II
15 октября 2018 г., 23:30
Илье снился сон. Он находился на Тверском бульваре. По-осеннему светило солнце: ярко, но не греюще. Но что-то странное было с московской улицей, и Илья понял, что именно: здесь не было ни души. В самом центре Москвы не было ни одного человека, ни одной машины, хотя город не выглядел заброшенным. Нет, казалось, что все граждане просто разошлись по домам, и только один Илья стоял посередине проезжей части и глядел на неподвижный город. Вдруг в тени одного из зданий он увидел тёмную фигуру. Она отделилась от стены и стала приближаться к Курякину. Это был мужчина, одетый, Илье показалось, как гангстер времён Великой Депрессии: на нём был синий костюм в белую полоску, длиннополый чёрный плащ и фетровая шляпа, закрывающее от Ильи его лицо. Русский видел только ухмылку незнакомца, который, подойдя к Курякину, жестом пригласил следовать за собой. Илья заколебался, стоит ли, но всё же последовал за мужчиной. Они шли молча по пустым московским улицам, и Илья с ужасом стал осознавать, что не узнает города, будто он перестал для него быть родным. Незнакомец вдруг резко остановился. Курякин огляделся и наконец понял, где оказался: они стояли перед домом Ильи, типичной советской постройкой, каких в Москве сотни. Но он знал этот дом, этот двор и подъезд, где провёл своё детство, играя с соседскими мальчишками. Илья хотел спросить у своего спутника, зачем они сюда пришли, но его оборвал резкий громкий звук турбин. Илья поднял глаза к небу и увидел советский бомбардировщик. Сперва русский решил, что самолёт пролетит мимо, но ошибся: находясь точно над ними, он скинул на дом три массивных бомбы. Во сне Илья не слышал чудовищного грохота, с каким рухнуло здание, но его самого затрясло от прокатившегося раската ударов тяжелого бетона и кирпича. Закрывая лицо рукой от налетевшей пыли, Илья с неверием и ужасом глядел на те руины, которые всего минуту назад были его домом. Он не понимал, почему советский бомбардировщик атаковал своих же, почему он сбросил бомбы над Москвой. Илья развернулся к своему спутнику, чтобы потребовать объяснений, но его уже не было рядом. Русский огляделся по сторонам и увидел мужчину в тени другого, уцелевшего дома. Тот поманил Курякина следовать за ним и развернулся, чтобы уйти. Русский был в смятении. Разрушение родного дома, той частицы, которая связывала его с детством, с прошлым, вселило в его душу чувство сиротливой тоски и одиночества. Дома нет, нет семьи, прошлого… его самого. И Илья последовал за незнакомцем.
***
В первый момент после пробуждения ему показалось, что он находится дома, в Москве, будто не существовало этих четырёх лет ада: было тепло и спокойно, а ещё тихо. Не то чтобы в концлагерях не было тихо, наоборот, но та тишина была угрожающей, будто таившей в себе неведомых чудищ, а сейчас тишина была умиротворяющей. От этого к Илье пришло ощущение дома. Но постепенно к нему начала возвращаться память. Он в лагере Берген, но… разве он не умер, когда его тело зверски месили эсесовцы? Комната, в которой очутился Курякин, представляла собой небольшое деревянное помещение без окон с несколькими больничного типа кроватями. Под потолком висела электрическая лампа, тускло освещавшая комнатушку. Илья попытался привстать, но всё его тело тут же пронзила ужасная боль. Русский с шипением лёг обратно, переводя дыхание. — Woke up? [Очнулся? (англ.)] Курякин напрягся при звуках английской речи и повернул голову на голос. В углу комнаты, на одной из кроватей, сидел худой мужчина с коротким ежиком волос на голове, бледным заострённым лицом и светло-голубыми прищуренными глазами. На нём была чистенькая арестантская форма с нашивкой номера и красным треугольником, повернутой вершиной вверх. Значит, военнопленный. — Где мы? — хриплым ото сна голосом спросил Илья тоже на английском. — В лазарете. Он огляделся. Кроме них двоих в этой каморке никого не было. Да и вряд ли это помещение в принципе можно было назвать лазаретом. Илья снова устремил свой взгляд на на арестанта. — Как я здесь очутился? — Я тебя сюда перенёс. Илью удивило спокойствие, с которым он произнёс эти слова. — Ваш комендант ясно же дал понять, что расстреляет тех, кто мне поможет. — Поправочка: он сказал, что расстреляет тех, кто поможет тебе добраться до бараков. Ты это сделал сам, так что формально я ничего не нарушил. Илья слабо усмехнулся. Самоуверенность этого парня ему нравилась. — Я удивлён, что мне в принципе помогли. — Ну, мне было, скажем так, любопытно: впервые вблизи вижу красного большевика. Меня, кстати, Наполеон зовут. — Бонапарт? — не удержался от колкости Илья. — Соло, — тоже усмехаясь, поправил его арестант. — Американец. — Ещё лучше, — фыркнул русский. — Что-то имеешь против? — Я-то думал в Америке одни индейцы да ковбои. — А я-то думал, у вас большевики и рабочие с медведями на цепи по улицам ходят. Илья не ответил и отвернулся, снова разглядывая помещение. — Где остальные? — Вроде как здоровы, — Илья вопросительно уставился на Соло. — Здесь содержатся только «физически ослабленные», — американец изобразил пальцами кавычки. — То бишь забитые чуть ли не до смерти, но в будущем ещё пригодные для работы. — А ты тогда что тут делаешь? — сосед Ильи мало походил на «физически ослабленного». Более того, он ещё находился в хорошей форме по сравнению с русскими заключёнными из прошлого лагеря. — Я здесь вроде как за врача, — снова усмехнулся Наполеон. — Ты не врач, — уверенно заявил Илья, мимоходом оглядывая соседа. — Откуда такие мысли? — Ты слишком холёный для врача. — Так я могу быть высококвалифицированным и хорошо оплачиваемым врачом. — Тогда бы ты не сидел в концлагерном лазарете. Американец пристально посмотрел в лицо русского, будто намереваясь в нём что-то прочесть, и тихо засмеялся. — Какая проницательность! Не скажешь, как тебя звать? — Илья Курякин. — Илья, — смакуя имя, повторил американец. — Что ж, Илья, добро пожаловать в лагерь Берген. Курякин недовольно фыркнул. — Нашёл с чем поздравлять. — На самом деле есть. Если приспособиться, то здесь вполне сносно жить. Во всяком лучше, чем в твоём прошлом месте заключения. — Откуда тебе знать, как было на прошлом месте? — Я делал тебе перевязку. Только тут Илья осознал, что на нём новая чистая форма, а полученные по прибытии и открывшиеся старые раны обработаны и перевязаны. Ему вдруг стало неловко оттого, что американец видел его шрамы, будто подглядел что-то совсем личное. — Наверное, мне стоит тебя за это поблагодарить, — замялся Илья и отвёл взгляд. — Стоит. Я, мягко говоря, был поражён увиденным. Тебя так размесили в прошлом лагере? — В том числе, — лаконично ответил Курякин, давая понять, что не хочет говорить на эту тему, но Соло не унимался: — Был в боях? Ты тоже военнопленный, ну, а судя по номерам, рядовой, хотя для этого звания у тебя уж слишком хорошая выдержка, да и голова работает не промах, хотя злить Нойбауэра было полнейшей глупостью. Так кто же ты? — Солдат. Американец пристально рассматривал непроницаемое лицо Ильи, пустым взглядом уставившегося в стену. Он понял, что от русского не добьётся больше ни слова, и со вздохом откинулся на подушку. — Что ж, солдат так солдат. Я тоже солдат, но, видимо, плохой, раз оказался здесь, — он снова вздохнул и вдруг усмехнулся: — Летел со своим отрядом на самолёте, и его подбили. Я, по-моему, единственный, кто успел прыгнуть с парашютом. Я выжил, но, на своё несчастье, приземлился рядом с их засадой. Вот такой я везунчик, — невесело рассмеялся американец и обратился к Илье: — А ты, большевик? — В бою, — с неохотой ответил он. Его сосед понял, что русского не разговорить, но нисколько не огорчился этому, а лишь сказал, вставая: — Ладно, большевик, набирайся сил. Здесь ты можешь пробыть три дня — больше не дают, потом отправишься в бараки к остальным. Эй, — окликнул он Илью уже в дверях, — ты не представляешь, насколько тебе повезло. Русский на это ничего не ответил, лишь нахмуренно проводил американца взглядом. Когда дверь за ним закрылась, Илья с тяжёлым вздохом, от которого заныли рёбра, перевернулся на бок и предался своим размышлениям. Во-первых, ему странно было видеть здесь американца. Насколько он знал, тех обычно в таких местах не держали, а либо отправляли на допрос, либо сразу от них избавлялись. Во-вторых, до сих пор казалось нереальным, что он остался жив. Не то чтобы он готовился к смерти… но было большим облегчением знать, что не всё для него окончено. И в этом он должен быть благодарен Наполеону Соло. И что-то Илье подсказывало, что они так просто не расстанутся… Особенно после того сна… В этих размышлениях Илья сам не заметил, как снова уснул.***
Уже через три дня Илья нашёл в себе силы выйти из лазарета. Всё это время он лежал в постели, и за ним следил американец. Соло исполнял для него обязанности сиделки, делая перевязки. Илья лишний раз вопросы не задавал, говорил мало и отвечал лаконично. Говорил всегда Соло и в основном о лагере, его порядках, обитателях и происшествиях. Конечно, эти разговоры ни в коей мере нельзя было назвать весёлыми, но из них Илья многое для себя почерпнул и про себя был даже благодарен американцу, что тот отвечал на его мысленные вопросы. Однако у Ильи не пропадала какая-то подозрительность по отношению к американцу. Как он потом убедился, Соло действительно выглядел бодрее остальных арестантов, будто чувствовал себя как дома. Он всегда держался с достоинством, всегда чистил свою плохенькую форму и следил, чтобы под ногти не попадала грязь. Илья едва сдержался, чтобы не назвать его холёным педантом, да вот не знал, как это по английски сказать. В лазарете американец не был на постоянной основе, а лишь подрабатывал время от времени, а так жил в бараках и трудился вместе со всеми. Как ему этого удалось добиться, для Ильи осталось загадкой. В любом случае, Наполеон Соло ему доверия не внушал, но русский с его присутствием мирился. И вот по прошествии трёх дней Илья наконец выбрался на воздух. Жалкое зрелище он из себя представлял: кожа посерела, щёки ввалились, а походка от длительного неподвижного состояния стала замедленной, будто ржавый механизм заработал после длительного бездействия. Его тут же по коже обдал мороз, и это было чертовски приятно после затхлости лазарета. Светило яркое негреющее солнце, и Илья, закрыв от него глаза рукой, стал искать Наполеона. Тот стоял у забора, соседствующего с женским лагерем. Женский лагерь располагался слева от лазарета и был отделён от Большого лагеря двумя рядами незаряженной колючей проволоки. Как рассказал Наполеон Илье, он состоял из двух небольших бараков, построенных уже во время войны, когда опять начались массовые аресты. До этого женщин в лагере не было. За забором, отделявшим лагеря друг от друга, стояла молодая арестантка. У неё были большие карие глаза, слишком ярко горящие для этого места, острые скулы и тонкие, хрупкие руки. В лагере всех арестантов, в том числе и женщин, брили на лысо, чтобы не разводить вшей и гнид, поэтому у девушки была повязана на голове старенькая косынка. Ветер трепал подол её полосатого халата и хлестал им по её тонким ногам. Соло с ней о чём-то переговаривал, сложив руки на груди и облокотившись о сетку. При этом он настороженно наблюдал за вышками, на которых стояли часовые. Заметив Илью, американец с улыбкой поманил его к себе, при этом призывая не привлекать к себе внимания. — С возвращением в мир полуживых, — с усмешкой поприветствовал он Курякина, оглядывая его внешний вид. — Ставлю тебе диагноз, что ты полностью здоров. — Да, конечно, — буркнул Илья, подходя к сетке и разглядывая девушку, которая тоже с интересом его изучала. — Это и есть тот русский? — спросила она Наполеона с сильным немецким акцентом, не отрывая взгляда от Ильи. — Он самый. Большевик, это Габи Теллер, или заключённая Г-313. Илья кивнул девушке и обратился к Наполеону: — Старые друзья? — Старые и неразлучные, — с усмешкой ответила за того Габи, всё с тем же интересом рассматривая русского. — Мы с ней познакомились, когда я только сюда прибыл. Нам изредка удаётся украдкой поговорить друг с другом несколько минут, пока часовые не видят. Илья мог бы подумать, что эти двое влюблены друг друга, но он видел — это не так. Была в их разговоре даже какая-то отстранённость. Они что-то скрывали… — Ладно, — Соло отделился от сетки, поправляя свою форму, — нам пора идти. Как у тебя сейчас, всё в порядке, Габи? — Да, вполне, — пожала она равнодушно плечами. — Виктория, правда, совсем уж разошлась. — Что случилось? — Наполеон вдруг напрягся. — Поговаривают, что немцы отступают по всем фронтам. Это её очень злит, и она отыгрывается на арестантках. — К тебе это тоже относится? — нахмурился Соло. Габи вдруг отвела взгляд, обнимая себя руками за плечи. — Габи! — Всё в порядке, — девушка выдавила из себя вымученную улыбку. — Я справлюсь. Соло испытующе смотрел на неё, пытаясь что-то понять, но вдруг устало вздохнул, отворачиваясь. — Ладно, — промолвил он, — нам пора, — он кивнул Илье: — Идём, я тебе покажу, как тут жить.
