Мамина сказка...

      Третьего сентября вечером, примерно за час до того, как тетя Ира должна была вернуться домой, Сергей Игнатович перевез меня на виллу. Я ехала налегке, со мной был мой немногочисленный новый гардероб, фотография родителей, маленькое, размером три на четыре, фото Андрея, несколько флешек, упаковка дисков и обещание Кольки меня навещать.       Перед самым отъездом я сделала попытку помириться с родными, и потерпела крах, такой же крах, как накануне с Андреем. Но это уже было не больно, нечему было болеть, все отболело накануне, пока я слушала короткие гудки — прощальный «привет» своего бывшего шефа. Все отболело, и душа, и сердце, и даже мое пресловутое чувство вины… Тому, кто уже мертв, умереть не страшно.       Родил меня заново, как ни странно, Лорд. Не успела я лечь в постель, как он тут же забрался ко мне под одеяло, устроился поудобнее рядом и начал смешно принюхиваться, но у меня не было сил реагировать на его ужимки. Тогда он начал тереться мордочкой о мою шею, а лапой трогать мое плечо, словно требовал, чтобы я обратила на него внимание. Вначале совсем не выпуская когтей, а потом, видя, что я не реагирую, все настойчивее и больнее, пока не царапнул меня довольно ощутимо, его урчание, которое вначале было тихим и спокойным, теперь стало грозным тревожным. Я решила, что проще будет его погладить, чем прогонять, опустила руку на его теплую, мягкую спинку и несколько раз погладила его.       Слезы, казалось навсегда покинувшие меня вчерашним вечером, неожиданно полились из глаз. Лорд приподнял свою мордочку, посмотрел прямо в самую глубину моих карих глаз своими голубыми, как весеннее небо, глазами, и провел язычком по моей щеке. Именно в эту секунду я родилась на свет. Роды были тяжелыми, с болью, с муками, со слезами. Но у меня был замечательный акушер, принимающий у меня — меня. Я ожила для жизни, а не для страданий, как когда-то сказал Малиновский.       Я все прижимала к себе этот теплый, живой комочек, все гладила и гладила его, а Лорд все слизывал и слизывал мои слезы. Словно я выбрасывала со слезами весь негатив, словно Лорд поглощал его перерабатывал и отправлял куда-то в космос. Не помню, как и когда я уснула, только проснулась я здоровой, бодрой, в прекрасном настроении и с ощущением начала новой жизни…       На этом мамин дневник неожиданно обрывался.       Лизонька помотала головой, зажмурила и снова открыла глаза, пролистала тетрадь до конца — чистые страницы. Даже вывода никакого не было написано, даже намека на то, что продолжение следует. Появилось ощущение, что ее обманули, показали начало интересного фильма, а потом сказали, что этот фильм можно смотреть только детям от восемнадцати лет и выключили телевизор.       Единственным утешением было то, что уже сегодня мама должна прилететь, а значит, будет кому ответить на все Лизины вопросы. А вопросов накопилось… ого-го! Главным из которых был вопрос о внезапном обрыве записей в дневнике. Мама что, издевается?       — Лизок, ты проснулась? — отец постучал в дверь.       — Я и не засыпала, — буркнула девочка.       — А что так? Всю ночь читала?       — Лучше бы и не начинала читать. Мама посмеялась надо мной, как над ребенком, поманила конфеткой, а когда я руку протянула, оказалось, что сладкого мне нельзя, стоматолог не велит. Пап, представляешь, она даже вывода никакого не написала.       — Красиво излагаешь. А ты не подумала, что это и есть вывод?       — Что?       — Полное отсутствие вывода и обрыв на самом интересном месте.       — И что это за вывод такой?       — А я откуда знаю. Предлагаю тебе принять душ и лечь спать, а перед тем, как уснуть, подумать: что же это за вывод такой, — отец посмотрел на часы. — Все, доча, я опаздываю. Наши планы в силе? Что мне сказать Джино?       — Пап, сможешь прислать машину к трем?       — Конечно.       — Тогда присылай. Скажи Джино, что я буду к четырем. А потом поедем встречать маму.       — Лиза, а может, ты сегодня…       — Начинается… Папа, ты же обещал! — Лиза даже ножкой топнула. Каждый раз одно и тоже. Как нужно маму откуда-нибудь встречать, папа все делает для того, чтобы поехать без нее. Можно подумать, что она никогда не видела, как родители целуются, или можно подумать, что если она не едет с папой, то он прямо в аэропорту срывает с мамы все одежды и занимается сексом. — Ну, объясни, по крайней мере, почему?       — Потому, что я соскучился.       — И что? Я тоже, между прочим, соскучилась. Чем я вам мешаю?       Он не знал, как этого объяснить дочери. Как можно объяснить, что будь его воля, он никогда не отпускал бы жену от себя ни на шаг, что однажды он ее уже отпустил и чуть не потерял себя вместе с ней; что ревнует ее к каждому столбу, никогда не показывает своей ревности, и от этого мучится еще больше; что провожать ее, его Катеньку, он может только стоя рядом с дочерью, иначе просто разорвалось бы сердце, потому, что она ему необходима рядом, как воздух, которым он дышит, а если ее рядом нет, то его должна держать за руку ее частичка, а еще потому, что Лиза гарант того, что она вернется к нему.       А вот встречать Катюшу он может только один. Потому что, когда она появляется в зале прилета, он оживает, а люди исчезают и аэропорт исчезает, и время останавливается, и есть только двое, он и она. И в один короткий миг, одними глазами они рассказывают друг другу о том, как они соскучились друг без друга, как любят друг друга, как никогда больше никто и никуда не полетит. А потом он прижимает ее к себе, а она вжимается в него и вселенная за пределами этих двух тел, тесно прижатых друг к другу, не существует! Может быть, ради этих мгновений встречи он и отпускает ее от себя дальше, чем на расстояние вытянутой руки? И Лиза здесь лишняя, они все равно ее не заметят. А он не хотел, чтобы ее частичка чувствовала себя лишней, как не хотел он лишаться и этого мига, мига, когда все вокруг перестает существовать.       Дочь он любил до самозабвения, мог пожертвовать для нее всем, даже собственной жизнью. Но с той самой секунды, как Катя сказала ему, что беременна, он точно знал, что любит ее продолжение в дочери, ее частичку. А, когда первый раз взял Лизоньку на руки и начал искать на ее маленьком сморщенном личике схожесть с Катюшей, не с собой, то осознал, что если бы его дочь была от какой-то другой женщины, то он, наверное, ее тоже любил бы, но никогда не испытал бы вот этого щенячьего восторга от того, что держит на руках ту, которая еще час назад была внутри его Катеньки.       Наверное, вся гамма чувств промелькнула на его лице, потому что дочка подошла и очень внимательно и цепко заглянула ему в глаза.       — Я буду ждать вас дома, пап.       — Спасибо, родная.       — Я бы очень хотела, чтобы и у меня была такая любовь.       — Будет, солнышко, обязательно будет. Ты же дитя любви, значит и у тебя она будет.       — Па, машину не присылай, я лучше высплюсь как следует, а потом мы с Иришей приготовим для нас праздничный стол. А в «НикаМоду» поедем завтра все вместе.       — Договорились. Я побежал.

***

      Он никогда не покупал даже цветов, когда встречал ее, она, пусть на миг, но отвлекла бы свое внимание на них. А он не мог потерять даже мига ее внимания. Цветы будут потом, дома, их спальня уже утопает в цветах. Их спальня вообще, как нельзя лучше, приготовлена для того, что он задумал. Он столько лет был дураком, ни за что не хотел второго ребенка, что теперь, когда он понял, что чем больше ее частичек ходят по планете Земля, тем роднее и ближе они будут, он готов был еще на двух, на трех, даже на пятерых. Жаль, что их возраст этого не позволит.       Прозрение пришло в тот момент, когда Лиза рыдала на его плече. Она, их дочка, их продолжение, ее продолжение, плакала о том, что маму обидели много лет назад. И это было такое щемящее чувство «со» (сопричастности, соучастия, сопереживания), что впервые он понял — их не двое, их трое. И Лизонька ничуть не вне круга…