Мамина сказка...

      — Гадина, гадина, гадина! Ненавижу ее. Ненавижу! — Лиза, как маленькая, размазывала слезы по щекам кулачком. У Кати сжималось сердце, глядя на дочь.       — Лизок, давай ты все-таки попытаешься успокоиться и объяснить мне, кого ты ненавидишь, и кто гадина.       — Кира гадина, кто же еще! Какая же она гадина. Из-за нее бабушка была вынуждена доказывать, что она не какая-нибудь гулящая. Из-за нее папа столько натерпелся. Она унижала тебя. Гадина! Гадина! И то, что дедушка так одинок — это тоже Кирка виновата! А то что бабуля ломала себя и была стервой, это как? Кире-то ничего, а бабушка потом сама переживала. — Лиза снова залилась слезами.       «Господи! Как же трудно ей будет жить. — думала Катюша, слушая дочку. — Это же надо, так переживать из-за событий шестнадцатилетней давности».       — Жизнь наказала ее, Лизонька и ты это знаешь. Сейчас ее можно только пожалеть.       — Вот и жалей, если тебе хочется, а я ее ненавижу. За вас за всех, и за себя, между прочим, тоже. То, что у меня нет дедушки — это ее заслуга.       — Знаешь на кого ты сейчас похожа, родная моя? На своего дедушку, которого у тебя нет. Он тоже не умеет прощать. Совсем не умеет.       Лиза вздрогнула и застыла, как статуя. Слезы мгновенно высохли, а глаза широко распахнулись, так было всегда, если девочка крепко о чем-то задумывалась. Катя молчала, не тормошила ее, было очень важно, чтобы дочь сама осознала, что ненависть разрушительна, и прежде всего для того, кто ненавидит.       — Мам, а бабуля простила Киру?       — Нет, не простила. Но бабушка и не рада ее бедам. Она просто вычеркнула Киру из своей жизни.       — А папа? А ты?       — Папа простил, а я… простить не могу, но и зла ей не желаю.       — Ну, да. Папа всех жалеет и всех прощает. — Лиза знала, что единственное, что может вывести маму из себя, это любое проявление неуважения к отцу, но фраза уже вырвалась, не поймаешь.       — Не смей говорить об отце с иронией!       — Прости, я не хотела. Я просто не могу понять, как можно было после всего, что натворила эта… дрянь, оплачивать ее лечение. Почему ты не запретила папе тратить на нее деньги?       — Лиза! Ты это спросила серьезно? О, Господи! Кажется, ты ничего не поняла из всего дневника. Я папу не просто люблю, я ему доверяю, и я его уважаю. А значит уважаю и его решения. Что значит запретила? Папа что, мой подчиненный? Девочка моя, когда в семье один начинает что-то запрещать другому, это уже не семья, а казарма. Мы ведь и тебе ничего не запрещаем, правда? Если мы считаем, что ты неправа, мы стараемся переубедить тебя.       — Мамочка, не злись, ну, пожалуйста, не злись. Я обещаю подумать обо всем, что ты сейчас сказала. Просто я такая эмоциональная. Вначале ляпну что-то, а потом… Мам, но у меня же и папины гены есть, а он тоже очень эмоциональный. Не злись, а?       — Да не злюсь я. Вот же Лиса Патрикеевна.       — Ага. Это тоже от папы, — Лиза скорчила смешную гримасу. — Давай читать дальше. Ладно?       — Ладно, подлиза. Но ты, все-таки подумай над тем, о чем мы говорили.       Четвертого декабря, когда Андрюша пришел с работы, я рассказала ему все и о Кире, и о том, как Марго ее наказала. Но его больше интересовало, что сказал его отец, когда увидел запись. А тут я, увы, не могла ему сказать ничего утешительного. Павел Олегович молча смотрел на экран компьютера, лицо его ничего не выражало. Маргошенька попросила его подумать обо всем и позвонить или ей, или Андрею.       — Он тебе не звонил? — спросила я.       — Пока не звонил. Надеюсь, что пока.       — Андрюша, ты не очень рассчитывай на разговор с отцом. Он словно замороженный, понимаешь? Его очень подкосил крах «Зималетто».       — Ну, если для него самое страшное, это крах компании, а не крах нашей семьи, значит никаких выводов он пока не сделал.       — Вот давай так и думать.       — Как?       — Что он пока не сделал выводов. Пока!       — Катька, какой же я счастливый, что у меня есть вы.       — Я тоже люблю тебя, милый. Очень-очень.       — А я тебя больше.       — А я не буду спорить. Есть хочешь?       — Нет, только кофе.       — А спать?       — И спать не хочу, сегодня было на редкость спокойное дежурство. Ни одного жмурика. Я выспался.       — Тогда иди в душ, я пока сварю кофе. А потом пойдем в кабинет.       — Досматривать мексиканские страсти?       — Ага.

***

      Мы досматривали записи. Но теперь в кабинете остались только самые стойкие из бездельников — я, Андрей, Ромка, Шурочка и дядя Женя. Ха-ха… красиво я нас назвала.       Просто Колька, например, был очень стойким, но именно от него сейчас зависело очень многое. «Зималетто» приказало долго жить еще нынешней ночью и нельзя было допустить, чтобы оборудование и здание перешло в чьи-то руки, а не в наши. Честно сказать, у нас было небольшое преимущество. Но не просто так, а за заслуги. Мы таможне через дядю Женю, а уже он через Антонова сдали целый синдикат контрабандистов вместе с товаром. А от них всего-то и попросили взамен «права первой брачной ночи», то есть, чтобы именно нам первым было сообщено о начале распродажи конфиската. Но на всякий случай НиколЯ должен был круглосуточно (если я его не сменю) дежурить на сайте таможни, чтобы не пропустить начала торгов.       Забегая вперед, скажу. Что все у нас получилось. И получилось прекрасно. Оборудование удалось купить вообще по остаточной стоимости, оптом и за такие копейки, что просто смешно. А вот за здание пришлось повоевать. И если бы не Максим, то еще не знаю, как бы все повернулось. Это, конечно не очень честно, но в нужный момент актуальным оказалось только наше предложение. Остальные куда-то делись.       Макс спал, потому что уже вчера все посмотрел, а потом всю ночь работал на благо нашего общего дела. Он уже разрабатывал какую-то систему связи руководящего звена между собой и с отделами, потом какую-то систему защиты базы данных, потом еще что-то, не знаю. Знаю только, что главный сисадмин компании «НикаМода» — это очень удачное наше приобретение.       Юлиану совсем измучил токсикоз, и она отдыхала, почти не вставая с кровати. А Марго еще вчера по дороге домой одолела мигрень. И сейчас в ее комнате было темно и тихо, чтобы не вспугнуть зыбкое улучшение.

***

      Я не буду много писать о том, что мы увидели, не хочется мне в деталях помнить истерику Милко, когда капитан Ермаков демонстрировал майору Антонову пояс и брошь усыпанные бриллиантами. Это было гадко, мерзко, не по-человечески. Не может человек, хоть каплю уважающий себя так кричать, плакать и ползать на коленях. Что бы не случилось, не может. И смотреть на это не доставило нам особого удовольствия. Еще противнее мне вспоминать, а тем более записывать о том, что Милко рухнул, как подкошенный и завыл как баба, когда один из таможенников обнаружил туфли, украшенные крупным розовым бриллиантом. Итог был закономерен: в мастерскую вошел дяди Женин знакомый генерал, с ним еще двое, один из которых захлопнул на запястьях Милко наручники, а второй зачитал ему его права. Гражданина Момчиловича увели, мастерскую опечатали.       Про арест Хмелина мне тоже не хочется много писать, тем более, что суда над ним не будет. Утром первого января его нашли в камере предварительного следствия мертвым. По заключению врача судебно-медицинской экспертизы он умер от инфаркта. Но все мы очень в этом сомневаемся. Нам кажется, что у синдиката руки длиннее, чем у инфаркта.       При аресте он вел себя нагло, даже вызывающе, говорил: — Вы себе не представляете на кого задираете хвост. Мои адвокаты уже к вечеру меня освободят. За мной такие силы, что вы еще извиняться будете! — и всякую такую ерунду. А потом нам дядя Женя рассказал, что когда его уже доставили в следственный изолятор, да показали запись показаний Ветрова, да когда он поговорил со своими адвокатами и поверенным, да когда узнал, что на его счетах денег нет вообще, то из него, как из воздушного шарика сдулся весь воздух вместе с гонором, наглостью и самоуверенностью.       — Он только что не обделался, особенно, когда ему отказали в отдельной камере и повели в общую, — рассказывал нам Евгений Валентинович.       Фу, как же мне надоела вся эта история, а тем более ее запись. Осталось совсем чуть-чуть…       Шурочка позвонила Амуре, попросила ее лично обойти весь административный этаж, успокоить девочек, сказать, чтобы не переживали, работа у них будет и очень скоро. А еще попросила, чтобы весь женсовет спустился на производственный этаж и успокоил работниц.       Маргошенька позвонила Ольге Вячеславовне, успокоила ее. Она ведь очень любила Милко, относилась к нему как к сыну, и ей сейчас было очень трудно.       А я позвонила Танечке Пончевой и дала ей задание (пока на общественных началах) скачать всю базу данных по штатному расписанию. Работники в «Зималетто» были что надо, и мы не собирались их терять.       Четвертого же декабря, вечером мы все вместе собрались за праздничным столом. Кончилась эпоха воров, контрабандистов, и просто непорядочных людей. Начиналось наше время. И как это было не отпраздновать? С завтрашнего дня мы должны были начинать работать на созидание, с разрушениями было покончено…