Мамина сказка...

      29. 11. 2005 г.       О том, как Андрюше с Маргаритой Рудольфовной удалось сломить волю моего несгибаемого папы, можно было бы написать, наверное, целый роман, каждый из участников этого действия рассказал мне свою версию происходящего. Но я склонна верить версии Марго, как наиболее объективной. Я даже в свой дневник запишу именно ее версию и от ее имени, уж больно Андрей в ее версии выглядит привлекательно.       Рассказ моей будущей свекрови: — Андрюша позвонил мне накануне, из больницы, пока ты, Катенька, куда-то отходила.       — Мам, мне нужна твоя помощь.       — Конечно, сыночка. Что у тебя случилось?       — Не у меня, мам, у Катеньки. Понимаешь, ее отец еще почище нашего будет. Мало того, что примитивный ретроград, так еще и солдафон, а ее мама у него в полном подчинении. Мамуля, ты помнишь, какая Катенька была раньше?       — В смысле?       — Ну, внешне. Вспомни, на совете директоров, девчонка с брекетами…       — Это вот какая в круглых очках и лохмотьях, с косичками? Это она?       — Она, мам.       — Не может быть! Ах, ну, да, конечно! Она же, когда мне позвонила, сказала, что твоя секретарша. А когда я ее увидела, даже не вспомнила, даже не проассоциировала, что та и эта — один человек. Мамочки! Зачем же она себя так уродовала?       — Это не она, мамуля, это ее отец заставил ее быть «приличной девушкой». Представляешь. Там был диктат по полной. Однажды она взбунтовалась и ее выгнали из дома. И теперь, сколько Катенька не звонит родителям, как не пытается помириться без предварительных условий, ничего не помогает. Ее отец требует извинения и подчинения.       — Так пусть пошле…       — Мама, это же родители! Я бы, может тоже хотел послать отца и забыть о нем. Но и у меня это не получается. А Катя, она еще более чувствительная, она очень переживает, понимаешь? А ей переживать нельзя, ты же знаешь.       — И чем я могу тебе помочь?       — Подскажи, что делать. Я хотел бы помирить их, как можно скорее.       — Солдафон, говоришь? Знаешь, Андрюша, а может это и хорошо, что солдафон? Значит, приказы не обсуждает, а выполняет. Вот что, завтра привезешь Катюшу домой, и поедем с тобой к ним вдвоем.       По дороге к твоему дому, Катенька, мы заехали в магазин, Андрюша купил вот это колечко, что у тебя на пальчике и мы позвонили в дверь, нам открыл ее хозяин дома.       Хорошо, что Андрюша меня предупредил, что его уже однажды твой папа спускал с лестницы, а то даже я бы растерялась. А так ничего, я и Андрею посоветовала, если будет необходимо, скрутить твоего отца в бараний рог и заставить слушать наш приказ.       — Здравствуйте, Валерий Сергеевич, — сказал Андрей очень вежливо. Тут и началось…       — Ты чего опять пришел? А? Или ты думаешь, что у меня не хватит сил спустить тебя с лестницы еще раз?       — Валерий Сергеевич, я пришел поговорить о Кате. Не ссориться с вами, не скандалить, а поговорить.       — Я не знаю никакой Кати! — даже не закричал, а завизжал он. — У меня была дочь, Катерина, скромная достойная девушка, но она пошла работать в вертеп разврата, в «Зималетто», и там сгинула. А больше никакой Кати я не знаю. Уходи! И эту мамзельку с собой забирай. — он показал на меня пальцем. — Нет ну, это же надо, старая женщина, а раскрашена, как проститутка какая-то.       — А ну, прекратить истерику! — это я твоему отцу, Катенька, приказала. — Андрей! Куда ты меня привел? Ты говорил, что Катюша из семьи военного. А я перед собой вижу только тыловую крысу.       Валерий Сергеевич, как будто воздухом подавился, глаза округлил и стал пытаться вздохнуть. А я вроде бы даже не вижу его, продолжаю говорить с Андреем, и только с ним.       — Я о чем тебя просила, сынок? Единственная моя просьба к тебе была, это взять девушку из приличной семьи. А это что?       — Мама, Валерий Сергеевич, действительно, военный.       — Вот этот? Военный? Не может такого быть! Настоящий офицер никогда не воюет с детьми и женщинами. А этот… Ты только посмотри на него, сынок! Оскорбил незнакомую ему женщину, выгнал свою дочь на улицу. Вояка! Аника-воин! Крутой против беззащитных. Но я тебя уверяю, в бою он будет прятаться за спины этих женщин и детей.       — Мама, давай, все-таки будем вежливыми.       — Да, пожалуйста, будь вежливым, а мне, мамзельке, вежливой быть не к чему. С лестницы он сына моего спустил! Ну надо же, какой герой! А то, что у Андрея черный пояс по каратэ, то что Андрей мог одним движением руки отправить его отдохнуть навсегда, он знает? Да только мой сын настоящий мужчина и никогда не воюет с теми, кто слабее него. Херой, понимаешь, справился с беззащитной чудесной девочкой! Пойдем, сына, мне все ясно. Катеньку мы все равно возьмем. Она прекрасная, умная, красивая девочка. Будем считать, что она сирота. Она же не виновата, что ее отец трус.       — Кто трус? Я? — взревел Валерий Сергеевич.       — Вы! Вы и есть трус. У вас не хватило смелости даже в дом нас впустить и поговорить спокойно? Решили пооскорблять и безнаказанно спрятаться за своей дверью.       — Да кто вас в дом-то не пускает? Проходите, коли пришли.       Это была победа, Катенька. Полная и окончательная победа. А дальше уже Андрей солировал. Ну, мы прошли, мама твоя сразу нам чая предложила, а мы отказываться не стали. А перед тем, как сесть за стол, Андрей решил расставить все точки над «i».       — Валерий Сергеевич, Елена Александровна, я хочу вам кое-что сказать. Очень прошу не перебивать меня, я все равно скажу все, что собирался сказать. А склоки и скандалы устраивать мне не хочется. Катя достойна лучшего, чем склока с ее родителями.       — Ну, говори, зачем пришел.       — Мы с мамой шли попросить у вас руки вашей дочери. Мне очень хотелось, чтобы под венец Катюшу вел отец. Но… не тот отец, который проклинает свою дочь. Послушайте меня, пожалуйста. Катенька — самая лучшая, самая замечательная девушка на свете, я очень ее люблю, а она меня. Нам ничего от вас не нужно, кроме вашего благословения. Сразу хочу сказать, что мы в любом случае поженимся, благословите вы нас или нет. От ситуации, которая сложилась сейчас страдаете вы, страдает Катя, страдаю я, и страдает… ваша внучка.       — Что? Какая внучка? Катенька беременна? — всплеснула руками Елена Александровна.       — Вот, мать, а я что тебе говорил? Все ты, твое воспитание! Дочка твоя гулящей оказалась, байстрючку в подоле принесла.       — Не сметь, не сметь оскорблять мою невесту, — Андрюша это сказал очень тихо, но так, что даже у меня мороз по коже пошел. — Я этого никому не позволю, даже ее родителям. А уж за оскорбление своей дочери я сяду, но шею сверну. Моя дочь не байстрючка, а дитя любви. И это последнее предупреждение.       — Видишь, мать, какой нам зятек достался. Пришел к нам в дом и нам же угрожает свернуть шею.       — И правильно угрожает, — неожиданно заплакала Елена Александровна. — Потому что он настоящий отец и своего ребенка в обиду не дает.       — Послушай, как тебя там?       — Андрей.       — Послушай, Андрей, я готов простить Катерину, она должна только попросить прощение и пообещать, что будет слушаться родителей. И все, получит она свое благословение.       — Никто перед вами извиняться не будет, и никто подчиняться вам не собирается. Моя жена не будет слушаться никого, даже меня. Я себе жену беру, а не рабу. Прислушиваться — возможно, как и я к ней. Слушаться? За что же вы себя-то так не уважаете, Валерий Сергеевич?       — Себя?       — Конечно себя. Раз считаете, что ваши близкие должны вам беспрекословно подчиняться. Короче, мне это все надоело. Если вы любите свою дочь, если не хотите, чтобы к алтарю ее вел чужой дядя, если хотите когда-нибудь увидеть внуков, то мы сейчас едем к Катюше, вы извиняетесь перед ней и миритесь.       — Я стану извиняться перед дочкой?       — Да, вы. Вы и Елена Александровна. Она беременна, ей нельзя расстраиваться, а она все время переживает о вас. О вашем здоровье, о вашем благополучии, о том, что не может вам даже помочь.       — Я буду извиняться перед Катюхой? За что?       — Вы прекрасно знаете за что. За то, что отравили ей юность, за то, что уродовали ее, самую красивую девушку, за то, что командовали ею, и за то, что выгнали ее из дома.       — Андрюша, да перестань ты! — встряла я. — Разве этот человек извинится? Для этого нужно иметь мужество. Только настоящий мужчина и офицер может признать свою вину и извиниться. А Валерий Сергеевич трус и баба. Так что он никогда не признается в том, что он был неправ.       — А вот и признаюсь! И извинюсь. Если неправ, то неправ. Вас как звать-то?       — Маргарита Рудольфовна.       — Ты это, прости меня за мамзельку.       — Без проблем. Только ты это, знай на будущее, я не всегда такая добрая, могу и пощечину врезать.       — Валерий Сергеевич, Елена Александровна, послушайте. Если вы сейчас все-таки решитесь поехать с нами, вы должны знать, что я никому и никогда не позволю командовать своей женой. А своим ребенком тем более. Решать вам и только вам. Но вам надо всегда помнить, одно слово указания что делать и как жить, мне, Кате или нашим детям, и вы никогда больше не увидите ни дочку, ни внуков. Мы с удовольствием будем выслушивать ваши советы, но только в том случае, если мы сами у вас их будем спрашивать.       Твой отец помолчал, подумал, потом достал графинчик, налил себе и Андрею водку.       — А ты мне нравишься. Давай выпьем мировую.       — Я не пью, Валерий Сергеевич.       — Как не пьешь? Совсем? Ты что, подшился?       — Нет, я дал Кате слово и я его сдержу, что бы не случилось.       До сих пор не могу в себя прийти — папа извинился. Папа передо мной извинился! Это фантастика, честное слово. Мы так хорошо провели вечер. Так спокойно и по-семейному. За столом были все наши, кроме Ромки (он работал). Мама вначале шарахнулась от Макса, увидев его дреды и татушки, зато потом они чуть ли не лучшими друзьями стали, когда наш знаменитый Улитин вскрыл сайт патентов рецептов и скачал для мамы с десяток. А папа для вида поворчал на Колюню, мол, тот все знал и молчал. Но и Колька не стал опускать повинную голову.       — Дядя Валера, я не предал подругу, так в чем вы меня обвиняете? Лучше бы спасибо сказали за то, что был с ней рядом. Вы знаете, что она чуть не померла, когда ушла из дома? А я ее выходил! А что надо было? На помойку ее выбросить? Вот вы как о дружбе понимаете.       — Да ладно, Коля, давай пять. Кто старое помянет, тому глаз вон.       Одно жалко, при родителях мы даже тост поднять не могли за выход Андрюшки из больницы, и ни слова не смогли обсудить по нашему главному делу. А когда предки уехали, взяв с нас с Андреем слово, что мы будем их навещать, то было уже поздно для такого серьезного разговора.       Зато мы договорились завтра, прямо в десять утра, собраться и все обсудить...