Мамина сказка...

      — Мам, погоди, пожалуйста. Остановись!       — Кушать хочешь? Ну, пошли поедим, потом продолжим.       — Да не хочу я есть, мама. Я хочу тебе сказать, что меньше всего меня сейчас интересуют проблемы «Зималетто», переговоры с Ветровым, и вся это авантюрно-приключенческая составляющая твоего дневника, понимаешь?       — Нет, не понимаю, объясни.       — Мама, я ведь считать умею, день своего рождения знаю, то, что я не была недоношенной тоже знаю. Вот и выходит, что когда папа… болел, ты уже была беременна, так?       — Так.       — Произойти это могло только до его… болезни. Скорее всего, в тот день, когда вы его разыскали. Так?       — Так.       — Значит, вы уже тогда любили друг друга, правильно? Вы ведь всегда говорили, что я дитя любви. Но тогда я не понимаю, как папа мог любить тебя, знать, что ты его любишь, и в тоже время считать, что все его предали. Как папа мог… — Лизе очень тяжело давались слова, — уйти в запой, зная, что он нужен не только тебе, но и мне? Вот, что я хочу знать, вот, что мне сейчас интересно, и пока я это не пойму, мне плевать на все остальное.       — Лизонька, ты задаешь очень непростые вопросы. Мы сами-то не могли бы тогда на них ответить. Но я постараюсь. Ты ведь уже знаешь, что я любила папу задолго до того дня, так?       — Конечно. А папа?       — А папа тебе уже сказал, что полюбил меня в тот день… Подожди, я лучше поставлю тебе папу. — Катя взяла диктофон и практически сразу нашла то, что хотела. Вот, слушай еще раз: — Лизонька, я очень хорошо помню момент, когда начал влюбляться в маму. Мы сидели на малюсенькой кухоньке в ее квартирке и пили кофе с миндальным печеньем. Я обидел ее, назвав их банду детскими игрушками, и мама стала мне доказывать, что я ошибаюсь, что у них все серьезно и по-взрослому. Я не слышал, ни одного слова из ее гневной отповеди, только смотрел, как шевелятся ее губы и горят глаза, как румянец появляется на щеках, как шевелятся ее руки, будто помогая ей объяснять мне, как я неправ. Все, чего мне хотелось, это обнять ее, крепко-крепко к себе прижать и никому больше, даже себе не позволить ее обидеть или расстроить. Мама была такая красивая, что я никак не мог поверить, уместить в своей голове, что вот эта изящная, большеглазая, какая-то вся ладненькая и уютная девушка и есть та самая Катя Пушкарева, о которой я сказал как-то, что она «кошмар на улице Вязов».       — Тогда я и случилась? В тот день?       — Да, солнышко, тогда ты и случилась.       — Тогда почему папа решил, что все его предали. Ведь ты же была с ним.       — Вот не хочешь ты подождать. Папа сам все объяснил бы.       — Мам, да я не не хочу, я просто не могу ждать. Папа не мог, понимаешь, не мог запить, если ты его любила, если я уже была! — Катя видела, что слезы вот-вот польются из глаз девочки.       — А папа не знал ни того, что я его любила, ни того, что ты уже была.       — Как это?       — Лизонька, я совершила ошибку. Да, я любила папу, но сама оттолкнула его, сказав, что случившееся между нами ничего для меня не значит.       — Зачем ты это сделала? Ты что, не понимала, что это будет последней каплей для него?       — Не понимала. Я не знала, что нужна ему и боялась, что это для него неважно, что он меня бросит.       — Поэтому решила бросить сама? Ох, мамочка, какие же вы у меня глупые. Столько сил и нервов тратили на пустяки, вместо того, чтобы один раз сказать друг другу, что любите.       — Вот для того мы и рассказываем тебе нашу сказку, чтобы ты была умнее нас.       — Я это понимаю. А как же я?       — Что ты?       — Как папа мог забыть про меня? Или ты ему ничего не сказала?       — Ну, родная, в твоем возрасте пора бы знать, что и сама женщина не сразу узнает, что она беременна.       — А через сколько?       — Ну, недели через две-три, а то и через месяц.       — А когда ты узнала, ты сразу папе рассказала?       — Нет.       — Почему?       — Тебе сейчас рассказать, или послушаешь дальше?       — Дальше послушаю, можно подробно. Теперь можно. Теперь я знаю главное, папа запил, когда еще не знал ни о твоей любви, ни обо мне.

***

      Шестое ноября прошло без существенных изменений. Макс просматривал записи с камер «Зималетто», а ночью разгуливал по компьютерам, скачивая необходимую информацию, стирая весь компромат на Андрея и Ромку не только из самих компьютеров, но и убирая его с серверов. Как он сказал: — Невиновным неча делать в этом гадюшнике.       Седьмого, в одиннадцать тридцать, Роман встретился с Маргаритой Рудольфовной. Макс настаивал, чтобы Малиновский записал свой разговор на диктофон и, как Малина не сопротивлялся, большинством голосов (все против одного) было решено — записи быть. Слишком серьезные вещи происходили вокруг нас, мы должны были быть уверены, что Марго друг Андрею, а не враг.       Мне не хочется весь их разговор записывать в дневник, но важные моменты я, конечно, перепишу.       — Маргарита Рудольфовна, мне необходимо знать что вам известно о выставках-показах за рубежом.       — Ромочка, что мне об этом может быть известно, кроме того, что известно всем? Хотя, конечно же, я знаю об этом больше. Знаю, как после первой несостоявшийся выставки у Паши был приступ стенокардии. А, когда после второй или третьей такой выставки нам не хотели выплачивать страховку, мне каждый день приходилось вызывать ему скорые. Знаю, что Павел твердо решил больше не отправлять коллекции на зарубежные выставки. Вот, пожалуй, и все.       — А о своем решении он кому-нибудь говорил?       — Да, конечно. Он говорил и Андрею, и Сашке. И Саша тогда согласился с Павлушей, а Андрей сказал, что создаст свою линию и будет участвовать в выставках. Они еще поругались, и Павел тогда сказал мне, что будет голосовать за Сашку. Тут и мы с Пашей поругались, я пыталась убедить его, что нельзя так с сыном обращаться. И у него был еще один приступ стенокардии и вот как раз после него он решил уйти в отставку.       — Маргарита Рудольфовна, вы можете мне рассказать, а за что конкретно отвечал Павел Олегович при Юрии Воропаеве и как руководил «Зималетто» позже.       — О, Господи, ну, зачем тебе это нужно, скажи на милость? Какое это отношение имеет к запою Андрея и где он?       — Это имеет огромное значение. Я должен понять можно ли вам доверять, Маргарита Рудольфовна.       — Даже так? Хорошо. Роман, только то, что я тебе сейчас скажу, не ведает ни один человек. Павел не сможет смотреть в глаза Андрею, если тот узнает об этом.       — А сейчас, назвав своего сына вором, он сможет смотреть ему в глаза?       — Ну, вот что, мальчик мой, мне это все надоело! Ты кто такой, чтобы считать себя в праве давать оценки поступкам Павла? Почему я должна оправдываться перед тобой. Вначале звонит какая-то хамка и заявляет мне, что я плохая мать. Теперь ты решил добить нас обоих, и меня и Пашу? Этому не бывать! Или говори, где Андрей, или я пошла.       — Погодите, Маргарита Рудольфовна. Если вы не забыли, ваш муж и меня вором назвал, так что право-то у меня как раз есть, но я не должен был им пользоваться, тем более таким тоном. Тут я с вами согласен. Извините.       — Ладно, Ромочка, я тоже погорячилась.       — Так вы мне расскажете, за что конкретно отвечал Павел Олегович?       — А ты никому не разболтаешь?       — Я не стану давать вам слово, пока не услышу, что именно я должен держать в секрете.       — Ладно, черт с тобой, все равно это когда-нибудь вскроется. Ни за что Павел конкретно при Юрке не отвечал. А после Юрки и подавно.       — Что? Что вы сказали? Как это?       — Когда ребята собрались открывать бизнес, у Юры были знания в области легкой промышленности и экономики. А у Павлуши были… деньги и связи. Так получилось, что как раз накануне он продал квартиры своей матери и бабушки, а я получила неожиданное наследство от брата отца из Германии. Вот Павел и хотел их вложить в бизнес. Они давно дружили, Павел и Юрик. Только Воропаев всегда был хозяйственником, при советах работал директором швейной фабрики. А Паша всегда управленцем был. Ну, они и выкупили ту швейную фабрику, где Юра был директором. Вот так все и начиналось. Паша ездил заключать сделки, у него язык всегда был хорошо подвешен, а Юрка занимался производством. А когда Воропаевых не стало, Паша стал во главе всего.       — А как это, без опыта и знаний?       — А вот так это. Андрей стал отвечать за производство, а Ярослав, за экономику. А Павел по прежнему ездил заключать договора. Ромочка, если честно, ни бум-бум он не смыслит в бизнесе, ни бум-бум! А признаться, тем более сыну, не может, ему гордыня не позволяет. Но я ему вчера сказала, или ты, мол, поговоришь с сыном, или я сама ему все расскажу.       — Боже мой, какой ужас!       — Что ужас, Ромочка, что дилетант возглавлял «Зималетто», да еще и голосовал за такого же дилетанта Сашку?       — И это тоже!       — Но ведь компания приносила неплохие дивиденды, Роман!       — Маргарита Рудольфовна, помните, я сказал, что не могу дать вам слово, что все сохраню в секрете?       — Конечно помню. Теперь можешь дать слово?       — Ни в коем случае! То, что вы мне рассказали невероятно важно! И я обязан все это рассказать. Поверьте, что это индульгенция, а не приговор. Мы можем встретиться завтра?       — Можем, конечно. Только как же Андрюша? Ты скажешь мне, где он?       — Сегодня не скажу. Но вы не переживайте, сегодня его напоят говяжьим бульоном.       Вечером мы собрали совещание, Ромка дал нам послушать разговор и вся картина, как на ладони предстала нам. Павел скорее всего ни в чем, кроме глупости, и желания покрасоваться, виновен не был. Но Максу с Ромкой было поручено поискать подтверждение словам Марго в компьютерах «Зималетто». Почему и Ромке тоже? Потому что он вызвался сам.       Они очень подружились, Роман и Макс. Они так подружились, что я стала опасаться, как бы Андрей, когда он придет в себя, не посчитал, что и друга у него больше нет. Я даже поговорить с Малиновским на эту тему отважилась, но была резко им прервана.       — Прости, родная, но я клятву верности Палычу не давал. Замуж взять его не обязывался. Я вообще не по этой части. Поняла? Это жен не может быть две, а друзей — сколько хочешь. Не надо меня лечить, лучше расскажи, пил ли Андрюха бульон.       — При мне не пил, — сказала я, — но по крайней мере не вышвырнул его мне вслед, когда я уходила.       — Он все так же?       — Ага. И знаешь, Роман, я устала!