I
15 октября 2018 г., 23:30
Илья без чувств лежал на холодном полу сырой тёмной камеры. Когда сознание постепенно начало возвращаться, он пожалел, что до сих пор не сдох.
— Schließlich erwachte? [Очнулся наконец? (нем.)] — раздалось над русским, стоило ему приоткрыть глаза. — Bereit für den nächsten Anruf? [Готов к следующему заходу? (нем.)]
— Leck mich am Arsch, [Да пошёл ты (нем.)] — зло прохрипел Илья и сплюнул скопившуюся во рту кровь.
— Sprich mit mir selbst dann, Russisch Schwein! [Поговори мне ещё здесь, русская свинья! (нем.)] — голос прозвучал угрожающе, но удовлетворённо: Веберу всегда нравилось, когда ему давали повод лишний раз наказать заключённого, особенно если жертва сама на это напрашивалась. Наверное, именно поэтому Илья ещё не оказался в печи крематория — слишком уж он был хорошей игрушкой для битья.
Он знал, что должно последовать за этими словами, поэтому уже весь внутренне сжался. Первые три удара металлической цепью, обрушившиеся на его искалеченное тело, отозвались пронзительной болью в мышцах и костях, но последующие уже перестали чувствоваться — Илья вновь потерял сознание.
Скажи ему кто-то, что к постоянным терзаниям и пыткам можно привыкнуть, он бы даже не усмехнулся на это: во-первых, ни с какой болью, даже с самой адской, невозможно свыкнуться вообще, во-вторых, у Ильи бы просто не хватило сил ни на какую усмешку. Да и способен ли он теперь вообще на какие-либо эмоции, кроме скрытого гнева и отчаяния?
Да и не было за последние пять лет для Курякина ничего, кроме боли и страданий: сначала колония в Сибири, затем война, и Курякин, как политзаключенный, был направлен в штрафбат на полгода. Ему оставалось каких-то две недели до освобождения, но он попал в плен к нацистам и с остальными солдатами был отправлен на работы в Германию. Везде к русским отношение было одно — как к собакам, если не хуже. Но Курякину приходилось тяжелее всех: из-за высокого роста, дюжего телосложения, ненависти к фашистам и неконтролируемых припадков гнева он сразу обратил на себя недоброе внимание эсесовцев. Они стремились всеми способами присмирить «russischen Bären» [русского медведя (нем.)], что для них было весёлой забавой, потому ему доставалось вдвое больше побоев, вдвое больше работ и втрое меньше еды.
Для Ильи так и осталось секретом, почему он до сих пор жив, но факт на лицо: он ещё может дышать, хоть грудь сдавливает от каждого вздоха, способен чувствовать, хоть одну только боль, он в силах сопротивляться, хотя зачем?..
Он снова вернулся в сознание, но уже не самостоятельно, а от вылитого на него ведра ледяной воды. Илья смутно чувствовал, как его грубо подхватили за руки и выволокли из карцера. Когда охранники бросили его на пол барака и ушли, рядом послышались едва слышные поспешные шаги.
— Эх, Илья, с такими темпами ты долго не протянешь.
— Этим сволочам этого меньше всего надо — где они себе еще такое развлечение возьмут? — с горькой усмешкой тихо сказал Курякин, даже не открыв глаза. — Поэтому я ещё вас переживу, Иван Денисыч.
— Мне-то что? Меня никто не трогает: Вебер только на «профилактической» взбучке каждое утро в нос даст, а так всё сносно.
Илью подхватило сразу несколько человек и аккуратно переложило на близстоящую койку. Он почувствовал, как с него сняли лохмотья, некогда бывшие арестантской рубашкой, и на раны легли холодные руки, а затем по коже разнеслась прохлада от смоченной водой тряпки. Иван Денисыч, бывший военный врач, всегда лечил его по возвращении от комендантов. Вообще Курякин был нелюдим и сторонился других пленных, но, несмотря на то, что он сам был нуждающимся, помогал братьям по несчастью, отдавая иногда свою и так малую порцию баланды или заступаясь перед эсесовцами за бедолаг, за что сам попадал под горячую руку фрицев. За это арестанты его уважали и всячески старались ему помочь. Так вот сейчас Денисыч обрабатывал его увечья украденным из лазарета йодом.
— Эх, Илюха, бежать тебе надо — сломают, — покачал доктор головой, накладывая на особо опасные открытые раны швы ниткой от рубашки и маленьким куском проволоки. После двух дней пыток Курякин сейчас даже не чувствовал боли, ничтожной по сравнению с пережитым.
— Убегу я, а расплачиваться будете вы все. Не могу я вас так подставлять.
— Тогда молись Богу, чтобы ты ему раньше времени дух не отдал.
— Я в Бога не верю.
— А он в тебя верит.
Наступило молчание, нарушаемое лишь сопением и редкими стонами боли и голода измождённых пленных. Илья столько лет их слушал, что принимал уже за неотъемлемую часть самого себя.
— Отлежись пару дней, потом отправляйся на лёгкие работы — мы тебя прикроем, — сказал Иван Денисыч, закончив с наложением швов. Илья лишь невразумительно пробубнил слова благодарности и отвернулся к стене. Врач, вдруг зашедший в сильном приступе кашля, встал и ушёл.
Зачем он ещё сопротивляется? Почему не уступает? Он мог бы сдаться и служить фюреру, как ему ни раз предлагали, уничтожить власть, лишившую его семьи и дома… Но Илья никогда не был предателем. С самого начала войны он оказался в самой мясорубке сражений, но даже это не страшило его: всегда первый в бой, последний к отходу. Каждый день для него мог оказаться последним, но он назло всему миру оставался в живых. Полгода сражений, после одного из которых он был представлен к награде. Но даже это не вернуло его домой....
В плен Илья попал бесславно и даже глупо: в одном из сражений его отряду, не ожидавшему так скоро врага, пришлось отбиваться без какой-либо подготовки. В тот день у их командира сидел человек, который должен был отправить в штаб перехваченные документы, найденные при обыске у взятого в плен немца. Когда прогремели первые вражеские взрывы, курьер ещё не успел отбыть. Илья был всего лишь в нескольких метрах от него, когда бедному парню пуля попала прямо в грудь. Перехваченные документы оставались при нём. Какой чёрт дёрнул Курякина ползти за этими бумажками — неизвестно. Наверное, так он надеялся заслужить себе свободу, которую ему так не хотела давать партия. В общем, он прямо под пулями побежал к телу несчастного за его сумкой. Но буквально в нескольких метрах от него прогремел взрыв, и его откинуло ударной волной. Когда Илья очнулся, сражение уже было окончено. Со звенящей головой и плывущим миром перед глазами он поднялся, качаясь, будто хмельной, и увидел подходивших к нему трех немцев с винтовками в руках, кричащих что-то на своем квакающем языке. Русский ничего не мог разобрать из-за пронзительного звона в ушах, но врагов он признал моментально, потому, не отдавая себе отчета в своих действиях, он наотмашь ударил в лицо того, что посередине, и снова рухнул наземь, успевая при этом почувствовать боль в виске от удара прикладом.
В следующий раз он очнулся уже в каком-то сарае, где, помимо него, находилось ещё человек сорок. Кто-то ему объяснил, что сюда согнали всех военнопленных, взятых за последние трое суток. Из своего батальона Илья никого не нашёл.
Все русские военнопленные были отправлены за границу в качестве рабочей силы. За два года плена Курякин обошёл пол-Германии, проработав в шахтах, на заводах и стройках. Не сдерживая приступы гнева, поначалу он пытался выказывать неподчинение, бежать и даже напасть на коменданта, но жестокие пытки постепенно заставили его мыслить рационально и не тратить силы почём зря. Для фрицев он был «ценным кадром» — дюжая сила русского хорошо подходила для особо тяжёлых работ, потому над ним измывались «аккуратно» — максимум боли при минимуме увечий, а эсесовцы были в этом поопытней средневековых инквизиторов. Притом для них было особым удовольствием поизмываться над ним. «Зато так хотя бы жив… пока», — думал про себя Илья. Непомерная жажда жизни сочеталась в нем с приступами маниакального желания скорой смерти, Иван Денисыч объяснил, что это для него сейчас нормально: «Ты еще борешься, Илья, и это хорошо. Но стоит тебе сдаться, ты перестанешь быть человеком, превратишься в ходячий труп», — «Что мне нужно делать?» — «Продолжать сражаться за свою жизнь, но для этого должна быть цель. У тебя она есть?» — «Нет», — «Как? А семья? Дом? Любовь? Родина?» — «Ничего нет…»
Действительно, а за что тогда ему сражаться? Для чего ему жить? Приказ Ставки Верховного Главного Командования № 270, говорящий о том, что сдавшиеся в плен врагу считаются дезертирами и предателями Родины, отрезал Курякину путь домой и делал его врагом народа. Так что нет теперь у Ильи дома, семья потеряна, любви не было…
***
Это был очень странный и напряжённый день: эсесовцы ходили все на нервах, срываясь на пленных из-за малейшей мелочи. Утренняя перекличка проходила тщательней, чем обычно, поэтому пришлось вытаскивать из бараков на мороз даже больных, а если кто-то не слышал своего номера, когда он был назван, взбешенный комендант давал ему в нос. — Что с ними? — шёпотом спросил Илья у Ивана Денисыча. — Понятия не имею. Наверное, у них там сверху какие-то указания пришли. И действительно, когда перекличка окончилась, Вебер подозвал одного из пленных, худощавого морщинистого старика, и что-то сказал ему по-немецки. Старик развернулся и хриплым срывающимся голосом обратился ко всем заключенным на русском: — Блокфюрер Вебер говорит, что завтра нас поведут в другой лагерь, поэтому мы должны к тому времени подготовиться и собраться в дорогу. По всей колонне прошёл шёпот негодования и отчаяния. — Quiet! [Тихо! (нем.)] — гаркнул Вебер, и гул сразу же стих. Блокфюрер дал ещё несколько указаний и разогнал всех по баракам. — Получается, снова идти… — обречённо себе под нос проговорил Иван Денисыч. Он тяжело вздохнул. — Как же это не вовремя! — В чём дело? — спросил Илья. — Не то у нас состояние, чтобы «маршировать» в другой лагерь: у тебя увечья, у меня … — он вдруг умолк. — Что? Иван Денисыч, что с вами? — Илья тревожился за товарища, а потому и был настойчив. Доктор ещё долго мешкался, как ответить. — У меня лёгочный туберкулез, Илюш. Я могу не выдержать длительного перехода — просто не смогу. Шедший рядом с Денисычем Курякин резко остановился. — Что? — поражённо воскликнул он. — И вы молчали? — А что бы изменилось? — всплеснул руками доктор. — В лагере нет необходимых лекарств, а специально ради меня никто не стал бы заморачиваться, так что беспокоить окружающих? Илья хотел возразить, но не в силах был подобрать нужных слов. — Вам остаться не позволят? — Позволят, только в крематории. Последовало мрачное молчание. — Я помогу вам добраться до лагеря, — твёрдо заявил Курякин. — Я вас не брошу. — Не надо загадывать раньше времени, — покачал старик головой. — Может, оно и не понадобится. Больше они не говорили. В бараке только и шёл разговор о переселении в новый лагерь: гадали, что заставило фрицев отдать этот приказ, как долго лагерным придется волочится до нового места и сколько из них в дороге выживет. Подобные переходы могли занимать иногда не одну неделю. До пункта назначения, как правило, доходило меньше трети всего состава: люди умирали от изнеможения, холода, голода и пули фрица, пристреливавшего всех отстающих, словно больных животных, отделившихся от стада. Из-за всего этого подобные переходы стали называть «Маршами смерти». Илья "промаршировал" за всё время три раза. Курякин и сам гадал, с чего вдруг их переводят на новое место. Да и ещё в самый разгар зимних заморозок. Как правило, это делалось, если рабочая сила нужна была в другом месте, или… при эвакуации. Человеку в здравом уме трудно назвать подобные «марши» эвакуацией, но немцы называли это именно так. На самом же деле подразумевалось уводить пленных подальше от линии фронта, чтобы их не могли освободить. Поведение эсесовцев в сегодняшний день говорило Илье, что более верный второй вариант… но после двух лет плена ему в это мало верилось. Значит, новое место работы. Единственное, что радовало русского, это то, что Вебер остаётся в этом лагере: как блокфюрер, он не мог без приказа начальства оставить лагерь. Следовательно, некому больше будет устраивать Курякину пытки и прогонять его через все круги ада снова и снова. Двинулись в путь они ранним утром после завтрака. Илья морально подготовился к дальнему переходу, однако всё равно испытывал тревогу, но больше не за себя, а за Ивана Денисыча: в свои сорок два года он выглядел стариком, потрёпанным лагерной жизнью, да ещё и болезнь… Он был хорошим человеком, и Илья просто не мог допустить, чтобы его друг не добрался живым до лагеря… Они шли уже третий день, по пятнадцать часов каждый. Из трёхсот человек лагерного состава не выдержала порядком сотня, подкошенная болезнями и изнурением. На ночь они останавливались на окраинах посёлков, и заключённых запирали в каких-то сырых и старых амбарах. Илья с тревогой поглядывал на Ивана Денисовича, кашель которого с каждым днём становился всё сильнее и опаснее. На третий день у него появился жар. — Нет, Илья, я больше не могу… Дай мне остановится и покончить с этим. — Ни в коем случае! — яро возразил Курякин и подхватил товарища так, чтобы ему было удобней его тащить. Он и сам уже чувствовал, что не в силах больше помогать идти доктору, ибо сам испытывал боль от свежих ран… Но молча продолжал упорно идти со всей колонной. — Мы не знаем, сколько ещё идти, — почти бессвязно бормотал старик, — может, ещё неделю. — Нет! Нет, мы скоро будем на месте! Я обещаю, мы дойдём. Илья шёл в середине конвоя, потому ему пришлось перейти к краю, чтобы найти ближайшего конвоира. — Was müssen wir noch gehen? [Сколько нам еще идти? (нем.)] — спросил Илья у немца, идущего с винтовкой справа от них. — Какое вам дело? — грубо крикнул он в ответ. — Идите, и без лишних вопросов! — Сколько нам еще идти? — настойчивее и грубее повторил Илья. — Еще один вопрос, — теряя терпение, пригрозил автоматом немец, — и ты вообще не дойдешь до пункта назначения! — Оставь, Илюш, ни к чему, — хрипло произнёс Иван Денисыч и сказал голосом, полным смирения и горечи: — Я всю жизнь страдал, так хоть сейчас я смогу обрести покой. Илья пытливо взглянул в глаза старика и с отчаянием убедился в самом ужасном: в них погасла искра какой-либо надежды, что значит, мужчина перестал бороться — он сдался. — Я не могу вас отпустить, — как ребёнок, Илья упорно продолжал настаивать на своём. — Мы же… мы же с вами два года держались, не один переход пережили. Как же я без вас?.. — Эх, Илья, — изнурённо покачал старик головой, — зря мы друг к другу привязались. Так бы существовали по одиночке и не испытывали бы боль, теряя близкого человека. Это же концлагерь, здесь смерть — званый гость, а мне давно на покой пора. Ты мне был как сын, — они остановились и крепко обнялись. — Главное, сам держись, и если будет тот, ради которого захочется жить — и за него держись. Об одном прошу — не оставайся со мной и не оборачивайся. А теперь прощай, Илья. Курякин не в силах был ответить: в горле у него образовался болезненный ком. Он в бессильной покорности отпустил Ивана Денисовича и продолжил идти. Лишь раз он обернулся, чтобы увидеть, как стоит одинокая скрюченная фигура старика, а пленные всё идут, бездумно обходя препятствие, будто загипнотизированная свора нежити. Илья развернулся и больше не смотрел назад. Вскоре он услышал, как в конце колонны закричал по-немецки фриц, гневно приказывая двигаться быстрее. Илья внутренне весь напрягся, ожидая конца. Через двадцать одну секунду раздался выстрел, разнесшийся эхом над колонной арестантов. Всё закончилось.***
Они шли ещё три дня, за которые колонна поредела ещё на треть. Илья перестал что-либо соображать: он лишь машинально перебирал ноги одну за другой. Наложенные кое-как и не успевшие затянуть раны швы давали о себе знать острой нестихаемой болью, из-за которой идти становилось труднее с каждым днём. Многие из арестантов не выдерживали испытания и упрямо останавливались, ожидая конца от пули фрица. Кто-то пытался бежать, но таких безумцев оказалось не так много: заключённые понимали, что при их истощении в мороз по снегу далеко не убежишь от здорового фрица с автоматом. Однако глупцы находились. У Курякина даже мелькала мысль, не сдаться ли? Не прекратить ли своих мучений? Но что-то его останавливало. Нет, не страх перед смертью, а возложенная на него ноша ответственности за жизнь Ивана Денисовича. Он должен выжить ради них двоих, иначе… Что от них останется? Ближе ко второй половине третьего дня Илья вдруг очнулся от того, что вся колонна резко остановилась. Все с недоумением подняли головы и заозирались. В голове их шествия появился лагерный комендант и что-то закричал. По цепочке впередистоящие передавали назад, что скоро они прибудут к месту назначения. Сразу же все оживились и задвигались быстрее, предвкушая долгожданную остановку после оставленных позади нескольких сотен километров. Вскоре показались и железные ворота лагеря, по бокам которых находились сторожевые вышки со стоящими на них вооруженными часовыми. Проходя мимо пропускного пункта, Илья приметил, что здешние лагерные вели себя куда менее формально и более лояльно: за углом одного из корпусов стояли несколько фрицев и курили, о чем-то громко смеясь, часовые на башнях на проходящую колонну новоприбывших лишь глянули рассеянно и без интереса, а принимающий у конвойного документы комендант громко и развязно заговорил с ним о бытовых новостях. Арестантов провели на пустырь перед воротами, выстроив в одну шеренгу. У бараков, метрах в пятидесяти от них, Илья увидел столпившихся у решетки местных заключённых, и, что его больше всего удивило, на них на всех были разные нашивки, что говорило, что среди них были представители разных национальностей: поляки, евреи, цыгане, чехи и даже немцы. Обвинения, за которые они здесь держались, тоже отличались многообразием: были и военнопленные, и политзаключенные, и бродяги, и гомосексуалисты. Илья знал систему концлагерей, и обычно в них арестантов делили если не по национальности, то по преступлению, поэтому его так удивила эта мешанина. От размышлений его отвлёк командный крик «Achtung!» ["Смирно!" (нем.)], прозвучавший изо рта кабаноподобного коменданта. — Добро пожаловать в наш лагерь… — на немецком с усмешкой произнёс он, оглядывая еле стоящую на ногах колонну. — Здесь с вами никто цацкаться не будет, поэтому сейчас, когда мы проведём перекличку, все разойдутся по баракам и завтра же приступят к работам. Итак, начнём. Кто не отзовется, тот сдох. Фриц по-свинячьи рассмеялся своей же остроте и начал отмечать по списку, не поднимая глаз: — А-110123. Молчание. — А-673747. Молчание. Б-998425. — Здесь… Илья с ужасом осознал, что откликается каждый десятый, в остальное же время на голос коменданта отзывалась лишь траурная тишина… — Д-557348. Вся колонна тревожно покосилась на арестанта, чей номер был только что назван. Это был Юра, совсем ещё юнец, попавший в плен с контузией, от которой он потерял голос. Ответить он, соответственно, не мог, поэтому поднял вместо этого дрожащую руку. Комендант не поднимал глаз от списка и не заметил этого жеста. Все знали, чем это грозит: позже, при следующем расчёте, когда эсесовцы заметят, что их на одного больше и разберутся, в чём дело, они пристрелят мальчишку, чтобы «сошлись списки». — И этот сдох, — пробубнил себе под нос фриц и уже собирался зачеркнуть его номер, как Илья крикнул: — Он здесь. Немец поднял на Курякина глаза. — Что ты сказал? — Я сказал, — отчетливее повторил Илья, глядя прямо перед собой, — Д-557348 здесь. Комендант, краснея от выказанной наглости, медленно подошёл к русскому. Он был на две головы ниже арестанта, и потому эта сцена могла бы выглядеть весьма комичной… если бы не была такой опасной для Ильи. — А он что, — срывая голос, закричал немец, — граф какой, чтобы за него отвечали?! Номер! — К-000190. — Вот что, — он угрожающе понизил голос, — если ты так любишь отвечать за других, может, ты за них и поработаешь? Русская ты свинья, а? Здесь тебе не ваш гадюшник, где каждый испражняет своё дерьмо, где ему приспичит! Вы присланы сюда, сучье вы отродье, чтобы работать! Работать на великого фюрера! Жалкие, грязные псы!.. Илья привык к оскорблениям и похуже и даже научился их сносить с полной невозмутимостью. Но сейчас он был раздражён и изнурён долгим переходом, болью во всем теле и смертью своего товарища… поэтому он не выдержал — свиное рыло брюзжащего перед ним слюной фрица стало для него последней каплей. Он со всей дури врезал ему в морду. К счастью или нет, но русского подвела слабость, потому немец просто отшатнулся от удара, с криком сжимая рукой пострадавшее лицо. Курякину тут же влетело в спину прикладом, отчего он без сил свалился с ног. Затем последовала череда ударов ногами и дубинками по всему телу. Всё, что русский мог сделать, это сжаться в позу эмбриона и ждать, когда это всё прекратиться. Вскоре фрицам надоело его избивать, и они ушли. — Оставьте его здесь дохнуть, — прошипел комендант, сплевывая на снег кровавую слюну, и обратился уже к арестантам: — Кто вздумает ему помочь добраться до бараков, пристрелю на месте. Продолжим перекличку: Д-607842… Илья лежал, не шевелясь, периодически теряя сознание. Он с удовлетворением подумал, что, отвлёкшись на него, комендант забыл о Юре. Приоткрыв заплывшие глаза, Курякин заметил парня, съежившегося и кидающего на него полные страха глаза. Он не должен себя в этом винить, не должен… Вскоре перекличка окончилась и была отдана команда разойтись. К неподвижному Курякину никто и не вздумал подойти, да он никого и не винил. С трудом Илья перевернулся на спину и устремил взгляд в серое небо. Сколько же он не видел солнца? Наверное, всю свою неволю, почти четыре года. Заключённые никогда не смотрели в небо, боясь увидеть там надежду на свободу, и потому, чтобы не сойти с ума, они всегда ходили и работали, устремив понурый взгляд в землю. Сейчас перед Ильёй была безграничная Вселенная, закрытая от него лишь облачной плотной стеной. Внезапно ему вспомнились строки из «Войны и мира»: «Всё пустое, всё обман, кроме этого бесконечного неба… Но и того даже нет, ничего нет, кроме тишины, успокоения…» Внутренне Илья усмехнулся тому, что сейчас вполне понимает чувства Болконского, только… для князя небо Аустерлица было началом перерождения… А что небо немецкого концлагеря для него самого? Внезапно в нём проснулось первобытное желание жить. Нет, он не мог умереть. Не сейчас. С тяжким трудом, превозмогая адскую боль, Илья снова перевернулся и попытался встать. Надо было добраться до бараков, до которых было метров пятьдесят — большое расстояние для едва живого. Он мог бы проползти, но гордость не позволила ему на глазах у фрицев, подобно собаке, карабкаться до цели на четвереньках. Поэтому он, стиснув зубы и тяжело дыша, медленно поднялся на ноги и закачался, рискуя снова оказаться на земле, но устоял. Весь в кровавых подтёках и синяках, Илья, хромая, зашагал к бараку. В голове гудело, перед глазами всё плыло и темнело, но он упрямо продолжал идти вперёд. Он не замечал, как арестанты с любопытством и изумлением глядели на борющегося за жизнь русского. Наконец, Илья добрался до цели, но к ужасу своему понял, что силы его подвели, хотя до входа в барак оставались считанные метры. Всё, что он успел сделать, это, опёршись руками о стенку здания, соскользнуть вниз на снег и прижаться спиной к холодному дереву. Илья устало прикрыл глаза, проваливаясь в небытие и сожалея, что ему не удалось убить коменданта…
