Учиться (чувствовать)

Когда за окном начинают мелькать московские окраины и просыпаются даже те, кого ночью все же убаюкал мерный перестук колес, несмотря на шорох карт и незамолкающую болтовню, приходит время для тех самых, ненавистных всем вопросов, на которые ты никогда не можешь дать точного ответа. Народ тут же начинает шевелиться активнее, спешит убрать белье с полок, сбегать умыться, поесть, написать родителям, лишь бы успеть удрать куда подальше от преподавателей к тому моменту, когда закончатся стандартные благодарности за смену и все-таки начнутся вопросы. Рине бежать оказывается некуда — проход полностью блокирует горстка мелочи, отчаянно борющаяся с матрасами, что никак не желают скатываться в нормальные рулоны. Волей неволей приходиться слушать сонного Лихина, который даже в шесть утра умудряется фонтанировать оптимизмом и желанием жить ("Дмитрий Алексеевич, а можно вы нас вот этому учить будете, а?" удивительно легко читается на лицах тех, кто тоже оказался в западне). "Какое ваше самое яркое, самое счастливое воспоминание за всю летнюю математическую школу? Если говорить не о еде или кровати? И опустить неслучившиеся пары?" Рина не особо вслушивается в блеенье одноклассников, переводя взгляд на пейзаж, медленно, но неумолимо становящийся все менее симпатичным, в силу замены цветущих полей на расписанные заборы. Кислотно-зеленое "Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ" невольно приковывает взгляд, выделяясь на фоне более мелких, скучных, пошлых и более человеских (в современном понимании человека) фразочек. Улыбка сама лезет наружу из своего уютного тепла в районе солнечного сплетения (вроде бы. Биологию она не особо любит). Лезет уверенно и тянет за собой воспоминание. Удивительно подходящее под данное Лихиным определение. Самое счастливое, да? *** У Рины вечерняя усталая задолбанность миром с людьми, серый и скучный асфальт под подошвами, пицца в желудке и шутки чужие в количестве, превыщающем норму. У нее скачки настроения, подружка-писака за сотню километров, телефон на беззвуке и личное солнце, которое об этом не знает. У нее все могло бы быть очень хреново, но, к счастью, у ангела-хранителя, похоже, закончился отпуск. Удивительно, но пицца была действительно вкусная, а шутки совсем неплохи, и настроение потихоньку ползет с отметки "никак, я посплю под плинтусом" на уровень "жизнь почти прекрасна, мне хорошо". Душа, погнавшись за общей атмосферой разговоров про любовь светлую и безответную в исполнении сытых математиков, резко запросила романтики. Ни роз, ни свечей, ни Ромео в радиусе ближайших лет не наблюдалось (насчет последнего можно, конечно, поспорить, но пока он идет где-то у нее за спиной, молча слушая болтовню ребят, так что это не считается), так что последним вариантом остались звезды. Рина голову поднимает и вздыхает разочарованно. Небо бледное, цвета сливы с молоком (даже при мысли о таком цвете передергивает, не правда ли?), ни одной звездочки на тусклом полотне ночном не видать. Все-таки, каким бы маленьким городок ни был, фонари в нем горят, и искорки ты в небе не углядишь. Разве что отойдешь немного подальше от света искуственного, неуютного, человеческого (она очень надеется, что Лихину тоже захочется звезды сегодня увидеть). Бордюр прыгает под ноги и радостно встречается с потертым носком кроссовка. Равновесие поймать она просто не успевает, взмахивает руками, цепляясь за воздух и надеясь, что физика в первый раз не сработает так, как надо, и чувствует пальцы на плече. Чужая рука держит крепко, дарит опору, позволяя встать ровно и наконец оглянуться. Самая заезжанная и дурацкая сцена всех мелодраматических ситкомов оказывается действительно неловкой. По-крайней мере для Рины, которая почти готова скрестить пальцы, чтобы вспыхнувшие щеки не были особо заметны. Все же... Нечасто тебя от реалий жизни в виде асфальта под ладони и колени спасает солнце личное. — Спасибо... В ответ прилетает улыбка и согревающее пожатие пальцев. Ее солнце теплое, греет небольно, обжигает только, когда сил не хватает запереться внутри и словами несказанными задохнуться. Все последующие дни смазываются пятью ожогами на плече. Вместо воспоминаний — вспышки и пятна на Солнце. Почти смертельно, но пока нет. *** На паре скучно и холодно, по ногам и рукам — толпы мурашек, будто она мегаполис какой-то китайский, с населением больше, чем помещается. Сегодняшний недосмотренный (незапомненный) сон манит к себе, тянет во тьму, подальше от цифр и букв, подальше от уравнений и производных, подальше от людей и их слов. Только теплое даже через майку плечо слева — что якорь, не дающий забыться и утонуть. Смешно, но ее якорь тянет не на дно, а с. Улыбка гнет губы будто сама, когда она чувствует горячие пальцы на своих. Рина ловит солнечные пряди краем глаза, и позволяет ей стать увереннее и счастливее. Пальцы сплетаются. Ей больше не холодно. (у него слишком красивые и теплые руки, можно ей спрятаться в них навсегда?) *** Дождь тарабанит по навесу, служащему временным укрытием десятку ребят. В паре метров от них под холодными каплями народ устроил своеобразную дискотеку, ощутимо поднимая настроение ритмичным (не особо) дрыганьем. Портило атмосферу "подросткового бунта под непогоду" только мерзенькое ощущения промокшей одежды, липнущей к лопаткам и ногам. Рина передернула плечами в безнадежной попытке избавиться от болота на спине, не переставая снимать аборигенские танцы одноклассников. Неожиданно холодный порыв ветра заставил вздрогнуть и вспомнить о теплом автобусе. Мокрая прядь хлестнула по глазам и прилипла к щеке. Ее теперь и не сдуешь. Черт. Плечи накрывают тонкой, но сухой курткой, а бесящую прядь аккуратно заправляют за ухо. Она голову вскидывает, взглядом любимые черты ловит и улыбку не пытается подавить. В последнее время улыбаться хочется подозрительно часто. Может потому что ей всегда улыбаются в ответ? (у него даже глаза света солнечного полные, господи, свети для меня, умоляю) *** В импровизированном походе пацаны, кажется, скидывают не привычные пять лет, а сразу все десять, в детство впадая окончательно и бесповоротно. Завидев речку, плюют на одежду и обувь, кидают как придется (повезет, если на траву или друга, а не в грязный песок), мчат к воде, криками счастья немножечко задыхаясь. Смех, перемещанный с плеском и воплями, шорох ног босых по песку, разговоры оставшихся на берегу. Глаза закрыть — и вот, ты совсем в другом мире, где нет проблем, мыслей и тьмы. Никаких туч или слез, остались только смешинки в глазах и мокрые потеки по рукам и лицу. Осталось только детство, бурлящее где-то внутри, прорывающееся наружу криком свободным. Рина на траву аккуратно приземляется, выбрав место почище, на фигуры в воде близоруко щурится, знакомую ищет. Находит по смеху доброму и брызгам в спину и на макушку. Задыхается вскриком, попадая в объятия мокрые. Делает попытку вырваться — так, для проформы, чтобы совсем сырой не ходить. И чувствует, как под чужими руками мокрыми счастье детское расцветает ярче, сильнее. Юра у нее за спиной улыбаться не прекращает — она чувствует его улыбку, когда он кладет ей голову на плечо. — Ты мокрый, вообще-то. У тебя вот осталась одежда сухая, а мне что прикажешь делать? — Я тебя всегда согрею. Обещаю. Слова в горле застревают, когда он ее отпускает, напоследок щеки коснувшись губами слегка. Он к парням уматывает разбираться в одежде или снова в воде плескаться (им еще одеваться, пока их ждут невольные зрители "стриптиза"). А она щеками полыхает со своего пяточка чистой травы и успокоиться не может никак. (у него откуда-то эта способность одной фразой вгонять ее в краску или заставлять любить его еще больше) *** На вокзале шумно и людно, вокруг обнимаются — встречи-прощания, колесики чемоданов стучат по стыкам плитки. В голове каша из голода, недосыпа, желания смыться подальше от Дмитрия Алексеевича (ей очень повезло "не успеть" ответить) и банального "не хочу с вами прощаться". Со всех сторон слышится "увидимся в сентябре", мамы с отцами обнимают детей, а она выцепляет в толпе рыжие волосы и делает отчаянный рывок. Влетает в него, запнувшись о чью-то сумку и больно ударив о его грудь нос, и слышит тихий смех над головой. Чувствует, как он вибрирует у него под сердцем. И успокаивается. Мысленный кавардак, состоящий из бесконечных повторений одних и тех сомнений и нежеланий, сам собою развеивается, когда он обнимает ее. — Мы же увидимся до сентября? — Ну, я же поклялся тебя всегда ловить, где бы ты ни была. Висок пламенеет ожогом. Её солнцу снова немного не хватило выдержки, только... Кто сказал, что она боится огня? — Поклялся — лови.