люди-разрушители

посмотри на нас, ну же. вот мне двенадцать, мы едва знаем друг друга, но гуляем в большой компании и постоянно смеёмся, оставляя на руках ссадины и порезы, а на ногах синяки. мы нелепые, потому что дети, и мы влюблённые, потому что люди. посмотри на себя: ты перебираешь мои (уже) короткие волосы пальцами, хотя пару часов назад они почти доставали до поясницы, и не понимаешь, зачем я сделала это, и просишь не повторять. тебе тринадцать вообще-то и всё, что ты видел касательно любви — развод своих чёртовых родителей, однако ты любишь меня, его, её и ещё некоторых, и с этим ни у кого проблем нет. кроме одной. мне двенадцать, и я слишком глупа, чтобы что-то понять, хотя чувствую то же самое. мне тринадцать, и всё это до сих пор продолжается. мне четырнадцать, и начинается настоящий пиздец, с которым никто вокруг меня (и я тоже) справится совершенно не может, но я хотя бы стараюсь, а потом вновь состригаю волосы, потому что устаю прятать за ними лицо. мне пятнадцать, и школа заканчивается, мы не успеваем всё запутать сильнее, чем уже есть — расходимся в разные стороны, стараясь связь не потерять, гуляем, в объятьях сжимая друг друга до боли в висках и суставах, поедая шоколад грязными руками, идя по проспектам и обсуждая новых преподавателей и их странности, напоминая друг другу о своих и вообще о себе. мне пятнадцать, и я узнаю тебя всего, потому что ты позволяешь. я кутаюсь в ворот своего изумрудного цвета пальто, а потом держу тебя за руку, когда ты говоришь, что не чувствуешь пальцев, и ты в ответ их просто переплетаешь с моими, а потом мы не обсуждаем это, ведь вроде как всё, блять, понятно. хотя тебе шестнадцать, и ты не умнее меня в вопросах, касающихся любви. у твоей матери для тебя отчим, ещё один брат. у меня — мать-одиночка, подливающая каждые выходные в мой стакан что-то покрепче мартини, который омыл всё моё тринадцатилетие практически подчистую, и нам не на что жаловаться, мы ведь справляемся, правда у меня порезы на бёдрах, а у тебя ноги в синяках, руки в ссадинах, от которых ты не в силах совсем отказаться, но осуждать нас двоих не за что. нам всего по какие-то -надцать. мне почти что шестнадцать, и это чёртов февраль, когда я бужу тебя звонком в конце месяца и зову на ночёвку к подруге, говоря, что там будут алкоголь и наша старая компания, по которой мы оба скучаем так, что не передать словами. и ты соглашаешься, и ты шутливо кричишь на меня за то, что я нарушила сон, а потом смеёшься вместе со мной на диване, смешивая то, что нельзя, и крутя грёбаную стрелку, переплетя со мной ноги, когда все играют в твистер, а мы сидим на кресле, чересчур странно обнявшись, и наблюдаем за тем, когда они матерятся и корчатся, пытаясь не упасть, и нам хорошо. тебе почти что семнадцать, ты стал выше, а на щеках появилась слегка заметная щетина — тебе повезло с волосами. «то ли блондин, то ли рыжий, то ли искусно русый» — мои же слова, за которые я себя ненавижу, но мне всего только практически шестнадцать, и про тебя не написана ни одна строчка. тебе повезло с собой, знаешь? это чёртов февраль, и ты целуешь меня за несколько минут до полуночи, забирая вместе с удивлённым вдохом все сомнения и нерешимость, и это выглядит, как надежда, потому что мы даже просыпаемся вместе, укутанные лёгким пледом, пока по комнате гуляет зима — нам тепло, даже если руки твои ледяные. нам хорошо, даже если мы это и не обсуждаем. но зима может закончиться, как и весна, а мы — не встретиться, пока лето вновь не объединит нас на крыше, потом на квартире, потом где-то на улицах, пока ты снова не поцелуешь меня, меня, которой уже шестнадцать, и я тебя, которому уже семнадцать. пока ты не проведёшь со мной всю чёртову ночь, ловя мои тяжёлые вдохи-выдохи, пока не переплетёшь пальцы, пока не будешь шептать то, что хочешь, пока не заснёшь, прячась у меня на ключицах. пока всё это вот непонятное не превратится в такое. а потом мы основательно проебёмся, вот только я совершенно не знаю, как. расскажи? расскажи, почему ты умираешь в прошлом августе у меня где-то между плечом и шеей, прижимаясь последний раз так осторожно-ласково, по-настоящему и словно мир завтра рухнет, словно солнце нас поглотит, проходит четыреста двадцать четыре дня, как каждый считает тебя мертвецом, а потом ты стоишь на остановке. у меня перед глазами теперь — твои длинные стройные ноги, обтянутые светлыми джинсами, кроссовки и парка, а в твоих зрачках — холодное безразличие, на лице — потрескавшиеся от частых покусывания губы, на руках корочки из-за механических повреждений, в груди — ебаная чёрная дыра прямо как в космосе, чёрт бы тебя побрал. у меня перед глазами твоё долбанное и вымученное 'привет', совсем ничего не значащее. у меня ты, но тебя больше года уже не существует. ты умер, и я тоже жду своей смерти с грёбаным нетерпением. у меня стремительно исчезающая память и усталость, пролегающая под нижними веками; я хотела бы помнить всё, связанное с тобой, им, ей и ещё некоторыми, хотя этого больше нет. мне семнадцать, а тебе уже полгода как восемнадцать стукнуло, и всё, что я помню — это последние несколько месяцев весной-летом, когда я пыталась тебя вернуть, ты давал понять, что не против, а после всего только лишь забивал очередные болты на полотне моей жизни, которое не отодрать от прогнившего ещё несколько лет назад мольберта до основания. воспоминания исчезают, я — пожелтевшее некогда белое полотно с сантиметровой грязью и пятнами от краски, чей-то слюной, может, тут в углу рвота, может, здесь даже чья-то моча — это остатки от нас, это грязь, сажа и дым, это мерзкий привкус пива; он мерзкий, потому что пить мне больше нельзя, потому что мы часто делили одну на двоих бутылку, сигарету, чёртову жизнь, и ты смеялся, ты всегда, блять, по-настоящему улыбался, стоило мне оказаться рядом, ещё переплетал пальцы с чужими пальцами (только с моими, только со мной), выходил на улицу и наслаждался тем, что имеешь, как будто бы у нас у двоих был счастливый билет для продолжения этих, вау, по нему останавливающихся мучений. как будто проблемы могли оказаться решёнными почти что без особых усилий. как будто мы, блять, заслужили спасения как такового. воспоминания исчезают; это всё, что я помню — бессмысленные урывки, фрагменты, полароидные фотографии, которых на самом деле у нас никогда и не было, но вместо полноценного фильма давно снята короткометражка, ведь интерес пропал у всех ещё на описании; зачем кому-то провальный проект? зачем миру два подходящих друг другу кусочка, образующие целое? мир так не играет; у него свои правила, нарушение которых он не принимает. у тебя, кстати говоря, тоже. я знала каждый миллиметр твоего тела и твоей души, а теперь в следующий раз мы даже не поздороваемся. (всё в этом мире проходит.) и как бы я хотела вернуться назад, это, блять, невозможно. как и то, на сколько сильны мои чувства. как и то, что когда-нибудь они будут в итоге уничтожены. я хотя бы постараюсь или обещаю не облажаться так с кем-то ещё. (они скажут, что следующий будет лучше. я скажу им, что они не знают тебя. я скажу, а про себя тихо добавлю, что я уже тоже.) я скажу, что спала всего шесть часов за последние четыре дня, да и то лишь из-за того, что не могла больше терпеть: я вроде учиться дальше пошла, я вроде должна стараться. я должна тебя забывать. я должна стремиться к своей мечте. и, я обещаю, что, чёрт подери, смогу. просто дай мне немного времени. просто дай мне до конца осознать, что на самом-то деле ты жив. ты жив, просто меня для тебя не существует. ну и пусть. я просто сделаю вид, что ты переехал. я просто как будто бы разучусь писать. я должна. (просто помни о том, что я не могу не скучать, но я хотя бы, блять, постараюсь.) прощай. теперь уже точно.