Я рядом с тобой

      В том же порядке прошло еще около недели. На удивление, Илья быстро поправился и даже стал набирать силы. Как ни парадоксально звучит, но он чувствовал себя в этом лагере более свободно. Возможно, на это сказывалось отсутствие Вебера — морального урода, для которого боль и страдание подвластного ему существа вызывали пьянящее чувство власти. От одной только мысли об этом ублюдке у Ильи кулаки сводило нервной судорогой. Здесь его никто не трогал, благо не нарывался. Арестантам из Малого лагеря приходилось куда сложнее: бесполезные куски мяса, они не приносили никакой пользы, а потому эсесовцы вымещали на них свою злость и скуку, ненависть и презрение — что с них будет? Скелетом больше, скелетом меньше — всё равно все дохнут, как мухи.       Женский лагерь по ту сторону забора не сильно отличался от их части: те же бедолаги, только ещё более несчастные. Там заведовали всем женщины — мужчины были только на охране, — а старшей надзирательницей была Виктория Винчигуэро, из итальянских фашистов. От Соло Илья достаточно узнал об этой особе, чтобы начать волноваться за Габи. «Светловолосый дьявол», «Ангел смерти», «Прекрасное чудовище» — так называли эту женщину не без страха. Говорили, что для пыток над заключенными она использовала эмоциональные и физические методы, забивала насмерть женщин, наслаждалась расстрелом заключённых, морила собак голодом, чтобы наблюдать, как они терзают несчастных жертв…       Но Габи не жаловалась. Илья заметил, что это была девушка с сильным характером, и не мог не восхищаться ей. Всегда, когда Наполеону удавалось перекинуться с ней через забор парой слов, узнать, не достается ли ей от Виктории, она отвечала твердо и даже с вызовом: «Я могу за себя постоять».       — Как так получилось, — спросил как-то ее Илья, пока не было американца, — что вы с Соло так близки?       — Мы? Да все просто, — Габи нисколько не удивилась вопросу. — Он только прибыл в лагерь, и его с еще несколькими заключенными отправили в наш лагерь для ремонта печи крематория. Мы с ним тогда пересеклись, он был добр ко мне, с тех пор мы иногда общаемся.       — А что… с печью случилось?       — Перегрелась. Сказали, слишком много работала, была забита до отказа, вот и не выдержала…       Курякин новых знакомств не заводил — ему и Соло с Габи было достаточно. Был ещё Юра: мальчишка выжил и, благодаря усилиям товарищей, работал, не встречая больше проблем из-за своей немоты. Илья после прибытия в лагерь видел его только в столовой. В первый раз юноша перехватил его на ужине, сунув своему спасителю кусок сала. Илья хотел было остановить Юру, но парень быстро кивнул и поспешил удалиться. Соло рассказал, что о его состоянии предупредили дежурного, и Юру определили как уборщика в штаб эсесовцев. Здесь как раз нужны были неболтливые люди. Значит, столь ценный кусок сала был оттуда. И, видимо, в благодарность, Юра отдал его Курякину, рискуя попасться на воровстве.       Хоть с тех пор у Курякина не было возможности переговорить с Юрой, он его видел в столовой и на общих сборах. Едва заметного кивка головой было достаточно, чтобы быть спокойным за товарища. Мальчишка хорошо держался, а покорность и тихий нрав не привлекали ненужного внимания к его персоне со стороны фрицев.       В бараке Ильи русских не было — все в первых трёх разместились из его отряда, в том числе и Юра. В его же части были основном немцы, неугодные нацистской власти или просто проштрафившиеся за какую-то малость, как Бергер, например; были поляки, пять чехов, три латыша и пятнадцать евреев. Все арестанты имели на своей форме номера и разноцветные треугольники (винкели), относящие их к той или иной категории по расе, приговору и прочему. Так, у Ильи был красный перевёрнутый треугольник с буквой R посередине — русский военнопленный. Соло носил такую же нашивку, только с буквой А — американец, — и ещё знак, указывающий его привилегированное положение старосты. Были также другие виды треугольников: образующие звезду Давида два наложенных друг на друга — евреи, зелёные — уголовники, чёрные — «асоциальные элементы», проще говоря, пьяницы, сутенёры, сумасшедшие и тунеядцы; розовые — гомосексуалисты. Последних в бараке было четверо немцев. Илья их сторонился, невольно испытывая отвращение.       — Да брось, — сказал Соло, когда русский поделился с ним своим мнением. Они сидели на бревне между бараками, заменявшее заключенным скамью. — Это такие же люди, как и мы. И любовь у них такая же, как между мужчиной и женщиной, только направлена на свой пол.       — Это неестественно и извращённо, — чуть не выплюнул Илья.       — Эсесовцы говорят точно так же, — заметил Наполеон. — Хочешь уподобиться им?       — Я не фриц.       — А что тебя тогда от них отличает? — с неожиданным жаром изрёк Соло. — Вы, русские, так же, как и они, самозабвенно преданы своему вождю, ведущему вас, как коров, на бойню. Они ведь тоже верят в свои идеалы и светлое будущее, а потому считают правильным то, что творится здесь: убийство, насилие, унижение, травля. Посмотри на Йозефа, — он указал на длинного тощего парня с впавшими щеками, облокотившегося на стену барака и глядящего куда-то вдаль за пределы забора. — Он был примерным гражданином своей страны, любящим сыном, отличником в школе, а попал сюда два года назад за то, что сошёлся с мужчиной и любил его так, как не всякий муж вожделеет свою жену. Его любовника убили прямо у него на глазах, а его с позором кинули гнить сюда.       Илья не знал, что ответить. Пылкая речь американца произвела на него впечатление. Ночью он лежал и думал о его словах. Может, он действительно что-то не понимает? Где же правда? Всю его осознанную жизнь ему внушали веру в светлое будущее — надо лишь повиноваться власти и следовать за партией. Но эти чистки за пару лет до войны… Сколько времени он был невольником своей судьбы? Сначала в Сибири, теперь здесь, на войне, в чужой Германии. За что ему теперь сражаться? Если Илья не умрет здесь и он вернется в свою страну, где гарантии того, что его не расстреляют за предательство там? Если шансы выжить и были, то мизерные. Тогда… зачем стараться? Ради чего или кого?..

***

      Илья стоял на углу барака. Цепь холмов, на которых раскинулся лагерь, вытянулась в виде широкой дуги, и отсюда он мог видеть не только далекий город, но и казармы эсесовцев. Они были расположены по ту сторону проволочного заграждения, за вереницей по-весеннему голых деревьев. Часть эсэсовцев сновала взад и вперед перед казармой, другие стояли маленькими, возбужденными кучками и встревоженно поглядывали на город. Большой серый автомобиль проворно вскарабкался на гору. Он остановился перед квартирой коменданта, неподалеку от казарм. Нойбауер, который уже ждал перед окнами, сел в машину, и она тотчас же рванулась с места. Соло рассказал Илье, что у коменданта был дом в городе и что там жила его семья. Курякин проводил машину пристальным взглядом. При этом он не замечал, что кто-то неслышными шагами поспешно бежал к баракам. Это был Бергер, направлявшийся в крематорий, но при виде идущих навстречу шарфюрера Штайнбреннера в сопровождении двоих лиц поспешил предупредить своих.       — Штайнбреннер идёт! С Хандке и каким-то штатским. По-моему, это живодёр-лягушатник. Будьте осторожны!       Бараки сразу же превратились в растревоженные ульи.       — Выходи строиться! — послышался с улицы голос приближающегося Хандке.       Толкаясь и опережая друг друга, заключённые высыпали наружу из бараков и построились. Тех, кто сам едва ходил, вывели под руки. Со Штайнбреннером шёл маленький человечек в больших очках с довольно мерзкими крысиными чертами лица.       — Кто это? — спросил украдкой Илья у Наполеона, пока те ещё не успели приблизиться к ним.       — Его у нас зовут дядей Руди, это капитан медицинской службы. Он не из лагеря. Неподалеку от города у него небольшая клиника, и он мнит себя человеком науки. Он проводит опыты на живых людях, и лагерь уже несколько раз поставлял ему для этого заключённых, в основном из Малого лагеря. Он водит дружбу с бывшим гауляйтером провинции, поэтому никто особенно не интересуется, как он этих людей использует. В полном соответствии с лагерным распорядком трупы потом доставляются в крематорий, и этого вполне достаточно. Эсесовцы его не особо жалуют, но терпят из-за приказа сверху. Поговаривают, его иногда сюда приглашают для помощи в допросе — проще говоря, для пыток.       Троица подошла к шеренги. Штайнбреннер обратился к врачу:       — Это то, что вам нужно?       Ноздри дяди Руди затрепетали, словно он почуял запах жаркого.       — Превосходный материал!.. — пробормотал он и, поправив очки в роговой оправе, принялся с живым интересом изучать шеренги заключённых.       — Вы сами хотите выбрать? — спросил Штайнбреннер.       Руди вдруг смущённо замялся:       — Мда. Э-э… Вообще-то речь шла о добровольном согласии…       — Ну хорошо, — снисходительно ответил Штайнбреннер. — Как вам будет угодно. Шесть человек — на выездную работу — выйти из строя!       Никто не шелохнулся. Штайнбреннер побагровел. Старосты блоков заголосили на все лады, дублируя команду, и стали поспешно выталкивать подчинённых вперед. Штайнбреннер лениво пошёл вдоль строя. Вдруг он заметил в задней шеренге барака 22 старика с седой короткой бородой.       — Эй ты! С бородой! — крикнул он. — Выйти из строя! Ты что, скотина, не знаешь, что это запрещено — разгуливать по лагерю с бородой?.. Староста блока! Что это ещё за фокусы? Зачем вы здесь находитесь? Выйти из строя, я сказал!       Заключённый вышел из строя.       — Слишком стар, — пробормотал врач. — Я думаю, надо попробовать иначе.       — Друзья мои! — заговорил он ласково. — Ради науки вы должны пойти со мной. Ваша помощь мне в работе очень пригодиться, за это вы получите бульон, мясо, словом, усиленное питание. Шесть человек — пять шагов вперёд.       Желающих по-прежнему не было. В такие сказки здесь никто уже не верил. Тем более что старые узнали Руди. Они знали, что он уже не раз приезжал за людьми. Никто из них не вернулся…       — А как насчёт этого? — Илья, вытянувшийся по струнке и упрямо смотревший в даль, почувствовал на себе цепкий и заинтересованный взгляд врача, от которого его мгновенно прошиб холодный пот.       — Этот и здесь нужнее, насчёт него чёткое поручение дано, — отозвался с усмешкой Штайнбреннер, видимо, довольный, что хоть что-то не достанется доктору.       — А жаль… — дядя Руди как-то совершенно по театральному вздохнул. Он было остановил своё пристальное внимание на Соло, но, заметив его нашивку старосты, тут же сник и пошёл к дальше.       — Я могу вам предложить людей из Малого лагеря, — отозвался Штайнбреннер, наблюдая за действиями капитана.       — Пожалуй, да, — оживился как-то вдруг Руди и последовал за Штайнбреннером к другой территории. Как только они отошли на должное расстояние, по всей шеренге прошёл вздох облегчения. Те, кто из последних сил держались перед начальством, сели прямо на землю.       — Слава богу, обошлось, — выдохнул и Соло, вытирая со лба испарину. Видимо, он сильно напрягся из-за Ильи. — Обычно они сразу в Малый лагерь идут, а тут…       — Что значит, что насчёт меня дано чёткое поручение?       — А? Не знаю. Может, работаешь усердно, вот им и не выгодно тебя ему отдавать.       Илья надеялся, что так оно и есть.       Прошло ещё три дня. Илья уже успел забыть о случае с доктором Руди и спокойно работал. Годы заключения взяли своё, и для него сейчас было облегчением даже просто выполнять своё дело, не привлекая к себе внимания и оставаясь невидимкой. Пусть он на ногах пятнадцать часов в сутки, пусть работает до изнеможения, но зато его никто не отвлекает, никто не прикопается к нему снова…       Пока не случилось непредвиденное. На четвёртый день ближе закату, когда заключённые возвращались после рабочего дня в бараки, часовые с вышек дали сигнал о приближении колонны. Железные ворота отворились, и на территорию лагеря въехало пять машин с кем-то из начальства. К ним выпрыгнул из флигеля Нойбауэр, краснея от тяжёлой одышки, и, судя по тому, как быстро его мясистое лицо покрылось мертвенной бледностью, разговор был не из приятных.       — Что их так напугало? — спросил Илья Наполеона, стоявшего рядом. Многие заключённые, желая посмотреть на нежданных гостей, столпились у забора.       — Мне сказали, будто все лагеря в восточной части Германии уже полностью эвакуированы. Видимо, эти ребята откомандированы сюда из тех мест, которые уже закрыты.       Илья смотрел, как фрицы выходили из машин, докладывали что-то Нойбауэру, отчего тот начинал то краснеть, то снова бледнеть.       — Сука! — вырвалось вдруг у Ильи. Соло удивленно перевел на него взгляд.       — Что?       — Это он!       — Кто?       — Вебер! Комендант моего последнего лагеря, который…       Будто почувствовав, Вебер развернулся к столпившейся куче заключённых и его взгляд зацепился за высокую фигуру Курякина. Он узнал русского, и его лицо засияло в хищном оскале. Соло снова оглянулся на Илью: на его лице писалось нескрываемое отвращение и гнев, руки его задрожали, будто готовы были сейчас же сжаться на горле немца.       Он всё понял. Не мог не понять, вспомнив ужасные шрамы на теле Ильи.