Я рядом с тобой

      В лагере находилось десять бараков — десять сараев для скота без какого-либо источника света, кроме как дневного, ненадолго проникавшего внутрь через щели в досках. Был ещё Малый лагерь, в который помещали заключённых, уже не способных на какую-либо работу, которых по факту просто отсылали туда умирать — так называемых «скелетов».       В этот же вечер, когда рабочий день подошёл к концу, Илья с выданным ему шерстяным одеялом перебрался в барак номер семь. Русское выражение «как селёдка в банке» подходило для этого места в самый раз: в этих крохотных двадцати квадратных метрах на трёхъярусных койках располагалось человек сорок, изнурённых от тяжёлой работы. Стоило Курякину войти, как с десяток пар глаз с любопытством уставилось на него. Где-то разговоры смолкли, где-то, наоборот, активно зашептались. Ничего не понимая, но внешне оставаясь невозмутимым, Илья огляделся в поисках свободного места. Но тут в барак вошёл Соло и лёг на ближайшую к выходу койку, заложив руки за голову.       — Ты сверху, — сказал он, указывая пальцем вверх, на второй ярус кровати. Илья недоверчиво поглядел на него.       — А как же пациенты?       — Ну, мой единственный пациент выписан, так что я могу вернуться к своим прямым обязанностям, — ответил Соло, зевая, но видя, что русский не удовлетворён ответом, добавил: — Я не фельдшер, а просто выполняю обязанности за Бергера. Кстати, а вот и он сам. Бергер, познакомься с первым большевиком в нашей общине.       Соло обратился к мужчине, только вошедшему в барак. Это был немец лет сорока, и он оказался единственным из заключенных, кому позволили носить очки. Илья взглянул на его знаки на груди и признал в нём заключённого с особыми привилегиями, как Соло.       Бергер не без интереса стал разглядывать Курякина, будто некую диковину.       — А-а, так это ты у нас живучий русский? — прохрипел он довольно бодро. — Что ж, поздравляю, иначе бы мы встретились намного раньше.       Илья перевёл недоумевающий взгляд на Соло.       — Бергер у нас в морге при крематории работает, — пояснил он. — Так что — да — хорошо, что вы не встретились раньше времени.       Курякин подал руку немцу в знак приветствия. Тот, заколебавшись на секунду, протянул руку в ответ.       — Рад познакомиться, — сказал мужчина, и шёпотом искренне добавил, наклонившись ближе: — мы все рады, что ты с нами. Это внушает надежду… — он вдруг резко одёрнул руку и поспешно направился вглубь барака.       — Бергер у нас мещанин из местных, — объяснил Илье Соло, — и попал сюда лишь из-за того, что его жена была еврейкой. Её отправили в Женский лагерь, судьба её не известна, но вполне предсказуема. Ему же дозволили работать в морге. Нам это на руку: он иногда может доставать понемногу ваты, аспирина и других медикаментов для наших доходяг. У него, кстати, если что, имеется припрятанный флакон йода.       Илья мало хотел говорить: он устал, и надо было хорошенько выспаться перед работой. Но от внезапного озарения он встал как вкопанный.       — Погоди, ты сказал ему «первый большевик в нашей общине». Что ты имел в виду?.. Где… где остальные, с кем я пришёл?       Лицо американца помрачнело. Было видно, как Соло пытался избежать этой темы. Он нехотя произнёс:       — Я тебе не говорил, пока ты был в лазарете, чтоб не беспокоить… Переход до Бергена через полстраны — испытание тяжкое… До лагеря из трехсот человек дошло всего девяносто три, из них ещё четырнадцать умерло в течение этих трёх дней, а двадцать семь отправлено в Малый лагерь. Из оставшихся тридцать пять отправлено на каменоломни за город, а остальные сейчас размещены в первых трёх бараках.       У Ильи болезненно сжалось сердце от этих цифр. Из трёхсот покинувших лагерь — лишь малая часть, включая его самого, находится теперь в относительной безопасности.       Это меньше двадцати человек…       Ничего больше не говоря, Илья полез на свою койку. Где-то снаружи часовой прокричал отбой, и шёпот в бараке смолк, сменившись сопением и тихими стонами. Илья долго не спал, прислушиваясь к этим звукам и предаваясь печальным размышлениям.

***

      Илья ещё не до конца окреп после лазарета, но уже имел силы для работы. Когда утром его определили на строительные работы, Соло опять же оказался с ним.       Наполеон был старостой барака и одним из немногих, кому разрешалось выходить за ворота Большого лагеря. У американца, как Курякин успел заметить, вообще было много свобод и прав, недоступных простым заключённым. И вообще, старосты имели право не работать, но сперва Соло вызвался в лазарет вместо Бергера, занятого в морге, теперь в стройбат с Ильёй. Русского это напрягало: в добрые намерения американца — хоть и три дня выхаживавшего его в лазарете — Курякин верил слабо. Следовательно, тот за ним следил. Только зачем? Из-за стычки с начальством в первый день? От него бы и без доносов давно избавились бы. Да ещё и эта девушка из Женского лагеря. Почему американец с ней сошёлся? Может, она тоже на пленниц доносит?       В общем, какие бы там намерения у Соло не были, Илья решил с ним не откровенничать и не расслабляться. Только это было не так легко: по «счастливому» стечению обстоятельств ли, по науськиванию самого Соло ли, но их обоих определили работать в один отряд. Об этом русский узнал, вставая со всеми на утреннюю перекличку.       — Если ты беспокоишься, что я ещё не до конца оправился — хочу заверить, что я здоров.       — И это замечательно, большевик, — Соло лучезарно улыбнулся, будто не замечая намёка русского.       Илья ничего не успел ответить: к колонне подошли конвоиры с винтовками и повели заключенных к воротам.       — Komm schon! [Поторапливайтесь! (нем.)] — раздавалось со спины, сопровождаемое пинками и ударами приклада. Провели через первые ворота. Остановились у вторых.       — Halt! [Стоп! (нем.)] — прокричал вахтенный. — Стадо баранов! Разбиться по пятёркам!       Другой вахтёр громко, резко отсчитывал:       — Первая! Вторая! Третья!       И пятёрки отделялись и шли отдельными цепочками.       А второй вахтёр — контролёр, только проверяет, правильный ли счет.       Никак нельзя ошибиться. За лишнюю голову распишешься — своей головой заменишь. Немцы - народ кропотливый и любящий порядок даже в таких вещах.       Проверив всех по списку, вахтенный рутинно проговорил:       — Внимание, заключённые! В ходу следования соблюдать строгий порядок колонны! Не растягиваться, не набегать, из пятёрки в пятёрку не переходить, не разговаривать, по сторонам не оглядываться, руки держать только назад! Шаг вправо, шаг влево — считается побег, конвой открывает огонь без предупреждения! Направляющий, шагом марш!       Их повели за пределы лагеря, и сопровождение не хуже чем для генеральского кортежа приставили. Понатыкали конвоиров! Идут, приклады на готове. И собаководы с овчарками. Их направляли в ТЭЦ, в котором арестанты восстанавливали всё с нуля после попадания сюда бомбы. ТЭЦ обеспечивало энергией весь город, поэтому сроки выполнения дали минимальные. На этой точке была задействована большая часть рабочего лагеря.       Уже на месте все отряды разошлись по своим обязанностям: кому завалы расчищать, кому воду возить, кому песок, кому печи в машинном цехе топить. Отряду Курякина и Соло поручили класть шлакоблоками стену. Не самая тяжёлая работа — даже простая, по сравнению с тем, что эти самые тридцатикилограммовые махины другой отряд заносил на второй этаж на своих горбах. И всё бы вроде ничего: Илья сумел подстроиться так, чтобы не беспокоить больные места. Но Соло, для которого несговорчивость и отчужденность русского не была помехой, вдруг с новым напором решил добиваться своего:       — Так ты мне толком не рассказал, как ты в плен попал?       — Так и попал, — любопытство Соло Курякина раздражало и нервировало: — наш отряд разгромили, а выживших повязали.       — А сколько выжило?       — Мало. Почти нисколько.       — Нет, ты мне ответь, — упрямился американец. — Насколько я знаю, выжившие у вас не в чести: кто знает, во сколько они свою страну ценят?       Илья положил на землю взятый им шлакоблок и медленно выпрямился.       — Ты на что намекаешь, ковбой? — он прожигал Соло взглядом: не нравилось ему, к чему этот американец клонит. Тот же внимательно следил за реакцией русского.       — А что? Я разве неправду говорю? У многих есть претензии к советским властям, так почему бы не отомстить им, выдав врагу информацию?       Сердце Курякина вдруг застучало быстрее и сильнее, разрывая грудь. Пальцы нервно задрожали, отбивая рваную дробь. Это не ускользнуло от цепкого взгляда Соло.       — Ты меня в предатели записал? — прошипел зло Курякин, уже готовый сорваться и и метнуть в наглую рожу американца шлакоблок.       — Я лишь хочу знать о тебе правду, — Соло, зная, что играет с огнём, даже бровью не повёл.       — Зачем тебе это?       — Хочу знать, кому я спас жизнь.       — Ещё варианты?       Соло не ответил. Не нашёл, что сказать. Это бесило ещё сильнее. Илья подошёл к нему вплотную и зашипел:       — Я не предатель, не подлец и не шпион. Несмотря ни на что, — и, размахнувшись, въехал со всей дури по шлакоблоку, отчего по нему пошла трещина.       Больше они не говорили. И если бы Соло попытался, его лицо могло бы оказаться на месте несчастного куска бетона.       Вечером в том же порядке всех заключённых собрали и повели обратно в лагерь, на ужин. Давали пресную баланду. Илья сел в самом углу столовой, подальше ото всех, заодно прячась от Соло, которого он еще не видел после возвращения, но всё равно от него не укрылись любопытные взгляды заключенных. Вспомнив вчерашние слова Бергера, он понял, что такое внимание к нему вызвано его потасовкой с эсесовцами в первый день. Возможно, здесь даже не привыкли, что кто-то может даже слово поперёк эсесовцам вставить, да ещё и выжить…       Илья поспешил опустошить миску и завалиться спать. Но проходя между бараками, Илья увидел в тени одной из построек Соло, переговаривающегося с эсесовским лейтенантом. Американец его не заметил, но когда спустя несколько минут он распрощался с немцем и направился к своему бараку, Илья перехватил американца и затащил за угол, жёстко припечатав к стенке.       — С фрицами, значит, водишься! — зашипел русский, прожигая Соло ненавидящим взглядом. Вот оно, наконец он поймал этого продажного капиталиста с поличным! — Просто так ничего не достаётся, а ты-то уж слишком здесь вольготно живёшь! Что ты им за это? На своих доносишь? Поэтому сегодня нарывался на неприятности?       — Остынь, большевик, — Соло не испугался сильной хватки русского, но инстинктивно попытался отцепить его пальцы со своей шеи. — Если фриц — не значит, что он плох.       — Ах ты ж подонок!..       — Да перестань, Курякин! — он уже сам начинал терять терпение, но осёкся и зашептал как можно тише: — В лагере есть те, кому не всё равно. Они нам помогают, и без них нам не добыть лекарств и информации с большой земли. Они свои, большевик. А теперь отпусти меня.       Илье понадобилось время, чтобы сопоставить все факты и прийти к выводу, что Наполеон не врёт... Он поставил Соло на землю.       — Извини, — пробубнил Илья, сконфузившись.       — Ничего, ты не знал, — американец уже, как ни в чём не бывало, отряхивал свою одежду, снова надевая на лицо свою извечную ухмылку. — Я знаю: времена не те, довериться кому - не знаешь. Я всё понимаю, только… — Соло выпрямился и его лицо оказалось всего в нескольких сантиметров от лица Курякина, — ни-ко-му, понял?       Наверное, Илья впервые увидел взгляд Наполеона таким серьёзным и беспрекословным. Илья не дурак, и он понимал, чем это может грозить Соло, ему самому и остальным заключённым. Он утвердительно кивнул.       — Вот и славно, — к американцу снова вернулась его вальяжность, и он пошёл в сторону бараков. — Идём, скоро отбой.       С того момента Илья ясно стал понимать, сколь много Соло делает для заключённых. Удивительно, но этот образ никак не вязался у него с тем образом американского капиталиста, которого рисовали у него на родине. Соло был неплох… но он всё равно что-то не договаривал Илье.