Мамина сказка...

      Катя услышала какие-то странные звуки и подняла голову от дневника.       — Лизонька, ты чего? — спросила она, увидев залитое слезами лицо дочери и ее расфокусированный, немигающий взгляд, смотрящий в никуда.       — Мама, — девочка шмыгнула носом, — прочти мне еще раз, как папа попросил тебя его поцеловать, когда испугался, что все могло бы пойти по другому сценарию.       — Ты из-за этого плачешь?       — Да, — Лиза кивнула. — Папа сказал так красиво и трогательно, сразу понятно, что это настоящая любовь. И так грустно. Ведь этой любви могло бы не быть, и меня могло бы не быть.       — И еще кое-кого могло бы не быть.       — Кого, мамочка?       — Я точно пока не знаю. Может твоего братика, а может сестрички.       — Мамуля! Это то, что я думаю? — взвизгнула Лиза. Катюша закивала головой. — Ты беременная? Честно? А папа знает?       — Ох, какая ты у меня эмоциональная. Только что лила слезы, и уже сияешь.       — Не у тебя, мамочка, не у тебя, а у вас. Папа знает? Можно я ему первая скажу?       — Можно было бы, конечно, но папа уже знает. Неужели ты думаешь, что эту новость я могла бы сказать хоть кому-нибудь еще, до того, как скажу папе?       — Он обрадовался?       — А ты как думаешь?       — Думаю, что был на седьмом небе от счастья.       — Правильно думаешь.       — Тогда тем более прочти еще раз.       Катя прочла. На этот раз девочка разревелась по настоящему, а когда выплакалась, сказала:       — Мам, я только сейчас поняла, что имел ввиду Лоренц. Помнишь его «Эффект бабочки»?       — Помню: «Взмах крыла бабочки на одном конце земного шара может вызвать ураган на другом».       — Правильно. Делаем вывод?       — Ну, попробуй.       — Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется*, но хоть немного представить, как оно может отозваться, мы должны, прежде, чем его произнесем. Читай дальше, мамочка.       — Ярослав, прежде, чем ответить, подумай хорошо. От твоего ответа зависит очень многое.       — Хорошо.       — Ты сможешь еще неделю продержаться в «Зималетто», ничем себя не выдать и поработать против синдиката, сообщая нам «вести с полей» в режиме online? Должен добавить, что твое мужество принесет тебе еще пятьсот тысяч евро. Но это уже зарплата.       — Смогу, — чтобы дать ответ Ветрову не понадобилось и десяти секунд. — Однозначно, смогу. Особенно если зарплату будет платить Толик, — Ярослав даже улыбнулся.       — Очень хорошо. Спасибо. Потом тебя проинструктирует один из нас, какие сведения нам нужны и за чем ты должен будешь следить особенно внимательно.       — Можно только один вопрос?       — Можно и не один.       — Когда я смогу исчезнуть?       — В тот момент, когда Потапкин доложит о прибытии таможни, — искаженный голос Макса.       — А что если… — раздался искаженный голос Романа, — что если нам немного откорректировать план?       — В каком смысле?       — Что если за день до таможни Ярослав вместе с признаниями Хмелина явится в контору одного частного детектива, я укажу ему адрес. Там он даст признательные показания, у них есть право их засвидетельствовать. И уже они его сразу вывезут в Питер, в клинику пластики, на машине. Таким образом мы избегаем того, чтобы Ярослав видел кого-то из нас, таможня пойдет «на дело» уже с убойными уликами на руках, Ярослав будет уже после операции весь в бинтах и с другой внешностью, а его машина к тому времени уже будет догорать вместе с якобы его останками. Как вам план?       — А кто передаст мне новые документы и карточку?       — А детектив и передаст. Голосуем? Все «за», даже Ветров, — сказал Ромка и послышался смех.       — Теперь, если сможешь, четко отвечай на вопросы, — снова вступил в игру Максим.       — Хорошо.       — На какое число намечена отправка коллекции?       — На пятое декабря, понедельник.       — Таможня?       — Как ни странно, на третье декабря, субботу.       — Кто договаривался с таможней?       — Павел Олегович, как всегда.       — Сколько камней будет в партии?       — Хорошо сидите? Четыреста одиннадцать. Все они формы Sawables, огранки Кр 57(Round)-slv81 все весом от полутора карат и выше. С учетом того, что вначале года резко подскочили цены на высококачественные бриллианты и что примерно половина партии встречающиеся все реже розовые бриллианты, сумма сделки должна была составить около двадцати миллионов евро, за вычетом оплаты огранщиков, — отрапортовал Ярослав так, как будто читал по написанному. — Но это все ерунда.       — Что это? Ерунда? А что же тогда не ерунда?       — Два эксклюзивных розовых бриллианта по пять карат, одной чистоты. На них уже есть покупатель. Вот имени я его не знаю. Честное слово не знаю, — поспешил заверить Ветров, словно боялся, что ему не поверят. — Но я точно знаю, что это какой-то магнат, латентный гомосексуалист, и эти камни ему нужны для какого-то обряда. Один для серьги партнеру, второй, для серьги себе. Типа, так они будут соединены и этот латентный выйдет из подполья.       — Ярик, хорош про педиков, давай по-существу, — Ромка не выдержал.       — А я по-существу и говорю. Как подозревает Хмелин, одна из сережек застрянет в ухе Милко. Сумма этой сделки тянет примерно на пятьдесят миллионов евро. А спрятаны эти бриллианты в пряжках для туфель.       — Так-так-так! Вот это уже по существу. Давай-ка, рассказывай где конкретно нужно в первую очередь искать камни.       — Андрюша, дальше уже идут детали, которые нам с тобой не очень важны сейчас.       — Как же я с тобой согласен, Катерина ты моя Великая, у нас есть дела поинтереснее, — он прижал меня к себе покрепче и затыкался мне в шею губами, словно слепой кутенок, смешно пошмыгивая носом при этом. — У нас с тобой такие дела неотложные есть, такие важные, такие приятные, что нам не до откровений Ярослава.       У меня зашумело в голове, сбилось дыхание и по всему телу разлилось приятное тепло. Но Глеб, оберегая мою честь, напомнил о себе, обильным выделением желудочного сока. Вот интересно, до беременности я вообще не знала, чувства голода, а сейчас просто умираю, как есть хочу буквально каждые два-три часа. Можно подумать, что у меня не эмбрион внутри растет, а глист.       — Андрюша, мы есть хотим, — захныкала я.       — Что, опять? Ну вы и обжорчики! Катюха, нам срочно придется расширять все проемы дверей, иначе вы с Лизой не сможете даже по дому перемещаться.       — Я же не виновата, что все время хочу есть. А про тебя я все поняла, вот стану толстой с большим пузом, и ты меня любить не будешь. Вот она, твоя любовь до гроба!       — Ну, и кто из нас после этого сам строит предположения, сам в них верит и сам же за них обвиняет других?       — Запомнил?       — А как же! Я вообще быстро обучаемый. Вот посмотришь, что я сейчас сделаю, потом не жалуйся. — Андрей подхватил меня на руки, выскочил в холл и закричал: — Спасите! Человек пропадает! Даже не один, а два!       На посту уже дежурила другая медсестра, а не Леночка. Она пулей подлетела к Андрею.       — Что случилось?       — Моя беременная жена помирает от голода, а в лучшей клинике лечащей от наркозависимости не могут ей помочь? Обжорство, это ведь тоже наркозависимость, правда?       — Понятно, — засмеялась медсестра, — Митька брат умирает — ухи просит? **       — Так точно, сестричка. Помогите!       — Я сейчас принесу меню и позову доктора.       — Не надо меню, не надо доктора, несите жрать, пожалуйста. Все, что полезно беременным.       Я хохотала, как ненормальная. Пожалуй впервые, с той самой минуты, как Андрей меня уволил мне было весело и так беззаботно. Почти до самого окончания трапезы мы с Андрюшей шутили и смеялись, как дети. А потом он решил, что пора поговорить и мы резко повзрослели.       — Кать, мне нужно с тобой серьезно поговорить. Очень-очень серьезно. Ты готова меня выслушать?       — Что-то случилось?       — Нет, ничего не случилось. Но я очень не хочу, чтобы что-то случилось, поэтому и считаю, что нам надо поговорить.       — Тогда готова.       — Я знаю, что ты у меня очень умная, очень мудрая и очень образованная. И я готов не только слушать твои рекомендации, но и следовать им. Во всем, что касается инвестиций, экономики или бизнеса, твое слово, это закон. Знаешь, когда все закончится, я готов работать в пошивочном цеху рядовым наладчиком, что-что, а швейные машины я знаю. И даже если ты станешь при этом президентом, это никак не ущемит мое самолюбие.       — Я пока не очень понимаю тебя. Разве я претендовала на первенство, на место президента? Нет!       — Подожди, солнышко, дослушай. Дома главой семьи буду я и это не обсуждается.       — Что? Ты смеешься надо мной? Мы что, уже поженились? И потом, неужели ты думаешь, что вырвавшись из-под диктата отца, я добровольно позволю руководить собой кому-то?       — Во-первых, не кому-то, а мне. А во-вторых, Катенька, ну послушай ты, не перебивай. Я говорю совсем о другом. О том, что ты настоящая женщина, слабая и прекрасная, и я хочу, чтобы ты могла позволить себе роскошь остаться ею. И не нужно тебе думать о том, как обеспечить безопасность нашу и наших детей. Для этого есть я. Не нужно тебе думать о том, как помириться с родителями, для этого тоже есть я. Не нужно тебе думать о том, что кто-то снова будет тебя пытаться унизить, и сражаться с обидчиками не нужно. Я сам с ними разберусь. Короче, во всех глобальных вопросах у тебя право совещательного голоса. Понимаешь?       — Кажется начинаю понимать. Мне только интересно, что из откровений Ярослава, навело тебя на такое решение?       — Причем здесь Ярослав, я просто думал об этом с той самой минуты, как понял, что все так непрочно и хрупко в этом мире. Пойми, Катенька, никто не собирается ограничивать твою свободу. Как же тебе объяснить? Ну, вот, например, ты говоришь, что тебе хочется в Париж. А уж где взять деньги на путешествие, как сделать его интересным и при этом обеспечить тебе безопасность, это мое дело. Или… или…       /— Или я, например говорю, что хочу тебя, а ты нисколько не возражаешь, и тут же исполняешь мое желание. Правильно? Мне это нравится, я согласна!/