Я рядом с тобой

      Илья сидел на бревне, облокотившись о стену барака и подставляя лицо тёплым лучам солнца. Это было то недолгое время после обеда, когда заключённые могли себе позволить немного расслабиться, прежде чем дальше продолжать нелёгкий труд: кто лежал на лужайке, кто ходил вдоль бараков, разминая ноги, кто болтал с другими каторжниками.       Солнце нещадно палило чёрные от пожаров руины некогда процветающего города, неестественно вклинивающиеся в мирный, цветущий весной пейзаж. Но и ему пришёл конец. Илья уже забыл, каково это — находиться на линии огня. При бомбардировке же ему снова довелось почувствовать бурлящий в крови адреналин, от которого у него напрочь сносило крышу и затмевалось чувство страха. В какой-то степени он даже по этому соскучился. Да он уже умом тронулся, раз думает о таком! Но и не того ещё пожелает сердце, запертое за решёткой концлагеря.       К нему подсел Наполеон. Илья не поворачивая головы уже знал, что это он, и даже не дернулся, услышав рядом с собой шаги. Едва соприкасаясь плечами, они оба любовались колоритным пейзажем.       — После обеда нас пошлют разгребать вокзал, — нарушил тишину Соло, хмыкнув. — Они знали, куда палить: одна из бомб попала в склад с углём.       — Угу, — кивнул Илья, не поворачивая головы.       — Нойбауэр с чего-то вдруг решил, что в лагере сейчас безопаснее, чем в городе, и собрался перевезти сюда свою семью: жену и двух дочек. Безумие!       — Угу.       — И со дня на день должна прийти новая партия заключённых. Скорее всего, выделят людей, чтобы поскорее отстроить побольше бараков. Их должно быть не меньше тысячи…       — Угу.       — Ты меня вообще слушаешь?       — Слушаю, — Илья повернул голову и наконец посмотрел прямо в глаза Соло, — но какое мне до всего этого дело?       Американец сперва не понял, но потом, сощурившись, склонил голову набок:       — Большевик, я понимаю: этот подонок мёртв — а это было твоим самым заветным желанием, которое ты, небось, на Новый год загадывал, — но неужели у тебя нету другой цели? Выжить? Увидеть конец войны? Вернуться домой?..       — Всё пустое, — холодно оборвал его Илья и снова уставился на горизонт. Он явно не хотел делиться с Соло тем, что его гложет — американец это понимал. Но это что-то не даёт русскому почувствовать свободу — как бы в этом месте данное слово странно ни звучало — и не даёт надежды, что войне вскоре придёт конец и Илья снова будет дома…       — Я вот, когда вернусь в Америку, — заявил вдруг Соло, — начну заниматься произведениями искусства. Лучше было бы устроиться в аукционный дом: после войны спрос на специалистов вырастет в разы, когда американцы вернутся домой с трофеями.       Илья с нескрываемым удивлением уставился на Соло. Он ещё строил какие-то планы? Да ещё такие оптимистические!       — Не далеко ли смотришь, ковбой?       — Почему бы и нет? — улыбнулся американец своей голливудской улыбочкой, но тут же заявил серьёзно: — Уже все чувствуют: развязка совсем скоро, и Прелестная Ника не на стороне Третьего рейха. Эй, — Наполеон положил ладонь на плечо Ильи, видя, что тот не разделяет его оптимизма, — когда войне придёт конец, весь этот кошмар закончится.       Курякин хотел бы с ним не согласиться, сказать, что они из разных систем, даже из разных миров, и ему, советскому гражданину, с «блестящим» послужным списком, светлый конец являться может лишь в партийных лозунгах… Но глядя в эти пронзительные, невероятно голубые глаза, он хотел верить в эту сказку.       Соло умеет располагать к себе.       Соло умеет завоёвывать доверие.       Соло умеет давать чувство твёрдой почвы и ясного неба.       Был момент — всего единственное мимолётное мгновение, — когда Илья хотел сотворить безумие, навеянное моментом, но раздавшийся сигнал часовых вывел его из этого состояния. Наполеон отпрянул, убрав руку с плеча Ильи. Они поглядели на ворота.       — Зачем дали сигнал? — спросил Курякин, видя, что и другие заключённые стали подтягиваться.       — Похоже, прибыло пополнение. Но их не ожидали так скоро…       Ворота открыли, и, действительно, въехала машина с человеком, объявившим о прибытии партии заключённых из другого лагеря. Местные узники собрались у решётки посмотреть. Около полутора тысяч человек медленно тащились в гору. Среди них оказалось гораздо меньше доходяг, чем можно было предположить.       — Их довольно много, — отметил Илья.       — Скорее всего, здесь собрана партия из нескольких мест, — объяснил американец.       Процесс сдачи и приёмки затянулся. Народу было действительно много, и пришлось задействовать весь лагерный персонал, поэтому местные заключённые не пошли на работы после обеда. Впервые на своём веку узники были предоставлены сами себе на столько времени. Не занятый работой, Илья пристально следил за новоприбывшими через решётку. Уставшие, изнурённые, едва живыми добравшиеся до цели, они выглядели ходячими мертвецами. Илья вздрогнул при мысли, что и он был таким же несколько месяцев назад, прибыв сюда, но подумал, что и теперь он наверняка выглядит не лучше.       Процедура закончилась лишь после заката. Фрицы нервничали, желая побыстрее расправиться со всем этим. Но возникла новая проблема: для новеньких не хватало мест в бараках. Новые сараи ещё не были готовы: во-первых, новое поступление не ожидали так скоро, во-вторых, людей было вдвое больше, чем рассчитывало руководство. Нойбауэр, красный от раздражения и усталости, закричал, чтоб заключённые утрамбовывались, как хотели, лишь бы прекратили выводить его из себя. В результате в барак Курякина и Соло нагнали ещё человек семьдесят. Полчаса американец силился совершить невозможное: набить деревянный сарайчик до отказа. Ночью вне бараков заключённым было находиться запрещено — это понимали и новые, и старые, поэтому, как староста, Соло из кожи вон лез, чтобы решить задачу. Людей клали по двое на койку, снизу и между кроватями; умудрились даже как-то из пледов сделать гамаки и натянуть их между стойками конструкций; нашлись широкие длинные доски во дворе, которые сложили на потолочные балки, образуя новые спальные места. Совместными усилиями узники справились, и теперь деревянный сарайчик походил на полный жужжащих пчёл улей. Илья спустился на пол, уступив второй ярус двум новеньким.       — На земле холодно, — сказал Наполеон. — Лучше я разделю с тобой моё место.       — Мой рост слишком большой… — замялся Илья. Ему почему-то неудобно находится в такой близости с Соло. Здесь почти все так лежали, по двое, даже по трое, и он не смущался бы так, будь это не Наполеон…       — Ничего, — отмахнулся Соло, не замечая сконфуженности русского. — Главное — лечь правильно, тогда и тепло, и удобно будет.       К удивлению Ильи, они без проблем расположились на койке шириной меньше метра. При своём росте почти в два метра Курякину приходилось ещё и подгибать под себя ноги. Наполеон лёг спиной к Илье, согнув ноги, так что колени свисали с кровати, и Курякину было куда деть свои длинные конечности. Грудью он прижимался к спине американца, а нос едва не утыкался в стриженый затылок.       — Удобно? — спросил через плечо Соло.       — Да… — ему не было неприятно, однако неловкость всё ещё оставалась. Но жуткая усталость пересилила, и он закрыл глаза.       Сил не осталось ни у кого: ни у старых, ни тем более у новых заключённых, и звонкий шёпот вскоре совсем стих. Откуда-то ещё снаружи доносились крики эсесовцев, решающих проблему заселения в других бараках.       Устали все, и возможности для расспросов новоприбывших не было. И наверстать упущенное узники решили на следующий день. Утром, после переклички и завтрака вся их команда была направлена в срочном порядке отстраивать новые бараки. Фрицы сегодня были как никогда удручёнными и озабоченными какими-то другими делами, и за работой практически не следили. Группа узников улучила момент и собралась в углу сарая за только что возведённой стенкой, отгораживающей их от лишних взглядов. Окружили нового пленника, мужчину лет сорока с заросшим серой бородой лицом. Илья не сразу подошёл к ним, но увидев мужчину, признал в нём русского. Тот сносно говорил по-немецки с чётким русским акцентом, но ему долго приходилось подбирать правильные слова.       — Расскажи, как вас гнали, — попросил один из «старых».       — Они расстреляли всех, кто не мог идти. Нас было три тысячи…       — Это мы знаем. Слыхали уже.       — Да…       — Что вы видели по дороге? — спросил другой узник. — Что делается в стране?       Мужчина задумался.       — Позавчера нам повезло — вечером было много воды, — произнес он, наконец. — Люди иногда давали нам что-нибудь. Иногда нет. Нас было слишком много.       — Да я не это имею в виду! — нетерпеливо перебил его узник. — Как выглядят города? Разрушены?       — Мы шли не через города. Мы их всегда обходили.       — Ну хоть что-нибудь вы видели?..       Пленник хмуро посмотрел на него.       — Что можно увидеть, если ты плохо ноги двигаешь, а сзади стреляют?.. Поездов мы не видели.       — А почему ваш лагерь закрыли?       — Фронт был уже близко.       — Да?.. А еще что вы знаете о фронте? Ну говори же! Говори! Чей фронт? Русские? Американцы? Англичане? Сколько километров от Рейна? Далеко?       Каторжник силился составить правильные предложения на немецком.       — Да… Очень много… Километров пятьдесят… может, семьдесят… Самолёты наши, русские… Красные звёзды на них были…       — Где находился ваш лагерь? — это уже по-русски спросил Илья, впервые подавший голос. Мужчина вздрогнул, услышав родную речь, и с надеждой и облегчением посмотрел на Курякина.       — Русский? Наш? Господи, как я соскучился по родному языку! Я Сергей! В прошлом лагере наших не больше четырёх десятков человек было, и то…       — Откуда вас гнали? — повторил вопрос Илья, не шибко разделяя с земляком радость момента.       — С юга… Юго-востока. Мы шли мимо Лейпцига.       — Ты там советские самолёты видел?       — Тяжело сказать… Ещё до него. Меня по лагерям уже почти год кидают. Ещё в Польше в плен попал, а там уже пошло…       — Что он говорит? — не выдержал один из пленников, не понимавший по-русски, но Илья отмахнулся.       — Но наши уже там, — продолжил Сергей, глядя только на Курякина.       — Где там? — не понял тот.       — В Польше! Я слышал, как наши надзиратели переговаривались, правда, ещё в феврале, как Красная Армия дошла до границ Германии! Нас гнали на Запад, а навстречу ехали дивизии с танками и тяжёлой техникой, — он бегло осмотрел лица собравшихся слушателей, замерших в ожидании, когда они тоже смогут услышать новости, но русский пленник приник поближе к Илье, схватив того за руку, и возбуждённо зашептал: — Они близко! Победа близка! Эти немецкие псы бегут, поджав хвосты, потому что знают, что им скоро придёт конец! Скоро и их Гитлеру придёт конец, и сделает это не какая-то Америка с Англией, а мы!       Илья выдавил из себя жалкое подобие улыбки. Другие снова одёрнули Сергея, чтобы тот и им рассказал хоть что-нибудь, и улучивший момент Курякин тихо выскользнул из круга. Соло, который вместе со всеми слушал русского пленника, сразу заметил уход Ильи. Русский язык он знал лишь на уровне нескольких фраз, но ему хватило увидеть радостное волнение новоприбывшего, чтобы понять общий смысл сказанного. Красная Армия уже на территории Германии. Она скоро дойдёт до Берлина. Так почему же Курякин не рад?       Соло вышел из укрытия заключённых в поисках Ильи. Тот строгал бревно с таким запалом, что, казалось, счистит несчастный ствол целиком и даже не заметит.       — Эй, большевик.       Курякин даже не обернулся. Соло подошёл ближе, но Илья его проигнорировал.       — Я понял, что сказал тебе новенький. И почему-то ты этому не рад, — ноль эмоций. — Ты не хочешь, чтобы война закончилась победой русских.       — Я хочу, чтобы война закончилась, — ответил наконец Илья, не поднимая при этом головы.       — Но?.. — Соло ждал, что тот докончит его мысль.       Илья отложил рубанок и выпрямился. Наполеон ждал. Наконец Илья, оглядевшись, нет ли по близости лишних ушей, неохотно и угрюмо произнёс:       — Если война закончится тем, что свои условия будет диктовать Советский Союз, меня казнят.       Американец вопросительно поднял брови.       — Почему ты это так определённо решил? Тебя не могут просто взять и казнить. Да, ты военнопленный уже довольно давно, но ты всего лишь солдат, и они не станут так легко…       — Всё не так просто, как может показаться! — раздражённо осадил его Илья и тут же стих. Он глубоко вздохнул, прежде чем решиться продолжить: — До войны… до всей этой истории я работал в НКВД, а мой отец входил в ближний круг Сталина. Мы были на хорошем счету, но за два года до войны его по доносу обвинили в расхищении государственного бюджета и расстреляли. Меня обвинили в пособничестве, но отправили в Сибирь, в колонию. Мать от горя вскоре отравилась, но я узнал об этом лишь через несколько месяцев. Я два года работал в шахтах, пока не началась война. Заключённым дали шанс на свободу: отслужить срок в армии и получить амнистию. Правда, шанс этот был очень невелик: штрафбаты отправлялись в самую мясорубку, и надежды на возвращение живым или хотя бы целым было мало. — Илья тяжело вздохнул, глядя в небо. — Но я смог. Более того меня представили к награде. Правда... Кто-то сверху явно же желал моего возвращения: надеялись, что я подохну в очередной резне. Кто знает, что было бы, отслужи я положенный мне срок, — Илья безвольно пожал плечами. — Два года каторги, потом полгода войны и — сколько уже этот ад длится? — три года немецкого плена, — он наклонился к Соло, глядя на него горящими ненавистью глазами. — Так скажи, почему я должен хотеть победы Союза в этой войне?       Соло не ответил. Он никак не выразил своего мнения и невозмутимо переносил на себе убийственный взгляд русского. Для него теперь всё стало на свои места: и навыки Ильи, и хорошее знание языков, и такая отрешённость от человеческого мира за решёткой…       — Я всё понял — это единственное, что произнёс Соло, прежде чем развернуться и уйти прочь. Илья не ожидал такой реакции: он сейчас американцу, можно сказать, душу раскрыл, а тот просто взял и ушёл. Курякин хотел было остановить Соло и потребовать разъяснений, но из сарая посыпали заключённые, и он потерял американца из виду.       Удивительно, что он именно сейчас решил раскрыть всё то, что гложило его столько лет! И кому? Соло! Американцу, находящемуся в одном с ним плену! Даже при Иване Денисыче, своем покойном товарище, он не упоминал отца и мать, хотя кто-кто, а он бы понял всё и нашёл бы нужные слова.       В своей судьбе он не сомневается: придёт конец войне — придёт конец и ему самому. Его жизнь на этой земле нежелательна. Так зачем он ещё сопротивляется? Почему не уступает? Он мог бы сдаться и служить фюреру, как ему ни раз предлагали, уничтожить власть, лишившую его семьи и дома… Но Илья никогда не был предателем. Вопреки всем доносам и уговорам он был верен стране, которая, к сожалению, не защитила его.       В этих мрачных размышлениях Курякин работал до вечера. Только на ужине он спохватился, что не видел Соло с того разговора. И когда все пошли в барак, он обнаружил их койку пустой. Его это не на шутку напрягло. Первой мыслью было то, что он пошёл сдавать Илью начальству, но почему тогда за ним самим ещё не пришли?       Он плохо спал всю ночь, прислушиваясь к звукам снаружи, но к бараку никто не подходил. На утренней перекличке номера Соло не прозвучало. Неужели «списали»? — подумал с тревогой Илья. Беспокойные мысли не оставляли его всё утро.       Ещё до полудня к надзирателю, который следил за работой их отряда, подошёл эсесовец из штаба и, перекинувшись с тем парой фраз, выкрикнул:       — Заключённый К-000190.       Холод прошёл по всему телу и сжал сердце в тиски. Вот то, чего Илья опасался со вчерашнего дня. Что им сказал Соло?..       — Заключённый К-000190! — повторил фриц, недовольный ожиданием.       На одеревеневших ногах Илья подошёл к нему, напряжённо глядя куда-то поверх голов.       — Заключённый К-000190 здесь, — машинально ответил он.       — Следуй в штаб, — сказал эсесовец, кивая в сторону злополучного здания.       Страхи Ильи подтверждались с каждой минутой: его ведут в штаб, туда, где немецкое командование, где пыточная… Его пальцы задрожали нервной дробью. Он шёл вперёд, силясь не растерять последние остатки самообладания и не наброситься на этого чёртова фрица…       Подгоняемый дулом винтовки, Курякин шёл по коридорам штаба по очень знакомому пути: к лестнице вниз, в бункер. Он молча шёл, внешне сохраняя невозмутимость. Что, по сути, он сделал? У них нет никаких причин проводить допрос. Что с того, что он бывший агент НКВД? В конце концов, какая сейчас, к чёрту, разница?       — Лицом к стене, руки на стену, — приказал фриц и открыл дверь в бункер. — Заходи.       Может, неожиданно ударить его и выхватить оружие, а потом попытаться прорваться наружу? Чего я теряю? — напряжённо думал Курякин, спускаясь вниз по ступенькам в неприветливо освещённый коридор. Холодно. Такой же сырой холодный воздух, как и тогда…       Немец отпер одну из камер.       — Заходи.       Последний шанс! Отрубить его и… — А как же Соло? — Этот чёртов американец предал тебя! — А если это не предательство?..       Глядя на чёрное дуло винтовки, угрожающе направленного прямо на него, Илья вошёл в камеру. Дверь за ним со скрежетом захлопнулась.       — Ну привет, большевик!       — Ковбой?        Илья не мог поверить своим глазам: перед ним на кровати сидел Соло, живой и невредимый, вальяжно расположившийся на койке, закинув ногу на ногу. Он виновато улыбнулся.       — Прости за это представление, иначе было никак.       Илья обернулся, надеясь там увидеть разъяснение всего этого цирка, но за спиной была лишь наглухо запертая дверь. Он снова посмотрел на Соло.       — Так это был твой сообщник?       — Двойной агент, не вынесший ужасов рейха и стремящийся помочь в его уничтожении.       Теперь Илья вспомнил того эсесовца, с которым переговаривался американец. Курякин был слишком поглощён другими мыслями, чтобы вспомнить это…       — Зачем мы здесь?       — Мне очень важно было переговорить с тобой, не рискуя, что разговор наш может быть подслушан. Йоганн обеспечит нам полчаса безопасной беседы.       Соло встал, мгновенно скидывая с себя привычную маску вальяжности, и серьёзно заговорил, глядя прямо в глаза Курякина:       — Вчера ты раскрыл мне свою тайну, в ответ я раскрою тебе свою. Будем считать это демонстрацией доверия. Я не случайно попал в лагерь. Я агент разведслужбы США. Моё задание — защитить Габриэллу Теллер, дочь учёного, в данное время занимающегося разработкой «Проекта Манхэттен» — программы по созданию ядерного оружия, способного закончить эту войну. Больше года назад ему удалось бежать из Европы и перебраться в Америку, дочь же была схвачена и отправлена сюда. Видимо, эсесовцы не знали, что предпринял мистер Теллер, иначе Габи стала бы заложницей, а не просто заключённой концентрационного лагеря. Узнай кто об этом — и проекту пришлось бы столкнуться с очень серьёзными проблемами. Освободить её тоже не было шансов: на тот момент здешняя территория была целиком оккупирована немецкими войсками, и даже направить спасательный самолёт не представлялось возможным. В нашу команду было собрано пять агентов, двое и которых были женщинами. Перед нами стояла задача: попасть в лагерь и обеспечить Габи Теллер безопасность в лагере до тех пор, пока это представляется возможным. Предполагалось, что наша команда будет схвачена при выполнении разведки. У нас имелись ложные сведения, которые мы должны были выдать при допросе, а шарфюрер Йоганн Вайс, двойной агент американской разведки, должен был содействовать в нашем благополучном аресте и заключении, насколько ему позволяло звание. Нашей основной задачей стояло переправить в Женский лагерь девушек, чтобы те находились непосредственно рядом с Габи. Нам для этого необходимо было пойти на любые действия, — Соло выразительно посмотрел на Илью, подразумевая «пойти даже на смерть». — Но всё пошло не по плану: наш самолёт засекли раньше, чем мы ожидали, и нас сбили ещё под Ротенбургом. Двое агентов погибли, один сломал руку, мы с командиром отделались легче, но… До цели оставалось ещё тридцать миль, мы попали не к тем, кто был нам нужен, двое погибших, одна тяжело ранена, и даже если бы она перенесла пытки, то была бы неработоспособной, а значит, подлежала казни. Нас взяли, пытали, мы им выдали припасённую для этого информацию, что мы разведчики, с нами ещё самолёты по другим направлениям, командование ждёт связи. Это должно было нам гарантировать неприкосновенность, по крайней мере, на ближайшее время. Однако мы понимали, что никакой связи бы не состоялось: вся техника погибла вместе с самолётом. Агент Уиллоу, наш командир, по легенде был майором, а я лейтенантом, поэтому я как младший офицер не имел такого значения, как Уиллоу. Он остался в качестве заложника, а меня отправили концлагерь под Ротенбургом. Агент Боунс, к несчастью, не выжила — допрос оказался слишком суровым. Что стало с агентом Уиллоу, я не знаю по сей день. В итоге я единственный из всей группы выжил и оказался почти у цели. Мне больших трудов и целый месяц понадобилось, чтобы добиться перевода в лагерь Берген-Бельзен. Йоганн меня встретил и уже помог обосноваться здесь: ввёл в курс дела об устройстве лагеря, добился, чтобы меня неприкосновенности ради сделали старостой барака, и врачом в лазарете, чтобы преференции были. Конечно, всё сложилось не так, как мы того планировали, но я присматриваю за Габи на расстоянии, через Йоганна вмешиваюсь, если от Виктории исходит опасность. Даже в обществе этой чертовки ей куда безопаснее здесь, пока не придёт время…       Соло прервался, давая Курякину переварить эту информацию. Теперь Илья понял всё: и странное поведение американца, и привилегии, дававшие ему большую, нежели другим заключённым свободу. Одно он не мог понять:       — Почему такое внимание ко мне?       На мгновение во взгляде Соло появилось странное выражение, но Илья не сумел его определить.       — Потому что я сразу понял, что ты не просто солдат. С первого дня. Твоё вчерашнее откровение подтвердило мои догадки, и я понял: вот кто мне нужен! — Соло подошёл вплотную и сжал плечо русского. — Я долго искал, кому можно довериться, и теперь знаю, что полностью могу положиться на тебя. Помоги мне, Илья.       — Что ты собираешься сделать?       — Устроить побег и спасти Габи Теллер.       Илья как на сумасшедшего смотрел на Соло, но тот даже не думал шутить.       — Всё было заранее спланировано, оставалось лишь дождаться нужного момента. Фронт уже близко, мне надо спешить, но один я не справлюсь. Илья, — в его взгляде, без лжи и притворства, было полное откровение. Он чуть ли не молил: — если всё пройдёт удачно, если задание будет выполнено, я встану за тебя перед нашим правительством. Ты сможешь жить в Америке и не бояться, что тебя в любой момент могут арестовать. Мы дадим тебе новые документы, новую работу и жизнь без призраков прошлого… Решайся, Илья, ты мне нужен.       Илья медленно развернулся из заходил по камере, глубоко задумавшись. Сейчас решается его дальнейшая судьба. Это искра надежды, крохотная, но яркая, как свет от маленькой спички в конце тёмного коридора. Он же сделает благое дело: спасёт невинную девушку. Но ядерное оружие… Война закончится, но у Америки будет мощное вооружение не только против Германии, но и остального мира. Но почему это должно волновать его? Сам он уже давно не заглядывал в будущее, зная, что всё там покрыто мраком. Теперь же он мог осознать свою ситуацию: никто не знает, где он находится, и если он сбежит из лагеря раньше, чем до него доберутся войска, он так и останется без вести пропавшим. И никто не будет его преследовать. Но и домой он уже никогда не вернётся…       Он развернулся к Соло, который терпеливо ждал его решения.       — Я с тобой, ковбой.