VI
27 апреля 2019 г., 19:34
Весна пришла — эти два слова грели душу. Почти месяц Илья не видел света, а тут — солнце, яркое, тёплое… Его так не хватало.
Снова Соло вытянул его из ада. Уже через три дня Илья мог стоять нормально на ногах, а ещё через два — выйти из лазарета и перебраться в барак. Рука ещё не до конца зажила, а раны, покрывавшие всё тело, давали о себе знать при каждом движении, но Курякин был рад вернуться к общественным работам. Однако стоило ему войти в барак, на него нацелились взгляды десятков пар глаз: заключённые смотрели на него пристально, кто с удивлением, кто с суеверным страхом. Из бункера никто не возвращался обратно в барак — Курякин был первым. Он понимал, что во многом это удача: не начни бомбить соседний лагерь, Вебер бы не уехал и Наполеон не успел бы вытащить его живым оттуда. Будь блогфюрер здесь, он не дал бы уйти своему пленнику так просто.
Но хоть Илья и вернулся в барак к остальным узникам, проблемы на этом не закончились. Во-первых, город и его округи стали мишенью для бомбардировки. За то время, что Курякин провёл в лагере Берген, воздушную тревогу объявляли семь раз. Наполеон объяснил, что за последние месяцы её хоть и объявляли в городе чуть ли не через день, но ничего особенного не происходило. Самолёты пролетали мимо: их целью были Ганновер и Берлин. Лишь в последний раз (тот самый, чьи удары он чувствовал даже в бункере) под бомбардировку попал производственный завод за городом, куда заключённые потом были отосланы на расчистку.
Его отправили на расчистку завалов вместе с остальными: необходимо было как можно быстрее отстроить завод заново и возобновить работу. Заниматься физическим трудом было тяжким испытанием: всё же Илья недостаточно восстановился, но дольше в лазарете ему бы лежать не позволили. Да он и не хотел: ему нужна была работа, чтобы отвлечься и не думать. Нужно было ощущение боли в мышцах и тепла солнца как доказательство, что он ещё жив и способен чувствовать. И всё бы неплохо…
Да через два дня вернулся Вебер. Курякин проводил его недобрым взглядом до здания штаба, но и только. Блогфюрер был настолько обременён заботами, что напрочь забыл о чём-то, оставленном в бункере. Он не интересовался своим узником — не до того ему было. Он готовил всё для эвакуации пленных из другого лагеря. Вообще все фрицы в этот день были на взводе: в воздухе веяло предчувствие чего-то нехорошего.
Заключённые же вели себя тише обычного: ощущение кульминации коснулось и их, но пугала неизвестность. Чем всё кончится? Кто победит? Светит ли им свобода?
Но Соло, как ни странно, выглядел озабоченным, будто его настроение было сродни эсесовскому, а не пленных.
— У них дела совсем плохи, — объяснил он Илье. — Раз начали бомбить нашу местность, то союзническая армия уже недалеко. Вопрос в том, чьи это войска: английские, американские или советские.
— А для тебя это принципиально?
— Тебе это должно быть виднее: отпустят ли ваши американского лейтенанта, бывшего на хорошем счету у немецкого начальства?
Соло был прав. Американца так сразу не отправят к своим — сперва узнают всё, что им необходимо. И для него самого это будет как приговор: если советские войска первыми доберутся до города и если именно они освободят лагерь (о чём всё чаще шептались узники), то сам он пойдёт под военный трибунал. Военнопленных казнят за содействие вражеским войскам…
***
Ночью снова объявили воздушную тревогу. Но сейчас помимо сирен из города завыли ещё и лагерные. Некоторое время спустя — повторная воздушная тревога. К городу приближались самолёты. Илье это было знакомо, но происходящее по ту сторону колючей проволоки узников не касалось. Когда из города доносилось холодящее кровь эхо сирен, узники загонялись в бараки. Выходить было запрещено, и нарушителей могли застрелись охранники. В помещении было тесно и душно от столпившейся между коек людской массы: пленники слезали с верхних коек на пол, где было безопаснее. Но воздушная тревога всегда длилась недолго. Удар был несильным, но неожиданным. Он последовал с той стороны, которая по сравнению с любыми другими казалась заключённым наименее вероятной. Илья ощутил этот удар как толчок глубоко из-под земли, от которого затряслись стены и койки. Одновременно на завывание извне наложился высокий металлический стремительно нараставший свист. Илья не мог понять, что было раньше — удар из-под земли или свист с последующим разрывом. Но он точно знал, что ни того, ни другого раньше при авианалётах не было. Когда же это повторилось ещё ближе и сильнее, над и под бараком, заходившим от толчков ходуном, ему сразу стало ясно, что это такое: самолёты впервые не пролетели мимо. Они бомбили сам город. Вновь задрожала земля. Илья сквозь запаниковавшую толпу пробрался к двери на улицу, встав в проёме, и смог разглядеть распластавшийся в долине город. Там, внизу, расстилался городок со своими пряничными домиками, величественным зданием вокзала и протыкающими небо шпилями соборов. Мощные взрывы, казалось, не имели к этому никакого отношения — будто на полотно с ночным пейзажем вдруг кинули ярко-желтую и красную краски. При очередном мощном толчке закачалась одна из колоколен церкви Святой Катарины. Она падала очень плавно, медленно раскалываясь на несколько кусков — словно всё происходило в замедленной съёмке. Теперь между домами, как грибы, вздымались клубы чёрного дыма. Илья всё ещё не воспринимал, что вокруг творится разрушение. В незатронутых бомбами кварталах города, как и прежде, мирно поднимался дым из труб. В реке, отделявшей лагерь от того самого города, как и прежде, отражались облака. Где-то там ещё были живые… Бомбардировка вдруг закончилась. Илья высунулся из-за двери, чтобы видеть ближайшую сторожевую башню с пулемётом. На ней никого не было. Он посмотрел направо, потом налево. Но и там на башнях охранников не было видно. Команды СС спрятались в укрытии. Илья почувствовал на плече чью-то руку — Соло. Он оценил обстановку и смело вышел из барака. — Ты посмотри на это, — сказал он задумчиво, рассматривая, будто восхитительную картину, представшее пред ним зрелище. Лицо его при этом было ярко освещено, и в глазах играли золотые блики. — Я чувствую себя Нероном на развалинах былого Рима. Город горел со всех сторон. То, что прежде производило умилительное впечатление, сейчас превратилось в жуткую реальность: огонь и разрушение. Жёлтый и чёрный дым пожирал беззащитные дома. Город пронзали языки пламени. Мощный столб искр взметнулся у вокзала. По разрушенной колокольне церкви Святой Катарины взбегали огненные вспышки. Город был далеко, но Илья мог поклясться, что его слуха достиг истошный крик… А позади, как ни в чем не бывало, во всем своем величии из-за горизонта возвышалось солнце. Окрасившее небо в золотые и розовые тона, оно будто завершило полную картину Апокалипсиса. Таинственным казалось, что, как и прежде, в голубизне на другой стороне света спокойно и безучастно в его мягком свете грелись леса и поля, словно неведомая тёмная кара проклятия коснулась только этого города.***
Не дожидаясь официального начала рабочего дня, все заключённые были сформированы в команды по расчистке разрушенных кварталов. Задействовали и бедолаг из Малого лагеря, которые в принципе не были пригодны к труду. Оно и ясно: пострадала значительная часть города, и местное руководство подключило все возможные ресурсы. После быстрой переклички колонна из двухсот человек была отправлена к ещё дымящимся руинам. Они впервые работали в самом городе. До сих пор заключённых использовали только на расчистке разбомбленных фабрик в пригородах. Теперь им предстала возможность вновь увидеть цивилизованную жизнь. Пока они шли, им на глаза попадались люди — мирные жители, обычные горожане со своими бытовыми проблемами. Это были те, к кому когда-то — в прошлой жизни — принадлежали сами пленники. Начальник конвоя велел перекрыть улицу и расставил по всей её длине, с левой стороны, часовых. От бомб пострадала в основном правая сторона улицы — здесь их отряд и работал. Рухнувшие стены и крыши домов завалили мостовую, сделав невозможным всякое движение. Предстояла тяжёлая работа по очистке проезжей части и поисков пострадавших и погибших под завалами. Лопат и кирок на всех не хватило; многие работали голыми руками. Начальство даже не удосужилось подключить тяжёлую технику. Илья заметил, как изменилась атмосфера: под настороженным и вместе с тем заинтересованным взглядом штатских работа шла иначе. Заключённые, месяцами не видевшие никого, кроме озлобленных эсесовцев и таких же, как они сами, доходяг, теперь завороженно смотрели на элегантно одетых дам, детишек в опрятных пиджачках и почтенных стариков и старушек. Большинство узников впервые за долгие годы, с тех пор, как попали в лагерь, увидели город так близко. Они вновь увидели людей, которые рутинно занимались своими каждодневными делами. Им это казалось непостижимым, словно жизнь на другой планете. Начальство нервничало: они не знали, как себя вести — лупить и подгонять заключённых или помалкивать. Для штатских улица была закрыта. Но жильцов, остававшихся в непострадавших домах, выбросить из их квартир было нельзя. Разъярённые псы прикидывались покладистыми собачками. Расчистка была самой тяжёлой работой. К тому же Илья целый день чувствовал на себе жадный взгляд Вебера, что бесило его ещё больше. Блогфюрер неожиданно обнаружил его среди рабочих, но ничего не мог сделать при штатских. В груди Курякина кипела ярость, но выплеснуть он мог её на глыбы бетона, на месте которых он представлял голову Вебера и одним ударом кирки раскраивал её пополам. — Ты видел название улицы? — спросил работавший рядом Соло, пока Вебер отдавал распоряжения помощникам. — Да, — сухо ответил Курякин. — Адольф-Гитлер-штрассе, — усмехнулся американец. — Святое имя. А против бомб не помогает. Илья не смог сдержать нервного смешка. Заключённые продолжали украдкой наблюдать за противоположной стороной улицы, а противоположная сторона наблюдала за ними. Их отделяли друг от друга считанные метры, но метры эти были длиннее, чем расстояние между полярными полюсами. Казалось, то, что случилось с одной стороной квартала, никаким образом не отразилось на ходе времени другой. Какая-то горничная в голубом платье мыла окна. У одного из окон другой квартиры стояла пожилая, седовласая женщина. На углу улицы располагалась аптека. Аптекарь стоял перед дверью и курил. Молодая женщина в чёрной шубке и элегантной шляпке шла по улице. Эсэсовцы пропустили её. Она с лёгкостью и грацией цокала каблучками по мостовой. Многие из заключённых несколько лет подряд не видели ни одной женщины. Все заметили её — эту алую розу среди сорняков. Работа шла уже несколько часов. Уже с десяток тел за это время было вытащено из-под завалов: изуродованные, окровавленные мертвецы. Один мужчина был найден с закрывающей лицо рукой: видимо, хотел этим инстинктивным жестом защититься от обрушившихся обломков. Печальный конец… Неожиданно завыли сирены. Аптекарь на углу скрылся в дверях. Женщина в шубке замерла на секунду, а потом решительно понеслась обратно. Заключённые разогнули спины. — Стоять! Ни с места! Кто пошевелится — получит пулю! Со всех сторон подтягивались эсэсовские охранники. — Сократить дистанцию! В колонну по четыре — становись! Заключённые не знали, какую команду выполнять. Кое-где уже послышались выстрелы. Наконец, охранникам удалось согнать их в кучу. Эсесовцы собрались на экстренный совет. Это был всего лишь предварительный сигнал воздушной тревоги. Но все то и дело беспокойно поглядывали вверх. Казалось, будто сияющее небо одновременно и прояснилось, и помрачнело. Другая сторона улицы вдруг ожила. Люди, которых до сих пор не было видно, посыпали на улицу. Закричали дети. Седая старуха исчезла. Горничная, мывшая окна, стремглав выбежала из дома. Соло проводил её взглядом. От безмятежного покоя, царившего на той стороне улицы, где была свобода, за несколько секунд не осталось и следа; люди в страхе бросались из своих жилищ и бежали наперегонки со смертью к бомбоубежищам. Узники же на противоположной стороне словно внезапно окаменели; они молча и неподвижно стояли перед цепью разрушенных фасадов и смотрели на бегущих мимо людей. Унтер-офицеры конвоя все ещё были в замешательстве. Они не знали, что делать с заключёнными. — Они, конечно, не собираются вести нас в бомбоубежище, — прокомментировал Соло действия эсесовцев. Не шевелясь, он беглым взглядом осматривал местность. — Подвалы и так переполнены. — Будут они ещё из-за нас подвергать свою жизнь опасности, — фыркнул зло Илья, также ища возможные пути отступления. На миг у него зародилась надежда сбежать… но что-то подсказывало, пуля в затылок быстрее настигнет его при любом раскладе. Несколько охранников, быстро прочесав ближайшие дома, обнаружили бетонированный подвал. Звук сирен изменился. Эсэсовцы бросились к подвалу. Остались лишь двое часовых в одной из парадных и по двое с обоих концов улицы. — Капо и старшие, смотреть в оба! Чтобы мне никаких фокусов! Кто шевельнётся, будет застрелен! На лицах узников отразилось охватившее их внутреннее напряжение. Они смотрели на стены прямо перед собой и ждали. Им не дали команды ложиться. Стоя они были лучше видны охранникам. Согнанные в кучу, со всех сторон окружённые капо и старшими, они стояли в немом оцепенении. Илья не был подвержен панике, но всеобщее отчаяние коснулось и его. Не хватало ещё погибнуть именно сейчас. Умереть такой нелепой смертью! И это теперь, когда он пережил самый настоящий ад. Илья не хотел даже думать об этом. Он остановил взгляд на Соло. Наверняка смерть в ближайшее время тоже не входила в его планы. Курякина поражал внутренний стержень, который держал этого человека с высоко поднятой головой даже теперь. Илья уважал его за это, уважал за всё, что тот делает для других узников и для него в частности. Сейчас он это ясно понимал. И жалел, что ни разу не дал ему это понять. На какое-то мгновение вой сирен оборвался. В эту неожиданно наступившую тишину, которая, словно вакуум, больно присосалась к каждому нерву, упали откуда-то сверху звуки рёва. Эти громкие звуки были отчетливо слышны всего лишь несколько секунд. Сирены вновь заголосили. Первые взрывы сотрясли город. Пронзительный свист летящих бомб врезался в завывание сирен. Земля дрожала. От стены, рядом с колонной заключённых, медленно отвалился огромный кусок карниза. Узники дрожали, как в лихорадке. Дрожали не только руки и колени — дрожал каждый нерв, трепетала каждая клетка. Они знали, что бегство почти невозможно. Понимал и Илья. Но уже сама мысль о побеге была мучительным соблазном: убежать, украсть где-нибудь одежду и скрыться, пользуясь общей неразберихой! Но теперь поздно… Стены тряслись. Где-то неподалеку раздался чудовищной силы взрыв, и в эту стихию грохота медленно, как бы нехотя, обрушился кусок стены шириной примерно в пять метров с пустой оконной рамой посредине. Он накрыл нескольких заключённых, но со стороны это зрелище могло показаться почти безобидным. Поднялся столб дыма и пыли, словно туман, скрывший от взора Илья всё вокруг. Он закашлялся, прижимая рукав к лицу. Наполеона не было видно, и Илья почувствовал в груди страх, как тот, что он испытал в бункере. Силясь рассмотреть хоть что-то сквозь непроглядную стену пыли, он заметил невдалеке шатающийся тёмный силуэт. Это был Вебер. Он не успел добежать до бомбоубежища, раздавая команды направо и налево, и сейчас был оглушён ударом. И тут у Ильи всё помутилось в глазах. Перед ним была невероятная возможность закончить всё здесь и сейчас. Недолго думая, он направился тяжёлыми шагами к качающейся фигуре фрица. Илья выхватил из обломков железную трубу и со всей силой замахнулся на Вебера. Тот в последний момент успел его заметить боковым зрением и увернулся, отчего удар слегка задел плечо. Завязалась борьба. Их никто не мог заметить за смогом пыли и шумом бомбёжки. Илья мог бы победить в этой схватке, но сейчас у него не хватало сил даже сбить противника с ног. Лагерь ослабил его, и истощённый русский был не ровней полному сил эсесовцу. Вебер ударом в челюсть свалил Курякина наземь и нещадно стал избивать ногами. Удары приходились в живот, грудь; один, особенно сильный, угодил ему в скулу. Земля под ними сотрясалась от взрывов, отчего Илье казалось, что его били со всех сторон. Но удары вдруг прекратились. Илья разлепил заплывшие глаза и увидел Соло с разломанной спинкой стула в руках, стоящего над оглушённым Вебером. Наполеон отбросил теперь уже бесполезный кусок деревяшки, помог Илье подняться на ноги и потащил его в сторону убежища. — Ну ты придурок! — накинулся злобно Соло, стараясь перекричать шум взрывов. — Я бы его убил! — также громко ответил Илья. — Или твоё мёртвое тело топило бы сегодня вечером стены крематория! Это было рискованно и… — но Соло не успел договорить. На них сзади набросился вновь очухавшийся Вебер и одним ударом в висок вырубил американца. Потерявший поддержку Курякин рухнул и покатился по развалинам вниз. Эсесоец, весь в крови, сверкая от ярости глазами, словно хищник, двинулся на русского, доставая из кобуры пистолет, и уже направил его на Илью, как вдруг новый удар взрывной волны сбил немца с ног. Илья понял — это последний шанс. Он собрал весь свой гнев к этому ублюдку, ставшему причиной его боли и унижения, взял с земли огромный бетонный кусок развалившейся стены, поднял высоко на головой и со всей яростью с диким криком обрушил её на голову Вебера. Череп с треском раскололся. Вебер больше не шевелился. Всё кончено. Взрывы стихли. Илья продолжал, тяжело дыша, смотреть на то, что осталось от Вебера. Ему вдруг на плечо легла рука и он вздрогнул, оглядываясь. Это был Наполеон. Его висок кровоточил, но он крепко стоял на ногах. — Надо уходить, — прохрипел он, указывая на тело мертвеца. Илья кивнул и, взяв Соло за плечи, поплёлся с ним в сторону сгруппировавшейся кучки заключённых, в страхе сжавшейся в одну большую массу. Эсэсовцы вылезли из подвала. Посыпались команды. Чудом уцелевшие заключённые собирались в единый отряд. Подошёл один из охранников. — Вперед! Откапывайте этих! Узники принялись разгребать мусор и камни. Работали руками, лопатами и кирками. Нужно было откопать всех заключённых, и живых, и мёртвых. Илья разгребал завалы вместе со всеми, напряжённо поглядывая в ту сторону, где за грудой бетона лежал труп Вебера с размозжённым черепом. — Они примут это за последствия бомбёжки, — прозвучал рядом шёпот Соло, угадавшего беспокойство русского. Тот ничего не ответил и продолжил работу.***
— Проклятые скоты! Ещё раз всё сначала! Рабочие команды Большого лагеря стояли на плацу, тщательно выстроенные по блокам, в колонны по десять человек. Уже стемнело, и в полумраке эта людская масса в полосатых костюмах была похожа на огромное стадо смертельно уставших зебр. Перекличка продолжалась уже больше часа, но желаемого результата никак не получалось. Виновата была бомбежка. Команды, работавшие на завалах, понесли потери. Осколки бомб и обрушившийся прямо на головы бедолаг фасад здания унесли жизни с десяток человек. Кроме того, эсэсовские охранники, оправившись от первого испуга, открыли огонь по заключённым, метавшимся в поисках укрытия. Решив, что те пытаются бежать, они уложили ещё с полдюжины. Заключённые долго выкапывали из-под развалин своих мертвецов. Это было необходимо для вечерней поверки: хотя жизнь узника не представляла в глазах эсэсовцев никакой ценности, количество присутствующих — живых или мертвых — должно было быть в строгом соответствии с количеством номеров и фамилий в списке. Бюрократизм не отступал даже перед трупами. Немецкая натура, чтоб её. Отсутствию Вебера спохватились сразу же, как фрицы высыпали из подвалов наружу, и тут же предпринялись за тщательные поиски. Искали недолго — тело так и лежало за завалом и, придавленное куском бетона, никуда не могло деться. Как Наполеон и предполагал, списали на бомбёжку, но для проформы решили с пристрастием допросить некоторых узников. Прицепились и к Илье — всем был известен нездоровый интерес блокфюрера к заключённому К-000190. Курякин стоял по стойке смирно, глядя на заходящее солнце поверх головы фрица, что-то яростно долбившему ему. Что ему теперь терять? Вебер мёртв — это всё, что он желал. Он уже готов был ответить на предъявляемые ему обвинения, но вмешался Соло: — Он ничего не видел, герр Фишер. Поднявшаяся от взрыва пыль полностью скрыла от всех нас произошедшее с блокфюрером Вебером несчастье. Скажи это кто-то другой из заключённых, он бы даже простым выговором не отделался. Но Фишер лишь окинул Соло недовольным взглядом. В Соло было что-то, что подкупало. В Соло было то, что убеждало. У Соло было то, что позволяло ему смело говорить со своими надзирателями. Фриц что-то зло плюнул и отослал этих двоих к остальным арестантам. Американец заговорщически подмигнул Илье.***
К вечеру колонна возвращалась обратно в лагерь. Заключённые валились с ног от усталости. Мёртвых и раненых несли на руках. Тело Вебера, прикрытое плащом, несли на носилках четверо заключённых, и казалось, что для всех них смерть этого садиста была единственным счастливым событием за день. В небе догорал пышный закат. Воздух был словно весь пропитан его сиянием, а небо на горизонте было такой неземной красоты, что казалось, время замерло и в этот миг на земле не может быть ни руин, ни смерти. Илья медленно шёл, задрав голову к небу и всей грудью вдыхая прохладный воздух. Впервые за долгие месяцы от почувствовал себя свободно, будто он по-настоящему сбросил с себя оковы. Он посмотрел на идущего рядом Наполеона, вытиравшего рукавом с виска запёкшуюся кровь. Этот человек не был для Ильи ни товарищем, ни родственником, ни другом. Их вместе свела одна непростая судьба. Не будь этой войны, Илья даже не стал бы заговаривать с американцами и никогда бы не подумал, что кто-то из них не раз спасёт ему жизнь. Соло был рядом и не просил ничего взамен. Илья не заслуживал к себе такого отношения. — Спасибо, — сказал Илья тихо, глядя на дорогу перед собой. Краем глаза он заметил, как американец удивлённо повернул голову в его сторону и так замер. — Он это заслужил, — хмыкнул мужчина. — К тому же теперь мне не придётся тебя латать, и меня это радует. — Я не про это. — А про что? Илья не ответил. А Соло всё понял. — Я рядом, большевик. Только так мы со всем справимся.
