтересовался Малфой, злясь на то, что снова начинает заниматься идиотским самоанализом. — Драко, где твои манеры? — возмутился Абраксас, видимо забыв, что Грейнджер ворвалась в комнату без стука. — О, ничего страшного, мистер Малфой, я уже привыкла к этому, — тоном мученицы отозвалась Грейнджер, а Драко оставалось только удивиться тому, как она умудрялась совмещать в себе зубрилу, суку и что-то иное, темное и вязкое. — Хотела сказать, что отработки начинаются в понедельник. Я долго думала насчет распределения и решила, что самым безопасным вариантом будет Хогвартс. — Ты решила пошутить? — Малфой вскочил с кровати и уставился на нее. — Скажи, что ты шутишь! — Нет, не шучу, — Грейнджер прислонилась к дверном косяку и наклонила голову набок. — Если ты включишь мозг, то поймешь, что это лучший вариант. — Ты хочешь, чтобы школу завалили громовещатели от разъяренных мамаш?! — Я хочу, чтобы ты дожил хотя бы до Рождества. Я не смогу гарантировать твою безопасность в другом месте. У меня нет времени нянчиться с тобой, пока ты будешь пять дней в неделю вкалывать где-то еще, так что прекрати истерику. И слушай очень внимательно, потому что дважды я повторять не буду: в понедельник в восемь утра мы с тобой трансгрессируем в Хогсмид, оттуда тебя забирают в замок. Палочку можешь взять с собой. МакГоногалл скажет, что именно ты будешь делать, но подозреваю, что это будут восстановительные работы. Война, знаешь ли, нанесла значительный урон замку, — последние ее слова были пропитаны таким ядом, что Драко невольно отшатнулся. — Это все. Спокойно ночи, мистер Малфой, было приятно с вами познакомиться. — Ну не сука?! — выругался Малфой, когда Грейнджер скрылась за дверью. — Я попрошу вас не выражаться при мне, молодой человек! — строго сказал Абраксас, озабоченно глядя вслед чертовой зануде. Драко закрыл лицо руками и рухнул на кровать, прислушиваясь в гулким шагам Грейнджер на лестнице. Он помнил, как на него все смотрели в министерстве. Такое трудно забыть. Все дело в том, как неожиданно обрушивается на тебя ненависть. Она просто валит с ног, проникает в горло и глаза, превращает мир в грязное пятно. — С этой девочкой что-то не так, Драко, — Абраксас покачал головой и тяжело вздохнул. — Внутри у нее все черное, как уголь. Малфой усмехнулся и провел кончиками пальцев по цифрам, выбитым на руке. Заключенный №1254. — У меня тоже, — тихо прошептал он. * * * 10 июня 2001 года Тебе здесь не место. Гермиона рассеянно рассматривала идеальную гостиную, явно сошедшую с обложки журнала по дизайну, которые Джинни скупала в огромном количестве с тех пор, как они с Гарри переехали. Обстановка их дома так разительно отличалась от вечного беспорядка Норы, что мистер и миссис Уизли вполне могли бы почувствовать себя уязвленными, расстроенными или, по крайней мере, не в своей тарелке, но они выглядели вполне счастливыми и радостными, попивая чай из изысканного сервиза, который был прислан Джинни тетушкой Мюриэл на прошлое Рождество. Гермиона действительно считала, что ее друзья заслужили все это: идеальный дом с такой зеленой лужайкой, что глазам становилось больно, тихий субботний день, проведенный с близкими, спокойствие и счастье. Пусть она бы предпочла общество книг в пыльной и темной библиотеке, но в эти дни ее желания задвигались подальше ради всеобщего блага. Сознательные уступки, вроде согласия посещать эти семейные обеды, внесли неоценимый вклад в поддержание равновесия их хрупкого мирка. Да, ей не нравился это чертов сервиз, платья, в которые приходилось наряжаться, и парни, которых Джинни находила для нее с завидным упорством, хотя Рон не раз намекал ей, что у Гермионы есть некоторые сложности в плане общения с противоположным полом. Никто не знал, когда Рон успел стать деликатным, но именно он пытался поддерживать равновесие между Гермионой и остальными, фактически заняв место, которое занимала она в их тройке в школьные годы. Конфликты с Гарри происходили настолько часто, что все уже перестали обращать на них внимание и старались не вмешиваться, но Рон мужественно лез в самое пекло, пытаясь быть голосом разума. Гермиона понимала, что ему сложно справиться с новой ролью, но ничего не могла поделать, ведь Гарри тяжело переживал перемены, произошедшие с ней. И иногда смотрел на нее так, будто Гермиона предавала его своим молчанием. Расскажи ему, милочка. Чьи-то холодные губы прикоснулись к ее уху. Гермиона замерла, боясь повернуться и встретить взгляд черных хищных глаз, которое прожгут насквозь и выпустят всех демонов наружу. Открой душу. Разве не этого ты хочешь? Пальцы… Великий Мерлин, она чувствовала, как костлявые пальцы убирают прядь ее волос за ухо. Не будет больше никаких тайн. Ты же хочешь, чтобы они узнали, кто ты на самом деле? Гермиона не шевелилась, боясь почувствовать больше, завороженная и напуганная одновременно. Всего лишь одно непростительное, подумаешь. Тьма внутри нее потянулась и приподняла голову, еще сонная, но уже готовая к прыжку. Она ждала сигнала. Разве он этого не заслуживал? Чужие руки сжались на ее шее, и кровь моментально загустела в жилах. Гермиона не могла объяснить, почему была не в силах закричать или отшатнуться. Тебе же понравилось. Я видела, что понравилось. Вспомни… Нет, она не хотела вспоминать. Только не кровь, крики и страх в глазах. Но Тьма хотела. Она разлилась по венам, проникла в сердце, ликуя и ширясь, заполняя все ее существо, чтобы взять верх и насладиться своей властью. Круцио. Гермиона резко открыла глаза, пошатнулась и рухнула на пол, потянув за собой скатерть и вазу с фруктами. Падение буквально вышибло из нее весь дух, и на какое-то время она потеряла сознание, а когда очнулась, Рон уже поддерживал ей голову и пытался напоить водой. Первым желанием было отшатнуться и встать, но она была абсолютно дезориентирована и не чувствовала ног, поэтому пришлось послушно глотать вязкую и горькую жидкость. От Рона исходил едва уловимый запах пота и мятного шампуня, сочетание довольно странное, но на удивление приятное и успокаивающее. Если бы не его тяжелая ладонь на ее оголенном плече, то она бы с радостью потерпела его близость дольше, но кожу невыносимо жгло, поэтому, как только мир перестал вращаться и обрел более четкие очертания, Гермиона попыталась отстраниться. — Тихо, тихо, — Рон поднял руки в предостерегающем жесте, позволяя ей самостоятельно сесть. — Ты в порядке? — Да, — наконец выдавила она, сминая подол платья потными ладонями. — Ты же знаешь, я плохо переношу жару. Она знала, что выглядит скорее напуганной, чем больной, поэтому постаралась выдавить некое подобие улыбки для пущей убедительности. По лицу Рона нельзя было понять, поверил он ей или нет, но Гермиона с облегчением обнаружила, что в гостиной они были одни, а значит группового допроса можно было избежать. — Не думаю, что стоит говорить об этом остальным. Джинни и Молли будут нервничать, а я хочу сегодня поиграть в плюй-камни, а не лежать на диване с холодным полотенцем на лбу, — как можно непринуждённее предложила Гермиона. — Я не буду ничего говорить, если ты скажешь правду, — неожиданно серьезно отозвался Рон. — Какую правду? — ее брови взметнулись наверх. — Ради Мерлина, Гермиона, не делай из меня идиота! — Рон тяжело вздохнул. — Или хотя бы не строй дуру из себя. — Я не понимаю, о чем ты, — Гермиона резко выдернула руку из его ладони и непроизвольно отодвинулась. — Послушай, я не хочу давить на тебя или заставлять рассказать мне что-то, как иногда это делает Гарри, но мы работаем в нескольких метрах друг от друга, и я вижу, что с тех пор, как Малфой… — Нет! — резко отчеканила Гермиона. — Даже не начинай. Дело вовсе не в чертовом Малфое! — Тогда в чем? То ты молчишь как рыба, то срываешься на всех подряд. Жалуешься на слабость, а на тренировке впечатываешь меня в стену так, что аж искры из глаз летят. У тебя постоянно трясутся руки, ты стала все забывать, а иногда будто отключаешься и вообще перестаешь реагировать на людей. Теперь этот обморок! И что случилось на допросе с Мальсибером? — Рон требовательно повысил голос. — Что? — Гермиона отступила еще на шаг и наткнулась на стену. Бежать больше было некуда, и у нее не было ответов. Она чувствовала, как нить лжи в ее руках натянулась и разрезала кожу: либо держи крепче и истекай кровью, либо отпускай и проси помощи. — Он не помнит, как его выводили из камеры, не может объяснить, как оказался на полу, говорит, что вы разговаривали не меньше часа, а Саммерс утверждает, что сам запустил тебя в допросную, и ты пробыла там от силы двадцать минут. — Саммерс? Ты говорил об этом с Саммерсом? — в ужасе прошипела Гермиона, чувствуя, что внутри все холодеет. — Нет, — Рон опасливо оглянулся, словно услышав чьи-то шаги. — Нет, я просто спросил, видел ли он тебя. — Кто еще об этом знает? — О чем? — парень снова перешел на шепот, подходя ближе.- Что происходит, черт возьми? — Кто еще знает о том, что случилось с Мальсибером? — Гермиона подавила желания вцепиться Рону в плечи. — Никто. Я говорил с ним наедине. Так что же случилось? Тугой узел в груди чуть ослаб, и она почувствовала, что вновь может дышать свободно: Рона можно убедить и заставить поверить в очередную ложь. Если бы об этом узнал Гарри, то… Гермиона даже не могла представить, что она бы сделала. — Рон, послушай, — Гермиона поразилась насколько мягко и вкрадчиво звучал ее голос. — Я не хотела говорить вам, потому что Гарри в последнее время и так на взводе, а Долиш пытается испортить мне жизнь… — Голос подсказывал ей, что стоит разыграть карту Малфоя, и Рон сразу потеряет бдительность, но остатки совести не позволили ей так поступить. — Я стерла Мальсиберу память. — Что?! — Рон даже подскочил на месте, вытаращив глаза и покраснев до кончиков волос. — Знаю, я нарушила правила и не имела на это права, но ты же сам понимаешь, что держать себя в руках иногда бывает довольно сложно… — тем же успокаивающим тоном, который вызывал тошноту, продолжила Гермиона. — Да, знаю, но это же… — Рон смотрел на нее не верящим взглядом и качал головой как китайский болванчик. — Ты же сама всегда говорила, что эмоции нужно отключать, что работу нельзя смешивать с личным… — Я по твоему не человек, Рональд? — Гермиона готова была облегченно выдохнуть, потому что теперь она была на своей территории и могла вывести разговор в нужное русло. — Позволь тебе напомнить, что я являюсь гораздо лучшей мишенью для унижений и угроз, чем ты. Думаешь, мне было легко слушать этого ублюдка? Ты хоть представляешь, что он говорил? Я просто не выдержала и… ударила его. — Ты ударила его? — Рону явно стало стыдно за свои слова, но он все еще не до конца верил ей. — Да, — Гермиона закрыла лицо руками, больше всего на свете желая провалиться сквозь землю. — Если бы об этом узнал Долиш… Я бы потеряла работу, Рон. Ни Гарри, ни Кингсли не помогли бы. Я не могла этого допустить, понимаешь? Не могла. — Гермиона, успокойся, — парень явно растерялся и не знал как себя вести. — Я понимаю. Ты… — Умоляю, только не надо меня жалеть! Просто давай забудем об этом. — Но… — попытался возразить он. — Рон! Я просто хочу это забыть! — вспышка злости была настолько внезапной и сильной, что Гермиона испугалась саму себя. Или это была вовсе не она? Что за чужой и злобный голос сидел внутри нее, вырываясь наружу стремительно и бесконтрольно? — Хорошо, — парень невольно отшатнулся, а по его лицу прошла тень. Гермионе потребовалась лишь секунда, чтобы осознать: он почувствовал постороннее присутствие. Тьма раскрыла себя, и теперь Рон был начеку. Ее лживая история выцвела и потеряла всю реальность. Ты не можешь его так отпустить. Липкие пальцы сжались на ее запястье, и Гермиона испуганно поднесла руки к лицу, убеждая себя, что это всего лишь игра воображения. — Хорошо. Мы просто забудем, — слишком спокойно повторил Рон и улыбнулся. Он чует твою ложь, дорогуша. Гермиона сделала шаг вперед, но парень отступил. Разве ему можно доверять? Вспомни. Он бросил вас тогда. Бросил тебя. — Думаю, нам стоит вернуть к остальным, — Рон снова улыбнулся и указал рукой на дверь, за которой были слышны приглушенные голоса друзей. Сколько ты плакала из-за него. Он же сделал так больно. Знаешь, как люди говорят? Предавший однажды, предаст не единожды. Гермиона вцепилась в его руку, оставляя красные следы от ногтей на мощном запястье. Надо было что-то решать. Стирание памяти не помогло бы. Не было никакой гарантии, что Рон не узнает об этом снова. Милочка, ты ведь знаешь что делать. — Конечно, надо идти, — Гермиона ужаснулась собственному спокойствию, но слова сами лились из ее рта и выстраивались в отвратительные, хладнокровные предложения, от которых хотелось взять нож и вырезать себе язык. — Рон, я действительно хочу забыть это. Ты же понимаешь, что это непохоже на меня. Может быть, мне действительно требуется отдых от всего… Малфой стал последней каплей… — Я понимаю, — осторожно кивнул Рон. — Обещаю, что это останется между нами. — Этот поступок может разрушить мою карьеру Рон, — отчаянно затараторила Гермиона, — мою жизнь. Очень важно, чтобы это осталось тайной, понимаешь? Парень молчал, вглядывался в лихорадочно блестящие глаза и не мог найти там и следа прежней теплоты и рассудительности. — Ты хочешь, чтобы я принес Непреложный Обет? — тихо выдохнул он. Воздух в комнате был липким и тяжелым, он обволакивал и душил. Гермиона почувствовала, что ее платье потяжелело от влажности и, неосознанно, прикоснулась пальцами к краю подола. Ладони был холодными, как кожа змеи. Она сама была этой змеей. Рон продолжал сверлить ее тяжелым взглядом, словно только что она предала их дружбу. Хотелось расплакаться, опуститься на колени и честно признаться, что она не знает, как поступить. Что она, Гермиона Джин Грейнджер, уже не отличает добро от зла, как дальтоник не может отличить цвета спектра. Все стало серым. — Гермиона, ты хочешь, чтобы я принес Непреложный Обет? — голос Рона был непривычно серьезным и холодным, что заставило Гермиону поежиться, несмотря на жару. — Да, — тихо ответила она. Тьма требовала защищаться. Как он смеет так на нее смотреть? О каком доверии говорит, когда сам уже отвернулся от них с Гарри в тот момент, когда был нужен больше всего! Парень резко дернулся вперед, в два шага преодолел расстояние межу ними и схватил Гермиону за руку чуть выше локтя. — Давай, — Рон сильнее сжал пальцы, заставляя ее подойти ближе. — Уверен, что ты уже продумала, как можно это сделать без свидетеля. Ведь никто не должен узнать твою тайну. Последнее слово он буквально выплюнул ей в лицо, и Гермиона почувствовала, как Тьма удовлетворенно проглотила едкий осадок в горле, подпитываясь горечью Рона. — Это адресные чары, поэтому… — Я рад, что в тебе осталось хоть что-то от прежней Гермионы, — с иронией отчеканил Рон. — Ладно, — примирительно сказала девушка, понимая, что не может больше выдерживать его прикосновений и подступающее раздражение. — Давай просто покончим с этим. Когда их сомкнутые руки охватило золотистое сияние, Гермионе показалось, что сейчас Рон откажется. Пошлет ее к чертовой матери, вместе с безумными выходками, животным страхом и отчаянием. Но он продолжал стоять на месте, четко повторяя слова клятвы, изучая взглядом ее лицо. Она так и не поняла, в какой момент все закончилось, а Рон стремительно вылетел из комнаты. Просто одиночество внезапно стало физически ощутимо, приняв форму отвратительного спрута, который присосался щупальцами к ее душе и сожрал все без остатка. Гермиона чувствовала, как сильно он сжимает ее внутренности. А еще она чувствовала кисловатый, пряный запах, который плотно забился в ноздри. Запах лжи. Мерзкой, отвратительной лжи ради спасения собственной шкуры. — Что ты сделала? Гермиона почувствовала чужие костлявые пальцы на своих плечах. Ей понадобилось пару секунд, чтобы осознать, что это миссис Тонкс, бледная как смерть, старается поставить ее на ноги. — Гермиона, ты меня слышишь? — Андромеда резко дернула девушку на себя. — Я тебя спрашиваю! Какого черта ты вытворяешь? — Я… я… — Гермиона беспомощно хватала ртом воздух, пытаясь вернуться в реальный мир из жуткого кошмара. Сфокусировать взгляд на морщинах вокруг глаз, маленьком шраме над губой, родинке над бровью… На чем угодно, лишь бы вырваться из водоворота гнилой жижи, в которую она превратила свою жизнь. Но было кое-что хуже. Хуже того, что она уже сделала. В кого она превратилась? Во лгунью, отчаянно пытающуюся защитить себя от друзей и близких, попирая собственные принципы и все, что имело значение? В жертву обстоятельств, которая не может справиться с собственными страхами? В психопатку, которая кидается на людей потому, что не способна контролировать свой гнев? Ирония состояла в том, что Гермиона Джин Грейнджер, совесть Золотого Трио, не мучилась чувством вины. Она думала лишь о том, как скрыть следы преступления. Тщательно собрать все маленькие кусочки и засунуть в ящик, чтобы закопать его глубоко под землей. — Мы немного повздорили, миссис Тонкс… — неуверенно начала Гермиона, отряхивая подол платья трясущимися руками. — Не ври мне, — сухо отрезала Андромеда. Женщина приблизилась, буквально вдавливая Гермиону в буфет. Удивительно сколько внутренней силы осталось в этом теле, которое год за годом поедали горе и старость. — Я знаю, что видела. И я не Молли, чтобы делать вид, будто ничего не происходит. Непреложный Обет — это не игрушки. Уж аврор должен это знать. — Андромеда, вы… — Гермиона не имела не малейшего понятия, что собиралась сказать, но чувствовала, что в первые за долгие годы к ней не будут относиться снисходительно, боясь разбередить старые раны. Если бы боль от потери близких оставляла на теле шрамы, то Андромеда Тонкс была бы покрыта ими с ног до головы. Не ей было жалеть кого-то. — Гермиона, послушай, — женщина отпустила ее руку, оставив на коже красные пятна, — я не знаю, что с тобой происходит, но вижу, что это начало выходить из-под контроля. Это не посттравма, хотя Джинни и Молли могут сколько угодно утверждать обратное. Я не прошу тебя рассказать мне в чем дело, даже не прошу объяснить произошедшее с Роном. Но я прошу тебя не обвинять в твоем состоянии Драко, чтобы избежать правды. Я знаю, что это началось задолго до его освобождения. Не надо втягивать его. Драко достаточно пережил, чтобы на него сваливали еще и твою эмоциональную нестабильность. Гермиона почувствовала, как ее щеки начинают гореть. Никто и никогда столь прямо не указывал на ее ложь. Никто никогда не подбирался так близко к правде, беспощадно швыряя ей в лицо факты, доказывающие, что она перестала быть собой. — Надеюсь, мы поняли друг друга? — от Андромеды буквально веяло холодом, и Гермиона почувствовала, что это доставляет ей почти физическую боль. Андромеда была разочарована в ней. Это читалось в ее стальных глазах, скованной позе и подрагивающих плечах. — Да, — тихо прошептала Гермиона. — Хорошо. А теперь вернись, пожалуйста, к гостям. Пора уже начать думать о тех, кто тебя любит и терпеливо ждет, когда ты сломаешь, возведенные стены. У самой двери женщина остановилась и обернулась к Гермионе, которая так и не нашла в себе силы сдвинуться с места. — Если тебе когда-нибудь захочется поговорить, то двери моего дома всегда открыты, Гермиона. Но не приходи, пока не будешь готова принять помощь.