Учиться (чувствовать)

      Он — единственный, кого Леша не замечает. Полностью игнорирует. Ему единственному не улыбается, не смотрит, не говорит.       Бешенство печет под ребрами и разъедает мозг серной кислотой. Он хочет, чтобы Леша был для него. Весь. Полностью. Ему необходимо, чтобы шатен улыбался ему, смотрел с этим невозможным щенячьим обожанием на него, смеялся своим охренительным, черт возьми, смехом над его шутками. Это уже смахивает на сумасшествие. Ненормальность.       Необходимость.       А он не получает ни-че-го. У него ломка. Ему ребра ломает, вены лопаются и растекается багровая необходимость по телу.       Ни кровь, ни кислород по разорванным в клочья артериям в мозг, видимо, не поступают. Идиотизм — в надежде на брошенный вскользь взгляд глаз цвета бренди, что так красиво в стеклянных бокалах плескается на мониторе. Дурацкие шутки — не смех, так может быть хоть кто-то взбесится и вмажет, со всей силы по лицу ударит. Боль не трезвит уже давно, он проверил еще тогда, когда первый раз понял, что доза нужна до одури.       В школе можно держаться. С трудом, под раздраженный гул одноклассников, с ногтями, впивающимися в ладони. Ночью — хуже. Потому что сон — его личный ад. Мир иллюзии счастья, который разрушается его голосом, потому что сменить будильник просто нет сил. Как и очистить галерею, потому что там только Леша. Он пытался забыть. Не смог. Файл поврежден болью и удалению из сознания не подлежит.       Он держится 2 месяца, а потом резьбу срывает окончательно, оставляя ржавый пепел, что оседает на языке металлическим привкусом.       Сталкиваются в коридоре, и тут же решимость наконец прекратить этот кошмар наяву, который, к счастью, обходится без горы трупов и крови, хотя это возможно было бы лучше, чем то, что есть сейчас, угасает, как маяк во время бури, оказавшийся лишь бликом молнии в волнах, тает под жесткой уверенностью в чужих глазах, что бьет поддых и лишает дыхания. Леша волочит его за собой, не оглядываясь, не боясь непонимающих взглядов, выволакивает на лестничную площадку и, наконец, смотрит.       Смотрит пьяным взглядом, изучает каждую черточку лица, отпечатывает каждый изгиб на сетчатке. Смотрит жадно, будто пьет, утоляет жажду, потому что больше не может без этих светлых волос, бледной кожи и слишком больших шальных глаз, в которых дьяволята пляшут пожизненно.       А потом резко шагает вперед и вспоминает. Вспоминает, как послушно приоткрываются губы, как чужие пальцы зарываются в волосы и тянут на себя, как звучит сбитое чужое дыхание.       И на выдохе, оторвавшись всего на мгновение, все так же близко, как секунду назад, а не так далеко, как эти чертовы два месяца: "Больше никогда не отпущу. Похрен, что они будут думать. На все похрен. Ты чертов наркотик. Не могу больше..."       А в ответ лишь новое касание, новое общее воспоминание. Потому что плевать на возможное непонимание родных и друзей, плевать на осуждение в чужих глазах. Плевать на все, кроме друг друга. Теперь только так. Вместе. Одним существом, одной душой. Чтобы больше никогда никакой ломки, потому что вот он, их наркотик. Друг в друге. Теперь никак иначе.