V
20 апреля 2019 г., 22:42
Илья не рассказывал Наполеону о Вебере. Но американец был человеком далеко не глупым и умел складывать два и два. Поэтому в своих умозаключениях он сразу сложил страшные шрамы на теле Курякина, с которыми тот появился в их лагере, и его реакцию на новоприбывшего эсесовца. И реакция эта была настолько сильной, что русский просто не мог скрыть своего бешеного гнева. Это насторожило Соло: если большевик даст волю чувствам, это может для него плохо кончиться.
Через свои источники в кругах СС Соло кое-что разузнал о Вебере… и эта информация его не радовала. Новый блогфюрер лагеря не отличался милосердием к своим узникам и был известен своим мастерством в «допросах с пристрастиями», и порой его методы были так жестоки, что даже руководство признавало их слишком суровыми. Это был настоящий маньяк с садистическим расстройством личности, которое у него обнаружили врачи ещё шесть лет назад и отправили прямиком на работу в концлагерь, где его «таланты» работы с заключёнными приходились к месту.
И к такому зверю прямо в пасть попал Курякин, которому чудом удалось выжить и перебраться в другой лагерь. О нет, фриц ни на день не забывал о существовании своего подопечного, который «дожидался» его в Бергене. Как Соло узнал, концлагеря с востока эвакуировались вглубь страны. Это значило одно — немецкий фронт терпит поражение и отступает, переводя все свои ресурсы в тыл. И свою «любимую» игрушку Вебер не примянул отправить в Берген, в который сам должен был вскоре отправиться. Всё просчитал, ублюдок.
Соло понимал, чем обернулось для русского пристальное к нему внимание со стороны блогфюрера. За долгие годы работы в концлагере пытки для фрицев превращаются в несколько утомительную рутину — даже молодому идеалистически настроенному эсэсовцу со временем становилось скучно мучить истощённые куски мяса. И когда поступают крепкие, способные на страдания новички, вспыхивает порой старый патриотический дух. Тогда из карцера по ночам снова доносится знакомое завывание, а команда СС становится чуточку оживлённее. И это если говорить о простом лейтенанте — что же тогда сам Вебер? Тем более к которому попал настоящий «русский медведь»?
***
По факту Вебер просто мог взять Курякина, когда ему приспичит — это Соло понимал. Но какое удовольствие в подсадной охоте, где ловят заранее выпущенную дичь, когда можно поставить капкан для настоящего дикого зверя? Безусловно, Вебер знал о припадках ярости у русского и желал схватить Курякина на горячем — довести его до белого каления, чтобы он жестоко расплачивался за свою несдержанность. И причём всё по уставу: заключённый не подчиняется, выказывает неповиновение, за что несёт наказание. Соло теперь ни на шаг не отходил от Курякина. Не то чтобы он надеялся остудить его пыл, но хотя бы проследить, чтобы русский не сильно нарывался. — Не нужно за мной всё время ходить, — сказал наконец Илья, от которого не укрылось рвение Соло быть постоянно рядом. — Тебе не нравится? — Наполеон состроил обиженную гримасу — Я, по-твоему, слишком навязчив? — Нет. Нет, но… - он заколебался, - ты рискуешь, находясь рядом со мной. — Ты про Вебера? Илья промолчал, но и так всё было понятно. — Слушай, я лишь хочу быть уверенным, что он тебя не зажмёт в угол. — К чему всё это? Илья не в первый раз задавал Соло этот вопрос: зачем? Зачем тот его спасает и оберегает от глупостей? Зачем из шкуры вон лезет, чтоб его, простого заключённого, да ещё и русского солдата, не отправили раньше времени на тот свет. Зачем? — этого Илья понять не мог. — Я уже говорил: ты хороший человек и солдат. Да и рано тебе умирать — это весь ответ, которым его удостоил американец. Больше Илья его не допытывался, но на проблемы всё же старался не нарываться.***
Они сидели в столовой и ужинали за общим крайним столом. Соло сел по левую руку от Курякина. Рядом сидело ещё четыре человека, уткнувшись в свои миски. Ели молча, стараясь даже не бряцать посудой. Илья поймал себя на том, что не видит Юру, но тут же себя одёрнул: мало ли, задержали на смене. За заключёнными присматривали эсесовцы, стоявшие по двое у выхода и у окошка с выдачей. Ещё Вебер ходил между столов в паре с юношей наглого вида, недавно пришедшего в лагерь. Его глаза горели готовностью разобраться с каждым по одному лишь слову блогфюрера — хоть застрелить, даже не моргнув. Они говорили между собой достаточно громко, чтобы их слышали все. При этом Вебер поучал своего напарника, как надо вести себя с заключёнными, будто не сидело их здесь сейчас полный зал. — И вот что я тебе ещё скажу. Они должны тебя бояться, иначе не будет уважения. Ты можешь подать этим скотам пример: пусть видят, что с ними будет то же самое, если кто осмелится тоже нарушить приказ. Сегодня был как раз такой случай. Один из этих в прачечной был пойман с поличным на воровстве. Ножом одежду, изъятую у новичков, распарывал, искал припрятанные вещички. Я с ним решил разобраться: дал десять ударов дубинкой. Думал, будет визжать, как свинья. А он даже писка не издал! Я давай сильнее поддавать, вроде даже несколько костей ему сломал. А он молчит! Не понимает, сучёнок, за что получает! Или героем решил себя выставить, щенок! Но тут ко мне Фридрих подходит. «Ты что, говорит, нож ему дан был одежду распарывать». — «А что он не сказал?» — спрашиваю. — «Так он же немой!», — и Вебер заржал, а молодой подхватил наглым раскатистым смехом. — Такого, говорит, хорошего работника нас лишил. А этот, контуженный, и подох уже! Вебер стоял всё это время у стола Курякина, будто специально для него предназначалась эта история. Соло понимал, что такое вполне могло быть: наверняка до Вебера дошла история прибытия русских заключённых в лагерь. Американец покосился на Илью. Его пальцы с побелевшими костяшками, сжавшиеся в кулаки, дрожали от ярости. — Не смей, — одними губами прошептал Наполеон, уставившись в стол. Он понимал — Илья на грани. Он был бочкрй с порохом, готовой взорваться от малейшей искры. Возможно, всё могло бы обойтись, но Вебер не унимался: — «Что я в рапорте напишу?» — спрашивает Фридрих. Говорю «язык проглотил и подох». Теперь уже все эсесовцы ржали в голос, и Илья не выдержал. Весь копившийся гнев вышел наружу. Он резко встал, так что стол с грохотом отъехал, и бросился на подонка. Он готов был задушить его голыми руками, но Вебер будто этого и ждал. Он одним быстрым движением вынул из-за пояса деревянную дубинку и замахнулся на заключённого. Илья свалился на пол и не успел встать, как на него набросилось человека три эсесовцев. Другие что-то кричали, стараясь предотвратить возможный хаос. — В карцер его! — крикнул Вебер, не скрывая радости от своего триумфа. Он победил. И теперь поражённому русскому придётся поплатиться.***
Карцером для заключённых служил подземный бункер, в который вёл подвал корпуса, где сидели эсесовцы. Держали здесь узников до трёх дней и, в зависимости от тяжести провинности, сажали на хлеб и воду или лишали пищи вообще. Несколько тесных камер, без света и отопления, в холодные зимы были самой настоящей пыткой. В таком месте сидеть в валенках да шубе, какие пригодны для суровых морозов. Илью же раздели до исподних штанов и рубахи, сняв даже ботинки, и бросили на ледяной бетонный пол камеры. Железная дверь захлопнулась, погружая его в полный мрак. Илья ещё не отошёл от потрясения, злоба до сих пор бушевала в нём, и он зверем заходил по своей клетке. Вслепую сделал пару шагов и тут же врезался ногой в железную кровать. Голень прожгла острая боль, и он в чувствах размахнулся, но налетел на столик, припаянный к стене, и упал на пол, приложившись плечом о стену. Вся ярость куда-то улетучилась, и Курякин в отчаянии понял, что попался в ловушку. Он знал, почему Вебер не забрал его сразу к себе: он хочет сперва морально сломить свою жертву, ведь сейчас, наедине со своим отчаянием, Илья был уязвим. Он почувствовал, как колеют его конечности. Холод бетонного пола жёг свирепее калёного железа. Он попробовал сесть на кровать, но тут же вскочил — было ещё хуже. Курякин мог поклясться, что на улице сейчас было теплее. Он стал ходить, чтобы хоть как-то согреться, но ноги цепенели. По стенке, чтобы больше ни на то не наткнуться. Илья думал о бедном Юре, пропавшем ни за что. Он ясно себе представил Вебера, замахивающегося на сжавшегося мальчишку, беспомощно прикрывающего окровавленное лицо руками. Ему больно, страшно, но он никак не может сказать, что нет его вины. А Вебер это знает и глумится ещё больше. Злость снова закипела в груди Ильи и он забил кулаками в дверь. Дело бессмысленное. Силы уйдут так быстрее. Время будто остановилось. За дверью не слышалось ни звука. Не было даже маленькой щели, из которой бы просачивался лучик света. И ещё этот холод отовсюду: от стен, пола, самого воздуха — адский холод, который парализовывал тело. Илья не ложился, боясь, что сон окажется непробудным. И он продолжал ходить, цепляясь за стену. Постепенно ему удалось полностью изучить на ощупь свою камеру. Над дверью находилась лампа, закрытая решёткой. По стене у пола и потолка проходили железные трубы, ледяные на ощупь. Значит, свет и отопление здесь предусмотрены, но узников лишают здесь всего. Настораживали железные кольца в стене и крюк под потолком. Это была настоящая пыточная. Идеальное место под боком у фрицев, изолированное от внешнего мира, где можно держать свою жертву и истязать очень долго. Соло рассказывал ему, что сюда часто помещали тех, кому надо развязать язык и заставить подчиняться. И мало кто выходил отсюда живым… Время не остановилось — оно полностью исчезло. Потому что исчезли все ощущения: глаза не видели, уши не слышали, кожа от отморожения не осязала. Курякин медленно терял рассудок. Хотелось спать, но просто лечь было пыткой. Он думал, что так и смерть незаметно для него придёт… Тишину нарушил звук снаружи. Первый за долгое время. Илья напрягся. Отпертая дверь со скрежетом отворилась. Этот мерзкий звук казался громче паровозного гудка. Но глазам Курякина досталось сильнее: из коридора в камеру проник яркий свет. Невыносимый. Илья в защитном жесте обхватил голову руками и завалился в угол, пытаясь укрыться от сжигающего огня. Он не боялся, но от такого удара по всем органам чувств сердце забило тревогу. Раздался смешок: — Надо же, ещё живой! Глаза долго не могли привыкнуть к свету, и Илья лишь видел чёрный силуэт в дверях его камеры, но он знал, кто перед ним. Он ничего не ответил, тяжело дыша. Вебер спокойно подошёл к нему и сел на корточки, склонив голову набок. — Знаешь ли ты, почему я избавился от мальчишки? Чтобы ты понял, что всё здесь в моих руках. А твоя жизнь — в особенности. Помолчав, он продолжил: — Отправлять тебя вместе с остальными отбросами было ошибкой. Я не успел предупредить Нойбауэра, чтоб он тебя пальцем не трогал. Увы… Но я поражён. Ты крепкий и выносливый. Это ведь меня в тебе и привлекло. — Иди к чёрту, — прохрипел русский ослабшим голосом. — Ну-ну, не надо грубить, не то мне придётся наказать тебя за дерзость. Илья не намеревался отвечать. Перед глазами мерцали тёмные круги. Он устал и был на грани обморока. Как бы Курякин сейчас ни ненавидел Вебера, он не в силах был даже говорить. Поэтому он отвернулся лицом к стене. Конечно, нельзя было рассчитывать на милость Вебера. Илья тут же почувствовал его руку в кожаной перчатке на своем затылке — он всегда прикасался к нему лишь в перчатках. Немец грубо схватил его за короткие волосы и швырнул в другой конец камеры. Курякин больно приложился плечом о железную кровать и сдавлено замычал, сложившись пополам. — Что ж, — пробормотал Вебер, снимая свой мундир, — по‐хорошему ты не хочешь. Придётся с тобой поработать…***
Вебер заприметил русского сразу же, как тот появился в их лагере. На прошлом месте Курякин не встречался с открытой наглостью командования, но здесь каждая эсесовская сволочь считала своим долгом кинуть новоприбывшим едкое словцо. И он не выдержал: копившиеся долгие годы гнев и обида стремились вырваться наружу. Курякин набросился с кулаками на кого-то из охраны — он даже не помнил за что: запомнилась лишь наглая рожа сукина сына, ржавшего прямо в лицо пленнику, которая в следующий момент, вся в крови, была зажата руками. На русского тут же набросилось несколько человек с дубинками: они хотели расправиться с ним прямо на месте. Илья тогда ещё имел силы сопротивляться и сумел-таки ответить несколькими ударами, пока его не свалили наземь. Его бы прямо там и забили до смерти ногами, если бы Вебер не отдал приказ отставить. Блокфюрер с интересом наблюдал за ситуацией. Давненько в лагерь не попадали такие бунтари. Обычно это были новенькие, которые только попали в заключение. Но, просмотрев дело этого пленника, Вебер был удивлён: по концлагерям узник К-000190 мотался два года, и при этом не перестал выказывать сопротивление. Уже спустя полгода эти собаки понимали своё место и не смели поднимать взгляда на силы имущих над ними. Но этот узник, этот русский медведь, не гнущий перед ними спину… И Вебер всерьёз им занялся: провоцировал, гнал в пропасть, приговаривал к аду. Курякин испытывал невыносимую боль и не скрывал этого, но сдаваться на милость своему палачу он не собирался. А Вебера это раззадоривало только сильнее — не простой смутьян ему попался. Если можно так выразиться, он нашёл себе идеального пленника…***
Невозможно передать то, что испытывает истязаемый человек. Одно слово — боль. Боль, которую причиняют не с целью выведывания информации, потому что в этом случае есть шанс закончить эти муки. Нет, эта боль, которую причиняют из удовольствия. Илья молил лишь о смерти. Он устал. Вебер будто ни на минуту не оставлял его. Стоило русскому отключиться, как он думал, на несколько минут, как немец выводил его из небытия в свежем костюме и бодром настроении. Илья без чувств лежал на холодном полу сырой тёмной камеры. Когда сознание постепенно начало возвращаться, он пожалел, что до сих пор не сдох. Он устал. Устал кричать, срывая голос до хрипоты, устал слушать Вебера, стремившегося вывести русского своими словами. Его выворачивало наизнанку, он уже кашлял желчью, готовый к тому, что вскоре его вырвет собственным желудком. Сон был не сном, а лишь недолгим забытием, в котором можно было ненадолго укрыться от боли. По тому, что с ним творил Вебер, Курякин понимал, в каком блогфюрер настроении: если дела в лагере шли хорошо, он растягивал удовольствие, действуя больше психологически на свою жертву; если его что-то раздражало или начальство было им недовольно, немец прибегал к более простым, но эффективным методам, и шрамы оттого болели сильнее. Не стоит писать о том, что ему приходилось испытывать: об ударах плетью, змеёй просвистывающей по воздуху, об удушье, о сломанной руке, пострадавшей за кровоточащую губу, коей русский наградил своего мучителя; о невыносимой боли от ожогов, которая выводила его из бессознательного состояния для новых мук и унижений… Он пытался отключить разум от тела, но боль пронизывала его, снова и снова, она была выше того барьера, который он мог преодолеть. И внезапно всё кончилось. Илья проснулся, разбуженный приятным запахом каких-то трав. Новые ощущения настолько отличались от прошлых, что Курякин не понял даже, где находится. Он лежал на кровати с соломенным матрасом, покрытый шерстяным пледом. На раны наложены швы, а на сломанной руке шина. И ещё такое состояние — расслабленное, без боли… Было совершенно темно. Полоска света от лампы шла лишь из дверной щели, но её загораживал человеческий силуэт. Мужчина сидел на краю кровати, но видеть его Курякин не мог из-за встречного света. Он обеспокоенно приподнялся, но рука мужчины легко вернула его на подушку. — Тшшш, — прошептал он успокаивающе. От него не исходило опасности. — Is that you, cowboy? [Это ты, ковбой?] — охрипшим голосом спросил он по-английски. — Yes, — прошептал мужчина в ответ, и Илья судорожно выдохнул, закрыв глаза здоровой рукой. Значит, он в лазарете и всё кончилось? — I thought it would never end. Damn, that was terrible! Solo, how did I get here? Where is Weber? [Я думал, это никогда не кончится. Чёрт, это было ужасно! Соло, как я сюда попал? Где Вебер?] — бормотал он с сильным русским акцентом, ещё не до конца смея поверить в происходящее. Голова кружилась, будто от дурмана. Соло здесь, и он в безопасности с ним. — Тшшш, — снова повторил мужчина, водя рукой по груди русского. В иной момент Курякина это напрягло бы, но сейчас ему было так хорошо — не чувствовать боли, а лишь нежные прикосновения. — What happened? [Что случилось?] — спросил ещё раз Илья, закрывая слипающиеся глаза. — All gut, mine dear [Всё хорошо, мой дорогой (смеш. англ. и нем.)]. Что-то не то, говорило подсознание Курякина, Соло так не говорит. Он сказал, как обычно, на английском, но это неправильный английский. И он не позволил бы себе такие вольности. Это не Соло. Илья перехвалил его руку и потянул за нее мужчину на себя. Он резкого движения у него потемнело в глазах, но он наконец разглядел перед собой его — Вебера. — Ах ты сука! — прорычал он, готовый броситься на фрица. Но Вебер быстро вскочил, и Илья, не нашедший опоры, свалился с койки, приложившись головой об пол. Вебер тут же за шиворот поднял пленника и швырнул на кровать, так чтобы Илья стоял на коленях, а жесткая полоса железа впивалась ему в живот. Немец навалился сверху, и у его пленника теперь не было шансов на движение. Курякин вырывался, но слабо, как бы нехотя, и до него дошло, что Вебер дал ему наркотик. — Что, думал, это твой любовник? — неожиданно зло прошипел Вебер, затягивая руки пленника за спиной своим ремнём. — Кто он? Тот староста барака? Под американца, значит, лёг, грязная ты шлюха! Напор Вебера если не напугал, то очень ошарашил Курякина. Какого чёрта он имеет в виду? Чего добивается своей провокацией? Вебер вплотную прижался к русскому, одной рукой сжимая его горло, а другой забираясь в штаны. Илья замер, но, сообразив, завертелся сильнее, не позволяя фрицу совершить задуманное. — Убью! Сука, убью!.. Все попытки сопротивления были настолько ничтожны, что Вебер даже не обратил на них внимания. Курякин был в полной власти фрица, как и до этого, но сейчас всё было иначе. Вебер собирался не просто принести страдание физическое, но и моральное. Он хотел унизить русского. В штаны Курякина пролезла рука, на которую немец смачно плюнул, и палец грубо вошёл внутрь. Илья забился из последних сил, сыпля проклятиями, и чувствовал, как снова слабеет и теряет сознание. Вебер что-то шипел сквозь зубы и сжимал его сильнее, не давая провалиться в забытие… И тут в камеру влетел молодой эсесовец. — Блогфюрер Вебер!.. — Что?! Вебер был недоволен, что его прервали. Курякин отвернул голову, сжимая зубы: то положение, в котором их застали… В этот момент он мечтал больше всего сдохнуть прямо сейчас, прихватив с собой ублюдка Вебера. — Оберштурмбанфюрер Нойбауэр вызывает вас к себе. — А это не может подождать? — с раздражением прорычал немец. — Дело срочное. Звонили из Берлина. Вебер смачно выругался, швырнув пленника на пол. Он встал, оправляя форму, и вышел. Дверь с грохотом захлопнулась, и последний источник света снова исчез. Ремень свой блогфюрер так и не забрал, и Курякин в полной темноте остался со связанными за спиной руками. Он с раздражением выдохнул и перекатился на бок. Кровь ещё кипела от гнева. То, чего хотел Вебер… Грязно, низко и унизительно. Но что он говорил? Любовник? Кто, Соло? Блогфюрер просто был недоволен, что на его собственность позарился кто-то ещё… Но если так, как бы с ковбоем ничего не случилось…***
Илья опять остался один. Он всё ждал, каждое мгновение, что в коридоре раздадутся шаги в тяжёлых сапогах, а затем откроется дверь и мучения снова начнутся. Но Вебер больше не появлялся. Никто не приходил, даже чтобы принести еды. Илья так и остался с обездвиженными за спиной руками, которые вконец онемели. Он пытался избавиться от пут, но безуспешно: только чуть сдвинуть ремень ближе к кистям, чтобы кровь снова циркулировала по безжизненным рукам. И так прошло довольно много времени, хотя Курякин не мог точно об этом судить: наркотик, введённый ему Вебером, ещё действовал, и временами он улетал куда-то далеко, прочь от лагеря, Германии и войны. И всё было хорошо, но боль во всём теле вновь возвращала его в суровую действительность. И вот в коридоре послышалось движение, впервые за столько времени. Илья еле встал, чтоб хоть не лежать перед ними беспомощным скелетом, и ожидал, когда откроется дверь, но этого не случилось. Мимо его камеры прошло несколько человек. Раздался скрежет двери соседней темницы. Неужели новый заключённый? — подумал Курякин. Какое-то копошение длилось несколько минут, и вдруг на весь бункер разнёсся душераздирающий крик. У русского, для обострившегося слуха которого даже мышиный писк был равносилен сигнальному гудку, кровь застыла в жилах. Он хотел закрыть уши, но не мог. А человек за стеной всё кричал и кричал. Потом стонал, замолкал, скулил и снова кричал. А Илья метался на своей кровати. Ему было жаль того несчастного, который угодил в лапы Вебера (а Курякин не сомневался, что палач именно он). Илья как будто услышал, а вместе с тем и увидел себя и свои мучения со стороны. Под конец он себя чувствовал так, будто это снова над ним измываются со всей фашистской изощрённостью. Крики смолкли и больше не возобновлялись. Илья напрягся. Неужели это всё?.. Снова шаги, но на этот раз открылась дверь его камеры. Ослепительный свет ударил по глазам, и Илья забился в угол, чтобы спрятаться от него. Вебер, это был он. Блогфюрер ждал в дверях, когда пленник очухается и сможет глядеть на него. Илья отметил, что тот был покрыт испариной. Серьёзно же он поработал… — Ты наверняка слышал, как мы в соседнем помещении беседовали с нашим новым гостем, — Вебер выждал драматическую паузу. — Жаль только, что он здесь не задерживается. Слишком слаб оказался, не то что ты, — и он вынул что-то из кармана брюк и бросил под ноги пленника. Илья долго не мог понять, что это было: какая-то маленькая тряпица в багровой крови. Приглядевшись получше, он увидел на ней нашивки: красный треугольник с буквой «А», знак старосты барака и арестантский номер. Номер Соло. Страх можно было испытывать тогда, когда горящей сигаретой прижигают глаза или живот; когда тебя неделями морят голодом в карцере, своего рода каменном гробу; когда тебе отбивают почки; когда попадаешь в застенок для пыток; когда предстаешь перед Штейнбреннером, Вебером или перед начальником лагеря Нойбауэром. Каждый боялся — но не Курякин. Перед болью он давно уже не испытывал страха. Но даже это всё блекнет по сравнению с осознанием трагической истины, в которую сложилась мозаика. Сердце бешено колотилось, руки тряслись, голова гудела. Соло мёртв! Как собака, забит этим подонком. — МРАЗЬ! — Курякин бросился на фрица, готовый сейчас любой ценой прикончить Вебера. Тот ловко отмахнулся от пленника, но русский снова поднялся и замахнулся ногой. Руки за спиной мешали, но это его не останавливало. Главное было — не позволить этому дерьму выйти из подвала живым. Но как бы ненависть и боль не были сильны, Илья был очень слаб. Он получал удары сапогом и кожаной плетью по всему телу. От них было не укрыться. И в какой-то момент ему показалась, что даже пол задрожал под мощью Вебера. Особенно болезненный удар пришёлся по голове, и Илья провалился в тёмную трясину. Он шёл под пулями вперёд. Здесь и там подрывалась земля, засасывая в глыбы дыма всё в округе. Но звуки пропали. Будто он попал в глухонемой фильм, где слышен лишь треск вертушки. Не страшно. Ничего не страшно, потому что не за что бояться. Он уже умер, а что кроме жизни у него было? Что-то было… И в осознании этого он резко приходит в себя, жадно глотая воздух. — Эй-ей-ей! Тише. Всё хорошо? Вебер? Опять решил поиздеваться над ним! — Ах ты ж, ублюдок!.. — убить. Грошовую жизнь закласть дьяволу — лишь бы в ад отправить с собой и его. — Эй, большевик, остановись! Это я! Наполеон! Это не Вебер… — Ковбой? — Я это, большой грозный медведь, я. Успокойся, мы в лазарете. Это действительно был Соло. Живой и здоровый. Вроде и не изменился даже. Лишь выглядел более уставшим. — Я думал, Вебер тебя убил, — к своему стыду Илья отметил, что голос его предательски дрожит. — Я то же самое подумал о тебе… — прозвучало из его уст… печально? — Ведь… это я приходил тебя латать. Илья вспомнил швы и шину на руке. И снова ему стало стыдно: за то, что он был слаб и позволил Соло видеть себя таким. — Они пытали человека в соседней камере. Потом Вебер принёс твои отодранные от формы нашивки в крови. — Так вот, для чего всё это было… — Соло горько усмехнулся и сел на стул в изножье кровати. — Пытали еврея, взятого из Малого лагеря. Умер он в этот же день. До этого блогфюрер на утренней перекличке подошёл ко мне и упорно спрашивал про меня, как я попал в лагерь, что видел в качестве старосты и как обстоят дела в лазарете. «Значит, ты ещё и врач здесь?» — спросил он. «Да, блогфюрер, единственный в настоящее время в Большом лагере». И тут он дал мне в нос, так что кровью я запачкал всю рубашку. «А если вам понадобится помощь фельдшера? Нехорошо», — и он содрал мою нашивку и ушёл.Он не мог мне ничего серьёзного сделать, даже если бы захотел — не тот уровень. Хотел запугать, вот и всё. Нашивки мне новые в этот же день с новой рубашкой выдали. Теперь Илья чувствовал себя как после страшного розыгрыша: вроде рад, что всё не взаправду и страхи были ложными, но стыд за показанную слабость и осознание, что тогда твои мысли и действия искренне шли из самого сердца. Теперь он понимал, как дорожит Соло. Но признаваться в этом ему?.. — Но почему я здесь? — решил переменить он тему и узнать то, что его действительно волновало. — Где Вебер? — Уехал. Я бы назвал это посланием свыше. Дело в том, что несколько дней назад самолёты впервые не полетели дальше, к Берлину, а бомбардировали здешние территории. Они напрочь разнесли завод в нескольких километрах от нас, чуть лагерь под обстрел не попал («Так вот, почему земля сотрясалась в бункере», — догадался Илья). Не повезло другому лагерю на Востоке, которому посерьёзней досталось. Веберу пришёл приказ отправиться туда и эвакуировать пленных в наш лагерь. Всё это время я не знал, что с тобой сделали, — Соло помрачнел. — Бергер говорил, что в крематорий твоё тело не поступало — и на том спасибо: были шансы, что ты ещё жив. Когда Вебер уехал, я попросил узнать про тебя. Видимо, блогфюрер посчитал, что ты уже мёртв, потому что никаких распоряжений по поводу тебя не было. Я договорился, чтоб твоё, кхм… тело перенесли сюда, в лазарет. Да, это он — типичный Соло, который всё время его вынимает из проруби страданий. Который раз?.. После того, что было, Илья был рад всему: теплу колючего шерстяного одеяла, свету тусклой лампочки, голосам людей с улицы и знакомому лицу американца. И хоть опасность миновала (насколько? пока Вебер не вернется?), по коже до сих пор шла дрожь от воспоминаний о тех невыносимых днях, проведенных в этом адском бункере, и о той вине, которую он испытал, осознавая, что Соло мёртв из-за него… — Я убью Вебера, — заявил Илья, пытаясь сжать кулаки, но пальцы не слушались его. — Тебя убьют на месте, и не факт, что твоя попытка при этом будет удачной. — Он совершил отвратительные вещи. — Он того не стоит. — Он заставил меня думать, что ты умер из-за меня. — Но я не мёртв, — Илье на мгновенье вспомнилась мама, которая таким же тоном в детстве ему сказала: «Монстров нет, это был всего лишь кошмар. Успокойся, малыш». — Я жив. Я рядом, большевик, не о чем волноваться. Илья обессиленно откинулся на подушку и закрыл глаза. Кошмар, да… Это был всего лишь кошмар, в котором за тобой гонится чудовище. Кошмар, от которого просыпаешься со шрамами от когтей этого самого зверя. Илья вдруг среди прочих шумов снаружи услышал знакомые звуки. Пение. Пение птиц, которое так давно забыто этим унылым местом. — Это скворцы? — спросил он, распахивая глаза. — Да, — кивнул Соло, тоже прислушиваясь. — Я думал, для них здешняя земля мертва, и они не вернутся, но эти птахи здесь. Видимо, вьют гнездо где-то здесь под крышей. Поздно они: обычно к середине марта прилетают. Илья задумался. — Погоди… То есть сейчас конец марта? — только теперь к нему вернулась мера такой единицы, как время, и ему чуть не стало дурно. — Вебер забрал меня второго марта. Сколько же я там был? Соло с искренним сочувствием посмотрел на товарища и ответил: — Илья, Вебер держал тебя в бункере двадцать четыре дня, и ещё пять дней ты лежишь здесь в отключке. Уже апрель, большевик. Весна пришла.
