Призраки Хитфилда

      Картинка снова утонула в черноте. Крису стоило больших трудов отпустить мир Ричарда и вернуться к собственным мыслям и чувствам. До конца в себя он прийти не смог. Реальность была слишком далека. Он так и барахтался во снах: в чужих воспоминаниях. В какой-то пустоте. Там, где смешалось время далекой эпохи, где сквозь пестрые вереницы дней виднелся неизменно яркий образ Алекса. Уходить оттуда было рано. Там скрывались разгадки — кусочки чужой жизни. Или уже его, собственной — Крис не знал наверняка. Знал только, что должен выяснить всю правду до конца, чем бы она ни обернулась. — Сними рубашку. — Зачем это? — Мне так нравится. Ричард стоял перед мольбертом, с изумрудного покрывала кровати на него смотрел смущенный Алекс. — И как ты объяснишь такую картину? Отцу, например? — Никак. Я отдам её Абигейл, чтобы она сохранила у себя на чердаке. — Глупость какая! Все художники — безумцы. Зачем рисовать, спрашивается, если потом это надо прятать, — ворчал Алекс, расстегивая пуговицы.       Ричард взял угольную палочку и принялся расчерчивать лист тонкими опорными линиями. На бумагу падал ослепительно яркий свет из окна. Им же был окружен Алекс. Он снял рубашку и немного откинулся назад, одаривая Ричарда улыбчивым взглядом. — И как мне сесть? — Сиди как хочешь. Так же свободно. — Свободно… — Алекс хохотнул, а потом его лицо вдруг сделалось непроницаемо серьезным. — Вечно я с тобой забываюсь. И так хорошо и легко становится. Но, чёрт, так нельзя. Когда-то спокойствию придет конец. Ричард, сжимая уголь в руке, оторвался от наброска и подошёл к Алексу. — Мы ведь закопали их. Ты и впрямь свободный. Отец ничего не сделает. Я с тобой, и так будет всегда. — Всегда? А я слышал, что ты скоро обручишься с леди Анжеликой Мидлстоун, это правда? Почему ты мне не говорил? — Но ведь… — Ричард запнулся, уголь выскользнул из пальцев. — Я не хочу этого. Обручение — это обязанность, такова жизнь аристократов. Будь она проклята! Но разве не с тобой я провожу всё время, что у меня остается? Губы Алекса скривились оттого, что он кусал их изнутри. Он посмотрел таким тяжелым взглядом, что Ричард с трудом его выдержал. —  Я никто. Без тебя и без этого дома меня не существует. Граф Гарольд или лорд Брайан, или твой дядя, лорд Дориан, который сейчас в пансионате — кто угодно может вышвырнуть меня в любой момент, неужели не понимаешь? А ты? Как ты собираешься жить? Думаешь, женишься и спокойно осядешь тут. Займешь место лорда Брайана, возьмешься за семейные «дела»? Сколько таких как я ты отправишь в Вест-Индию? — Я не собираюсь делать из людей рабов! Ты ведь знаешь, я никогда не стану таким. Если иначе не получится, то сбегу отсюда. Уеду с тобой. Объездим весь мир, я нарисую самое интересное из того, что мы увидим. — Хорошо звучит. Слишком хорошо. Но в жизни так не бывает. Лорд Брайан не позволит наследнику сбежать. Ты обручишься — пути назад нет. — Я почему-то не могу переубедить отца. Раньше всегда получалось. А теперь… Он так злится. Никогда таким его не видел. Отец уверен, что я обязан поступить так, как положенено. И знаешь, что я сделаю? Буду решать всё сам. Ни за что не позволю никому нас разлучить. Ричард снял с шеи цепочку. На ней поблескивал серебристый круглый медальон. — Что ты делаешь… Цепочка оказалась у Алекса на шее, медальон глухо стукнулся о грудь. — Отдаю его тебе. Мама сказала, что когда придет время мне обручиться, то я должен отдать этот амулет своей любви. И я дарю его. Тебе. — Ты точно безумец. Как я могу принять такое? — Алекс подставил ладонь под медальон, — это слишком! Ричард опустился рядом с ним на зеленое покрывало. — Я не хочу, чтобы ты думал, будто я так просто предам тебя. А это — доказательство, — палецем он обвёл медальон на коже. Ладонь Ричарда поднялась выше, легла на ключицу. Алекс опустил глаза, спрятав смятение под ресницами. — Мне страшно, понимаешь? Чем мы старше, тем страшнее. У меня никого на свете нет, кроме тебя. Я бы вечность провел рядом, пока ты этого хочешь. Вот бы поселиться с тобой в каком-нибудь доме. Не таком огромном, как этот. Я бы выращивал собак и лошадей. В воскресный день ходили бы на ярмарку. А потом уехали колесить по всему свету. Увидели бы всё, что ты хотел. И вернулись бы дряхлыми стариками, повидав лишь половину мира. Нам бы и этого за глаза хватило: тебе — чтобы до конца жизни рисовать, а мне — травить байки, — Алекс улыбался одними губами, — а теперь ты отдаешь мне свой медальон, как будто всё взаправду. Будто так и будет.       Он осторожно дотронулся до лба Ричарда, убирая в сторону спадающие волосы. Всё вокруг, кроме лица Алекса, стало не нужным. В груди тяжело колотилось сердце. Серые блестящие глаза, еле различимые веснушки на кончике носа и покусанные, разомкнувшиеся губы — всё было слишком близко. Слишком притягательно. А дальше поцелуй. Теплые голые плечи под руками, прикосновения губ к губам. Ричард явно умел целоваться. И Алекс тоже.       На внутренней стороне век вновь заплясали цветные огоньки. Они то разрастались, то меркли. Ощущение реальности происходящего куда-то уплыло. Вокруг оказалась знакомая пустота. Пока одно из блуждающих пятен не вспыхнуло в сознании, заполнив собой всё вокруг.   — Лорд Андерсон, вы помните, какие задания я давал вам на прошлой неделе? Где ваши записи? Сэр Ричард! — громкий голос прорвался в голову.       Ричард забылся. Он думал не об арифметике, как того хотел мужчина, сидящий справа. Его мучила непонятная тревога. Никакие задания в голову не лезли. «Кто-то кричал на первом этаже. Кто?» — эта мысль не давала покоя. Перо вывалилось из пальцев. — Лорд Андерсон, вы витаете в облаках! Я прошу, чтобы вы показали записи, — учитель свел седые брови так, что они сошлись на переносице в прямую линию. — Я… я сейчас отыщу их, — рассеяно выговорил Ричард.       Но вместо того, чтобы перебирать бумаги, он замер, прислушиваясь к тишине. Твердые шаги выстукивали дробь по паркету и приближались к двери. Ричард уже повернулся к проходу, когда дверь распахнулась, а в комнату вошел отец, с перекошенным от гнева лицом. — Вор! В нашем доме! Ричард, это немыслимо! Вот что было на твоём Алексе — он поднял кулак с побелевшими костяшками пальцев. В нём была зажата серебряная цепочка с медальоном.       Ричарда окатила ледяная волна страха. Он поднялся из-за стола, пытаясь взять себя в руки и найти подходящие слова. А учитель как назло сидел и непонимающе смотрел на разгарающийся скандал. Брайан глянул на него, сожалея об этом случайном свидетеле. Присутствие преподавателя осложняло положение и Ричарду: отец не станет потакать ему на глазах у постороннего человека. Но Алекса надо было выручать немедленно. — Где сейчас Алекс? — ничего умнее в голову не пришло. — С Гарольдом. Отец захотел лично отчитать его за столь наглый поступок, — он судорожно обтирал рукой блестящий лоб, — постой-ка, ты знал, что медальон пропал? Почему тогда не сказал раньше? Этот щенок украл не какую-то безделицу, а медальон твоей матери! — глаза отца горели от негодования. — Я не… нет. Алекс не вор. Это из-за меня…       Учитель продолжал наблюдать за ними с возрастающим любопытством. Следовало попросить его уйти, но отцу было не до того. В воздухе сгустилось напряжение. Ричарду вдруг почувствовал себя как на сцене дешевого театра. Он понял, что скверно играет, и его вот-вот разоблачат. Отец подошел вплотную, его лицо выражало негодование. — Что значит из-за тебя?! Ты снова будешь оправдывать этого змеёныша?! Сейчас? Ты хоть понимаешь, что значит этот медальон? — Брайан поднес к самому носу Ричарда кулак из которого беспомощно, как задушенный труп, свешивалась цепочка, — я получил его от матери. А в день обручения подарил его Мари. Все Андерсоны носили медальон. Это знак нашего семейного единства. В нем моя любовь к твоей матери, её любовь к тебе, в конце концов! Тебе следовало беречь его. А раз он пропал, то ты был обязан немедленно рассказать об этом! — Он не пропал. Я знаю историю и ценю амулет. Алекс не крал его. Я сам повесил медальон ему на шею…       Перед глазами мелькнула рука отца, та, что держала цепочку. Тыльной стороной ладони он наотмашь влепил Ричарду пощечину. Половина лица онемела, а потом запылала от боли. — Не смей! Единственный человек, на ком он должен был оказаться, кроме тебя — это Анжелика, твоя будущая невеста. Подумать только, наша фамильная драгоценность оказалась у нищего раба. Ты всё позволяешь ему. Одно это уже можно счесть за оскорбление. Как, теперь, ты смеешь смотреть мне в глаза? Этот мальчишка затмил твой разум. Приди же, наконец, в себя!       Ричард испуганно гладил горящую щеку. Таким отца он ещё не видел. Мягкий понимающий человек превратился в сурового родителя, готового сразить любого, кто потревожит честь семьи. — Что будет с Алексом? — Разумеется, вор понесёт наказание. Твой дед желает лично услышать от тебя правду. Он взволнован этим событием. А дальше мы с ним определим, что делать с подлецом, — Брайан в знак примирения положил руку Ричарду на плечо. — Пойми, я не хочу, чтобы ты страдал, но это переходит все дозволенные границы. Ты не можешь укрывать вора. Наказания он всё равно не избежит. Просто скажи, что этот щенок украл медальон и покончим с этой историей как можно скорее.       Ричарду больше всего на свете хотелось покончить с этой историей. Всё пошло наперекосяк. Он оказался бессилен. Его правда ничего не значила против другой, взрослой правды. Ричард подумал, что Алексу сейчас должно быть еще хуже, чем ему. Что его честный свободолюбивый характер в клочья рвется от лживых обвинений. Это было больнее, чем отцовская пощечина. Алекса нужно было оправдать, нужно было взять вину на себя, сказать правду или спасительную ложь. Что угодно, лишь бы самонадеянный подарок не наделал бед.       Все те недели, когда Алекс носил под одеждой медальон, Ричард наивно полагал, что об этом никто не узнает и не воспротивится. Если драгоценность принадлежала ему, значит, только он вправе ей распоряжаться. Она должна была стать защитой. Тем символом любви, о котором говорил отец. Ричард представлял, что смело даст отпор кому угодно, окажись Алекс под угрозой из-за своего положения. Даже отцу и деду. А теперь, когда собственная неосторожность привела к таким последствиям, он стоял и дрожал от страха. Азартная смелость, с которой он думал о будущем, исчезла и стала жалкой трусостью. Гнев отца делал Ричарда робким и беззащитным. А его мечты — глупостью. Он должен выдержать и вернуть отца на свою сторону. Отца, который всегда понимал и заботился. Самую надежную опору в его ещё короткой жизни. — Прости, отец. Я раскаиваюсь в своем поступке. Я расскажу правду, — Ричард склонил голову. — Правильно. Так и следовало поступить с самого начала. Пойдем, — Брайан развернулся к учителю, — мистер Льюис, прошу прощения, мне жаль, что вам пришлось присутствовать при этом разговоре. Вы можете быть свободны.       Учитель поклонился и вышел. За ним последовал Брайан. Ричард бросил последний тоскливый взгляд на спальню, как на спасительный островок благополучия. Надеясь что, когда он вновь сюда придет, в комнате будет всё так же спокойно.       Тишина особняка и стук каблуков по паркету холла нагнетали обстановку. Ричард не знал, какую правду говорить. Он размышлял о наказании. Будет ли оно суровым и непоправимым? Или же Алексу просто урежут жалованье, заставят целую неделю в одиночку чистить хлев. Раньше никто из слуг не попадался на воровстве. Ричард подумал, что, когда волнение уляжется, он мог бы попросить отца смягчить наказание. Это-то уж точно было ему под силу. Даже дышать стало легче, когда появилось такое простое решение — соврать, сказав что Алекс вор, как того и хотели взрослые. И в семье всё останется по-прежнему. А перед Алексом он извинится. Но не будет ли это предательством? Тем, что перечеркнет все прошлые слова и обещания. А если заявить о своей привязанности к Алексу, бросить им в глаза настоящую правду? Рассказать, что ему не нужно обручение, что он не будет торговать людьми, а вместо этого уедет из дома вместе с Алексом. Заманчивая мысль. Но такое заявление перевернет их привычную жизнь с ног на голову. Подорвет все порядки, как этого и хотелось Ричарду. Рано или поздно он всё равно собирался взбунтоваться против семейных устоев, уйти и сжечь мосты за собой. Но он не представлял, что строить на их обломках. Да и позволят ли ему. Сейчас перед властной фигурой отца, который остановился перед дверью кабинета, он как никогда чувствовал свою беспомощность.       Ричард зашел в комнату, сжимая края рукавов камзола. Одно он знал наверняка: всё это его вина, Алекс не должен пострадать. Но никакого хитроумного плана на ум не приходило.       За столом из красного дерева сидел пожилой мужчина. Гарольд Андерсон — основатель рода, хозяин особняка, граф и работорговец. Вокруг его глаз собрались складки, веки так сильно нависали на глаза, что невозможно было прочесть их выражение. Казалось, Гарольд всегда был недовольным. Алекс стоял перед столом. Так же, как когда-то много лет назад в их первую встречу. Такой же бледный, перепуганный и какой-то далекий от Ричарда. — Наконец-то! Негодяй никак не сдается. Всё твердит, что он не вор, — сказал Гарольд хриплым грудным голосом. — Я привел Ричарда. Он расскажет, как всё было на самом деле, — Брайан подтолкнул Ричарда вперед.       Алекс смотрел на него во все глаза. Только это ему и оставалось. Как будто одним взглядом он мог передать Ричарду всё, что хотел сказать. И Ричард понял. За столько лет, проведенных бок о бок, он научился угадывать по выражению лица то, о чем думает Алекс. Сейчас в нем была мольба о помощи. Просьба претворить в жизнь, все данные некогда обещания и смелые слова. Ричард снова был его надеждой. — Ну? Что скажешь, Ричард? Как семейная реликвия оказалась у слуги? Что помешало тебе доложить о её пропаже раньше? — спросил Гарольд.       Ричард глубоко вздохнул, но не смог ничего произнести. Он посмотрел на отца, который сосредоточенно ждал ответа и наверняка волновался, чтобы сын не наговорил глупостей. Потом на деда, тихо властвовавшего над всеми в этой комнате, как древний лесной дуб. От обоих хотелось поскорее скрыться. Дед и отец привыкли распоряжаться чужими жизнями. Ричард боялся, ведь за непослушание он мог попасть под горячую руку не хуже, чем Алекс. Раньше он никогда не выводил их из себя. И ему ещё отчаяннее захотелось вернуть доброе отношение отца. — Я просто… я потерял медальон. Думал, что потерял. Он пропал, а я всё обыскал, но так и не смог его найти. А рассказать об этом побоялся, вы бы стали меня ругать… — сказал Ричард не своим голосом.       Он старался не смотреть на Алекса. Но даже сквозь полуприкрытые веки видел, как у того темнеет лицо. Как на нем закипает отчаянная ярость, а в уголках глаз блестят слезы. — Вот как. А этот утверждал, что ты дал ему поносить его. Я предполагал, что это чистейшей воды ложь, но для верности надо было спросить тебя, — невозмутимо говорил Гарольд, — тебе я верю. Нашел он его или украл — суть одна. Он вор, потому как любая вещь, найденная на территории Хитфилда, принадлежит Андерсонам. Слуги обязаны докладывать о находках, а не носить их на шее. Ты согласен, Ричард? — Да, сэр. — Вот значит как! — Алекс подал голос надорванный безумием. — Да никогда, клянусь, никогда я не подходил к этой несчастной цепочке! И не подойду больше ни за что, пока она цела! Будь она проклята! Ты слабак, Ричард, понял? Слабак! Зачем было устраивать всё это? Скажи прямо, что ненавидишь меня, скажи, что я тебе мешаю! — Молчать! Что ты себе позволяешь, щенок? Как ты обращаешься к своему хозяину? — сказал Брайан. — Теперь всё встало на свои места. Ты, Ричард, наказан за беспечность. Следовало сообщить о пропаже немедленно. В конце концов, скоро ярмарочный день, тогда бы этот подлец обменял фамильный медальон на пару новых сапог или другую безделицу. В наказание будешь неделю сидеть в комнате. Забирай цепочку и впредь будь осмотрительнее. Уходи, — Гарольд утомленно массировал виски.       Ричард смотрел в пол. В тишине комнаты раздавались его шаги. Он негнущимися пальцами взял у отца цепочку и пошел к двери. — Ненавижу! Чёртовы Андерсоны, как я вас ненавижу! Гнилые до самых костей! Ничего другого не умеете, кроме как уничтожать всех, кто попадется под руку! — кричал Алекс в спину Ричарду.       Он не посмел обернуться. Дверь захлопнулась. Ричард позорно сбежал от своего худшего кошмара. А когда вернулся в комнату, то понял, что всё действительно изменилось: здесь даже воздух напоминал ему об Алексе. И теперь вместо того, чтобы утешить и укрыть от всего мира, комната давила Ричарда воспоминаниями. Оставалось верить, что всё обойдется. Но надежда рассыпалась, ударяясь о слова, которые выкрикивал Алекс. Такой дерзости ему не могли простить. Возможно, потому Ричард и ушел так быстро. Чтобы Алекс не наговорил еще больше вполне заслуженных обвинений.       Он рухнул на кровать, раскинув руки. В правой колючим комком всё ещё лежала злосчастная цепочка. Ричарду захотелось разорвать её, уничтожить, чтобы остатки захрустели под туфлями. Медальон переливался в красных закатных лучах. Это был уже не медальон мамы. Это был его, Ричарда, символ слабости и предательства. Но он не смог ничего сделать. Просто смотрел как зачарованный на блестящее серебро. И даже не заметил, как уснул. Или скорее провалился в беспокойное оцепенение, не в силах совладать с навалившимися мыслями.       Ричард очнулся от настойчивого стука в дверь. Когда он поднялся, около кровати стояла взволнованная растрепанная Абигейл, освещаемая лучами бледного утреннего солнца. — Сэр Ричард, беда случилась. Алекс ночью сбежал. Из слуг его, конечно, разжаловали. Но лорд Гарольд, смилостивился и вместо того, чтобы отправить в тюрьму, дал ночь, чтобы он собрался и ушел по-хорошему. Выгнали можно сказать прочь. А он раз — и пропал. Егерь утром ходил в лес проверять ловушки и нашел его там, а потом сказал конюху Джеку… — её лицо сделалось страшным. — Что с ним? — Джек вытащил его из болота. Мёртвого… Утопился Алекс. Что-то раскололось. Нечто важное разбилось вдребезги с металлическим звуком медальона, упавшего на пол. Комната померкла и закружилась вокруг Ричарда. — Как это… утопился… — губы еле шевелились. — Сама поверить не могу… Сочувствую, сэр Ричард, Алекс был вам единственным другом в этом доме — Абигейл присела на край кровати. — Не может быть! Где? Где он? — Не стоит, сэр Ричард. Еще шести не было, когда Джек доложил обо всём лорду Брайану и графу Гарольду. Они распорядились немедленно закопать тело на пустыре. У Алекса ведь нет родных. Он принадлежал семье Андерсонов. А за пределами особняка его никто не хватится. Похоронить его как положено было нельзя, с самоубийцами так уж предписано. Потому всё сделали быстро. И чего он удумал… руки на себя наложить — дитя неразумное, — она коротко всхлипнула. Ричард вскочил на ноги. — Сэр Ричард, что вы собираетесь…       Он не слушал. В ушах шумело, а перед глазами была пустота. Ричард выбежал из комнаты, крики Абигейл не могли остановить его. Коридор, лестница, холл — всё мелькало как в калейдоскопе. Промозглая улица дыхнула в лицо сырым ветром. Ричард бежал. По дорожке, за дом, между яблоневыми стволами — на беспокойное поле сиреневых цветов. Каблуки продавливали вмятины в мягкой отсыревшей тропинке, выворачивали земляные комки. В глазах потемнело. Влажный ветер оседал каплями на лице. Ричард понял, что плачет и сквозь пелену еле различает тропинку. Впереди маячил каменный ориентир — могила его матери с надгробием в виде ангела. Где-то там теперь был и Алекс. В это невозможно было поверить. Только не Алекс.       Среди дрожащих колосьев и цветов вереска показалась мёртво-черная земля. Сомнений не было, как не было вчера здесь этого развороченного куска поля в форме прямоугольника. Он пышно возвышался над землёй, как растолстевшее тесто. Алекса только-только закопали. Ричард бросился коленями на холм рыхлой земли. Дышать он не мог. В голове было темно и больно. В глазах – мутно и сыро. Руками он стал разбрасывать землю в стороны, раскапывать свежую могилу Алекса. Ему там не место. Он должен был стоять за спиной и, жуя колосок, дотронуться до Ричарда, назвать всё случившееся дурным сном. Но Алекса не было. Пальцы Ричарда разгребали зернистую грязь. Из груди рвались просьбы простить, недосказанные слова, раздуваемые виной и ненавистью к самому себе. Ричард желал похоронить себя заживо вместе с Алексом в этой безымянной могиле. Чтобы тот не ненавидел его. Чтобы они были вместе как раньше. — Алекс! Вернись, Алекс, — кричал он в пустоту, — я не умею жить без тебя. Алекс… — но ему отвечал только шорох мелкого дождя и колосья, которые кивали своими косматыми головами под напором ветра.