Мамина сказка...

      Дорогая моя девочка, это последнее из того, что я хочу тебе рассказать сам. Мама, охраняя мой авторитет отца, никогда тебе этого не расскажет. Мама сразу начнет рассказывать дальше, с момента, когда началась мое возрождение, становление и как мужчины, и как отца, и как личности, и уж это-то мама расскажет тебе с превеликим удовольствием, да еще, небось и приукрасит меня где-нибудь (что мне только на руку, люблю, когда мною восхищаются две самые лучшее женщины планеты — ты и мама), я же не смогу тебе хвастаться, так что дальнейшее пусть лучше мама рассказывает.       А я расскажу, как мама меня ругала, потому что именно тогда, в те самые минуты я и влюбился, да так, что до сих пор жизни своей представить без нашей мамы не могу.       Скажи, ты когда-нибудь видела маму в гневе, доченька, в настоящем гневе? Думаю, что нет. Я это видел дважды! Когда я ее уволил и тогда, в больнице. Поверь мне, солнышко, я ничего прекраснее в жизни не видел. Иногда мне и сейчас очень хочется довести маму до настоящего гнева, чтобы еще хоть раз в жизни полюбоваться на эту экспрессию и красоту, достойную кисти самых лучших мастеров. Но я этого не делаю, маминых нервов жалко.       — Мам, а можно этот «воспитательный момент» прослушать и в твоем, и в папином исполнении?       — Зачем?       — Ну, интересно же! Как уж ты так особенно умеешь ругаться, что папа прямо влюбился в тебя?       — Так давай послушаем папу и ты все узнаешь.       — Папа же не мог запомнить дословно, а у тебя в дневнике записано более точно. А мне очень интересен и конкретный текст, и реакция на него папочки. Ну, пожалуйста, мам.       — Реакцию папы ты уже услышала, а конкретного текста я тебе не покажу, он был предназначен папе и только ему. Кстати, доча, запиши где-нибудь у себя вот такой вывод: «Кто хочет слишком много, не получает ничего». Так что давай сразу перейдем к следующей главе.       — Это нечестно, папа мне оставил запись, — обиделась Лиза.       — Совершенно верно, только вначале записи он сказал, что я буду решать, что тебе давать слушать, а что нет. Лизонька, там действительно все было очень личным.       — Ну, и не надо, — Лиза встала с качелей-скамейки и пошла в дом.       Катя могла дать голову на отсечение, что уже через пятнадцать-двадцать минут дочка вернется ласковая, как котенок, обладающая всей информацией, которую ей хотелось узнать, ведь телефоны никто не отменял, зато при личной беседе Андрей будет более сдержан и вряд ли расскажет дочке все нюансы того утра.       Пока Лизоньки не было Катюша прочла ту самую запись, которая не была предназначена кому-то еще, кроме них двоих.

***

      Я едва дождалась, пока в душе польется вода, подошла к кровати Андрея и со всего маху врезала ему пощечину.       — С возвращением, дорогой…       — Ты что сдурела? Больно же, — завопил Жданов. — Ты пользуешься тем, что я привязан и не могу…       — Что не можешь? Ответить? — перебила я его. — А ты не переживай, ты уже ответил, причем превентивно и неоднократно.       — Я хотел сказать, что не могу привязанным защищаться. А насчет ответил… Не надо врать, я никогда женщин не бью. В каком бы состоянии я не был.       — Ты не бьешь? Это ты-то не бьешь? Да ты бил меня каждый раз, каждый день. Сколько мы с тобой знакомы, столько и бил. И всегда под дых. Так, чтобы я уже не вздохнула. То Клавой называя, то на пол сесть предлагая, то…       — Давай, давай, вспоминай мне теперь все. А ведь вроде бы ты меня простила.       — Хорошо, ты прав, не будем касаться прошлого, поговорим о настоящем. Ты считаешь, что пригласить меня заняться в морге сексом с тобой и двумя твоими шлюхами — это не ударить? Допустим… допустим, я сама дала тебе повод думать, что я вполне легкодост…       — Катя, не надо! Не надо, слышишь! Никакого повода ты мне не давала. Ты ни в чем не виновата. Я очень благодарен тебе за то, что было.       — Засунь свою благодарность знаешь куда? Как ты посмел? Как? Ты поставил на одну доску меня и этих продажных женщин. Господи! За что?       — Если честно, я не был так уж пьян. Я просто хотел, чтобы ты перестала ежедневно маячить у меня перед глазами, как немой укор, как высшая совесть и справедливость. Зачем, вот зачем вы приволокли меня сюда? Что ты все лезешь со своим спасением?       — Знаешь, а ты прав, я больше не буду лезть со своим спасением. Я уйду из твоей жизни, уйду навсегда. Сегодня же. Только вначале ты меня выслушаешь, — мне показалось, что я успокоилась. Я глубоко вздохнула, чтобы окончательно прийти в себя, но мой сын видно неправильно истолковал мой вздох и противной горькой волной стал выталкивать из меня желчь. Пришлось бежать в туалет.       — Что с тобой, тебе плохо? — спросил Андрей, когда я вернулась.       — Ничего страшного, токсикоз. Я беременна, — сказала я совершенно спокойно и отстранено, понимая, что эту информацию все равно не удастся скрыть, тот же Ромка сразу расскажет.       — От меня?       — Почему сразу от тебя? Нет, не от тебя, слава Богу.       — Значит, слава Богу? Почему?       — А сам не понимаешь? Ребенку нужен отец. Настоящий отец. Мужчина.       — А я не мужчина?       — Нет, конечно. Никого еще наличие пениса не сделало мужчиной. Мужчина — это поступки, а ты на них не способен. Ну, надо же, его никто не любит, его все предали. А давайте-ка он запьет по такому случаю. Все правильно, запить, это же проще всего. Настоящий мужской поступок. Тряпка ты, а не мужчина. Ты даже выяснить ничего не попытался. Ничего! А если бы попытался, то узнал бы, что никто тебя не предавал. Никто! Мама твоя чуть с ума не сошла, не зная где тебя разыскать. Твой отец не вор и не преступник и никогда, ты слышишь, никогда не обвинял тебя в том, что сделал сам. Потому что он этого не делал! Твоя невеста…       — Бывшая невеста.       — А мне наплевать кем вы там друг другу приходитесь. Так вот, твоя невеста, она сука, она дура, она идиотка. Но тебя она не предавала! Она так за тебя сражалась. По мере своих куриных мозгов.       — Катя, ты городишь какую-то чушь?       — Я горожу чушь? Дурак ты, Жданов, под стать своей невесте. У меня есть доказательства всему, что я тебе сейчас говорю. И я их тебе представлю. Сегодня же, перед тем, как уйти. Его никто не любит, видишь ли! А сам-то ты хоть кого-нибудь любил в этой жизни?       — Конечно любил. И люблю.       — Кого? Маму? Тогда почему заставил ее страдать? Невесту? Тогда почему изменял ей? Друга Ромку? Тогда почему гнал его, когда он прибежал тебя спасать? Горе у него! Его все предают! Его никто не любит! Как же… А я убеждена, что тебе просто повод был нужен, чтобы уйти в запой.       — Ты правда так думаешь, — Андрей казался ошеломленным.       — Да, я так думаю. Это не тебя не любят, это ты сам не умеешь любить и не видишь любящих тебя. Прощай, держи флешку, тут подтверждение каждому моему слову. — я бросила пластмассовый прямоугольничек на его кровать и пошла к двери.       — Катя, подожди, Катя! Мы не договорили. Вернись!       — Что тебе еще от меня нужно?       — Пожалуйста, вернись, мне есть что тебе ответить, есть, чем оправдаться.       И тут я взорвалась окончательно. Когда я взрываюсь вот так, по настоящему, я совсем прекращаю кричать, но как говорят те, кто это видел, уж лучше бы я кричала, по крайней мере было бы не так страшно.       — Оправдаться? Ты собираешься оправдываться? Ты смеешь произносить это слово? Жданов! Спроси меня, где я живу. Ну, спроси, спроси. Ну что же ты не спрашиваешь? Ладно, будем считать, что спросил. Я живу в той самой маленькой квартирке, у Юлианы на вилле. Хочешь знать почему? Нет? А я все равно скажу! Меня выгнали из дома. За неподчинение. Меня предали и папа и мама, И сколько бы я не пыталась им звонить и мириться, они знать меня не хотят. Я запила? Порезала себе вены? Пошла на панель? Нет, Жданов! Ничего этого не случилось! Вместо того, чтобы сидеть и жалеть себя, я все это время занимаюсь реабилитацией твоего имени. Я занимаюсь созданием новой компании, такой же, как «Зималетто», только чистой, без криминала, чтобы тебе, прежде всего тебе, было где работать, чтобы у тебя была своя компания.       — Почему ты это делаешь для меня?       — А я уже не делаю. С той минуты, как ты пригласил меня поучаствовать в оргии, я уже ничего не делаю.       — Тогда почему ты это делала?       — А тебе не понятно? Да потому, что я любила тебя. Любила больше себя, больше родителей, больше всех на свете. Только ты ничего не видел, не хотел. Тебе проще было сказать, что тебя никто не любит. Ты смел мне плакаться на свою несчастную долю. Ты — мне! Мне, которую с детства дразнили монстром, которую твоя невеста называла пугалом и старухой Шапокляк. А ты молчал, ты ни слова не сказал ей, Жданов.       — Ты любила меня? Это правда, Катя?       — Если ты забыл, напоминаю, я никогда не вру!       — Почему же ты тогда сказала, что наша близость ничего для тебя не значит?       — Не привыкла навязываться. Не хотела, чтобы ты считал себя чем-то обязанным мне.       — Катя, развяжи мне одну руку, пожалуйста.       — Зачем.       — У меня затекла рука.       — Ничего, потерпишь.       — Кать, ну, пожалуйста. Я никуда не сбегу, даю тебе слово.       — Я не верю тебе, ни одному твоему слову не верю.       — Ну, тут же решетки на окнах, и охрана. Я прошу тебя, развяжи.       Я чувствовала, что тут есть какой-то подвох, только не могла понять какой. Ведь убежать он и в самом деле не смог бы.       — Хорошо. Только…       — Да! Я даю тебе слово.       Я развязала ему руку, а сама отошла, на всякий случай от его кровати, черт его знает, что он задумал. Но он, кажется, и правда, ничего не задумал, просто рука, в самом деле, затекла.       — Пожалуйста, разотри запястье, очень неприятные ощущения, — он поморщился.       Мне стало его безумно жалко. И я попалась… Подошла, села на край его кровати и собралась уже было растереть ему руку, как он схватил меня этой рукой и притянул к себе. Я пыталась вырваться, но у меня ничего не получилось, вначале потому, что он, даже однорукий, был намного сильнее меня, а после потому, что мне уже никуда не захотелось вырываться.       — Катенька, — бормотал Андрюша. — Катька моя. Бедненькая. Я дурак, я непроходимый дурак, прости меня. Не уходи, не бросай меня. Скажи, что ты меня еще любишь.       — Не люблю.       — Честно-честно? Ведь ты же не умеешь врать.       — Зачем тебе это? Какая тебе разница люблю я тебя или нет?       — Большая разница. Просто огромная. Я не хочу безответной любви.       — Чего ты не хочешь?       — Безответной любви. Я, кажется влип, девочка, влип по уши.       — Что значит влип?       — Кажется, я влюбился. Впервые в жизни. В Катю Пушкареву!       — Ты забыл, что я беременна?       — Нет, не забыл. И могу поспорить на что угодно, это мой ребенок. Иначе бы ты мне сейчас так страстно не вправляла мозги. Так можно ругать только отца своего ребенка. Я прав, Катенька?       — Не скажу!       — Тогда я скажу, — раздался голос над нашими головами. — Ты прав, сыночка. Это твой ребенок. И Катюша права, что как следует вправила тебе мозги…