Титаны и Аккерманы

Помнится, тогда уже наступил вечер. Не поздний. Время, когда в домах гаснет свет, а в кабаках прибавляют громкости музыке, в те минуты, в которые солнце уже скрылось за горизонтом, но темнота ещё не наступила, хотя и зажгли фонари. Была осень, тоже не поздняя, октябрь или дождливый сентябрь, во всяком случае, Кенни был в плаще и шляпе, шляпу он положил на столик рядом, потому что шлюха, которая пристала к нему и уселась на колени, раз десять подряд сбивала её своим шнобелем, когда лезла целоваться. Там, в кабаке, его и нашел Ави, один из кузенов по материнской линии, то есть по аккерманской. Он огляделся с порога, нашел глазами Кенни, тот сделал вид, что не заметил родственника, мало ли кто шляется по таким местам, не все любят, чтобы их замечали, но Ави подошел, постучал по плечу, и не замечать стало уже невозможно. Кенни кивнул подбородком: что надо? Ави что-то сказал, но Кенни не расслышал. Ави крикнул в ухо, но группа, вкривь и вкось долбившая что-то отдаленно похожее на джаз, разошлась не на шутку, так что Кенни не понял опять. Тогда Ави достал из кармана карандаш, взял со стола салфетку и написал несколько слов. Кенни взял её, приблизил к глазам и спихнул с колен горячую барышню, та с ругательствами едва устояла на ногах. «Кушель вернулась», написал Ави своим потрясающим каллиграфическим почерком, и у Кенни в груди будто свинцовый шар прокатился. Ави покачал головой, когда увидел, как кузен, не заплатив и забыв шляпу, проталкивается к выходу. Он положил на стол купюру, надеясь, что хватит, и официанту не придется доплачивать из своих, осторожно взял шляпу за влажные поля — Кенни попал под дождь в сумерках, может быть, именно он и загнал его в эту забегаловку — и догнал Кенни уже у дверей. В машине Кенни закурил, но Ави, в принципе такого не терпевший и позволявший нарушать правила только Морису, своему подопечному титану, промолчал. У него тоже были родные сестры и брат, ветвь его отца, брата матери Кушель и Кенни, принесла клану много детей, а у тетки получилось вот только двое. Кенни не считался успешным, ему давно перевалило за двадцать, а он так и не нашел себе ни титана, ни толкового занятия, а Кушель… Кушель и вовсе сбежала пять лет назад, не принеся ни чести, ни пользы ни клану, ни государству. Кенни тогда запретили её искать. Гарольд был в такой ярости, что собрал всех, вызвал даже с фронтов, с самых отдаленных границ, и при всех объявил, что каждый волен поступать со своей жизнью, как вздумается, но никогда более не сможет рассчитывать на поддержку клана, любовь семьи и теряет право носить имя Аккерман, дабы не позорить род, берущий своё начало от времен Первого Короля. Машина остановилась у особняка, но Кенни докуривал и выходить не спешил. Снял и снова надел шляпу, надвинул её на глаза. — Ты видел? — спросил он. — Ну, её. Нет, Ави не видел, ему позвонили домой, сообщили новость и сказали разыскать и привезти Кенни. Вот он разыскал и привез, и больше ничего сообщить не может. — Пойдем, — сказал он, стараясь быть спокойным и уверенным, — что тянуть? Кенни, не поморщившись, смял в кулаке почти дотлевший окурок. Она сидела в гостиной на широком гостевом диване, который с лета ещё не придвинули ближе к камину. Худая, как недокормленная и измотанная работой крестьянская кляча, бледная, с ввалившимися глазами, в каком-то невнятного цвета балахоне и вытертых на коленках джинсах. А рядом с ней ребенок, такой же страшный, как мать. Что это её сын, Кенни понял с первого взгляда, и не понять, что конкретно похоже, только вылитый Гарри, их родной дед по матери. Кушель держала ребенка за руку и стиснула крепче, когда встретилась глазами с братом, инстинктивно сжалась, потом, поборов себя, распрямила плечи и спину. Кенни прошел мимо и сел в кресло у журнального столика, Ави вошел следом, поздоровался с Кушель, будто они виделись только в прошлое воскресенье, на семейном обеде, она поздоровалась тоже, подвинулась, будто не хватало места, и Ави сел рядом с ней. Больше не говорили. Гнетущая тишина давила, точно могильная плита. Кенни достал из кармана сигареты, вспомнил, что в гостиной курить нельзя, смял в кулаке пачку и запихнул назад. Руки не лежали спокойно, нервные пальцы сами подергивались, тогда он сунул их под себя и так сидел, как взвинченный школьник перед наказанием за двойку по поведению. Щелкнула, открываясь, дверь кабинета, и вышла мать, белая, как стена. Кенни, увидев её, привстал, потом, повинуясь её повелительному жесту, сел обратно. — Ты, — сказал она надтреснуто, — идем. Без ребенка. Кушель встала, потом присела на корточки перед сыном, взяла его руки в свои и что-то шепнула, тот сжал губы и кивнул. Вслед за Кушель встал и направился в кабинет Ави. Кенни очнулся лишь через полминуты, широко шагая, дошел до двери, сунулся внутрь, но услышал — не увидел его даже, не успел найти в переполненной комнате — взрык Гарольда: «А ну вышел, засранец!», и шарахнулся назад. Пришлось вернуться в гостиную. Ребенок, даже не подумав встать, пройтись, разглядеть интересную комнату, сидел, сжавшись в углу дивана, ну точно крысеныш, топни ногой и убежит с писком. Топать Кенни не стал, но и заговаривать тоже, вернулся к креслу, сел и от нечего делать принялся разглядывать пацана. Года четыре, может, меньше, он не особо разбирался в детях, несмотря на то, что они периодически рождались в семье. Этот не был похож на тех радостных, розовощеких и порой капризных мелких родственников, какие обычно в этом доме и жили — тощий, явно не евший досыта, одетый хоть и в чистую, но старую и застиранную одежду, он был какой-то еле живой, только глаза блестели под давно нестриженой челкой. Тут и думать нечего, почему вернулась Кушель. Главное теперь, позволят ли ей остаться. Гарольд был вне себя, это так, но прошли годы, даже не месяцы, и вернулась она не одна, а каждый ребенок для клана — важен. Особенно теперь, в разгар войны, когда взрослое поколение то и дело несет потери. Только за последний год количество дядей и теть у Кенни резко поубавилось, над каждым новым Аккерманом тряслись, а этот, пусть и недокормыш, и рожден неизвестно от кого, всё-таки явный Аккерман. Полоса света упала на ковер из открывшейся настежь двери кабинета. Из дверей вышел Гарольд, строгий, в темном костюме — Кенни вспомнил, что сегодня они с бабушкой собирались в театр. Он прошел через гостиную, остановился перед диваном, потом присел на корточки и спросил: — Как тебя зовут? Крысеныш заметался, ища глазами мать, Кушель, остановившись в проеме кабинета, подбадривающе ему кивнула. — Леви, — ответил ребенок. — Я Гарольд — твой дед. Кушель в дверях прижала ладони к лицу и разрыдалась.