Псы Габетты

      Мастерскую Габи искала долго — о ней никто ничего не слышал. Но все же нашла — она ютилась в темном тупике, и вывеска была какой-то не очень представительной, словно сделанной наспех. Внутри было скромно, но чисто, все заставлено какими-то деревянными ящиками и бутылками. Посреди помещения стоял стол, а за ним сидел тот самый мужчина, с которым девушка разговаривала в коридоре. Он налил Габи крепкого чая, поставил перед ней тарелку с шариками из сыра и свежим хлебом, разгреб ворох бумаг, захламлявших стол, и перешел сразу к делу.       Работа оказалась и впрямь непростой. Но господин Тариш пообещал за ее выполнение триста лидов и даже дал пятьдесят авансом. Габетта тащила домой уголь, немного кроличьих костей с остатками мяса, пяток яиц, даже полхлеба и кулек мелкой муки. Мука в северных секторах была редкой и дорогой, но зато какой с ней можно было делать омлет! Куска такого омлета хватало на весь день, чтобы не чувствовать себя голодной.       — Фила, Джейн, я принесла еду и хорошие новости, — Габи плюхнула сумку на стол. — Вставайте уже, лежебоки, вечер скоро!       Сестры Габетты подрядились на стирку рабочих роб по ночам и заканчивали только к звонку утренней смены — потому спали сейчас как убитые. За работу им должны были заплатить в конце недели, а чтобы до него дожить — нужно было есть!       — Фила и Джейн! — девушка повысила голос. — Вставайте! У меня в сумке настоящий хлеб!       Фила заворочалась под вылинявшим лоскутным одеялом, вроде даже сделала попытку встать.       — Эй! — Габи подошла к матрасу, лежащему прямо на полу, и откинула грубую ткань в сторону. — Эй, что с тобой, Фила?       Лицо свернувшейся калачиком девушки было покрыто крупными красными пятнами. Она смотрела на сестру прищуренными воспаленными глазами, и губы ее беззвучно шевелились. Габетта дотронулась до раскаленного, как печка, лба Филы, и слезы сами покатились по щекам. Обернувшись, девушка стащила одеяло и с Джейн. Ту, полностью одетую, закутанную в шерстяной платок, тут же затрясло мелкой дрожью.       Габи тяжело опустилась на пол между матрасами. Туманная лихорадка. Туманная лихорадка, самая опасная болезнь этих мест, мучает ее младших сестер, и если ничего не предпринять — убъет их к следующему утру. Нужно срочно бежать к фельдшеру. Но… ведь их сразу запрут в карантин! А как же тогда работа? Как же тогда единственный способ раздобыть денег и дотянуть до весны?       Габетта заботливо накрыла сестренок одеялами, сверху положила все теплое тряпье, нашедшееся в доме, развела огонь. Печально спрятав продукты, она села на свой матрас и уставилась в потолок. Мысли девушки скакали и метались, как искорки в печке. Как быть? Кого позвать? Куда бежать?       Нет, куда бежать — было ясно как день. Она и сама, может, уже больна. Но что с ними будет, когда их запрут в карантин? Оставшиеся тридцать лидов закончатся, а ведь если она не выполнит поручение господина Тариша — тот может попросить назад все выданные пятьдесят. И еще те двести, что потратил на разрешение. Он ведь заставил Габи даже поставить крестик в договоре. И где они возьмут такие деньжищи? Их посадят в тюрьму за долги.       Хотя, иногда даже тюрьма казалась Габетте выходом — там все-таки кормили каждый день, пусть и скудно. Но какой позор! Нет, она — честная девушка и сдержит слово. Но кого тогда послать за фельдшером?       …послать — и сразу же бегом бежать на средние уровни. Тогда к его приходу Габетта будет уже за пределами Стены. И никто ведь не станет ее искать снаружи— главное, что она уже не сможет никого заразить внутри. Конечно, потом, по возвращении, ее посадят в карантин, но ведь это же потом! И поручение будет уже выполнено!       Габетта связала узлом порванную ручку сумки, побросала на дно нужные мелочи: нож, бечёвку, проволоку, теплые носки. Завернула в пергамент остатки засохшего сыра и, подумав, положила сверху принесенный хлеб. Сестры все равно долгое время не смогут есть — не пропадать же лакомству.       Откопав среди старого тряпья самую теплую куртку, принадлежавшую когда-то брату, Габи скатала ее в рулон и положила поверх всех вещей, отчего сумка неимоверно раздулась. Но господин Тариш ясно сказал, что снаружи осенью холодно.