Арка I. Глава 1.
16 октября 2016 г., 21:02
Первое, что ощущает Тсунаеши по пробуждению, – неприятные накрахмаленные простыни, так сильно отличающиеся от тех, что в его комнате, и отсутствие обжигающе-холодного сосуда с пламенем Ада под больничной сорочкой.
Он сразу понимает, что это значит.
Госпитализация.
Снова.
Черт.
Открывать глаза неохота, особенно с учетом приглушенных голосов рядом. Чувствительность медленно возвращается, и Савада начинает догадываться, почему его подключили к аппарату жизнеобеспечения.
Такое ощущение, что его пропустили сквозь мясорубку.
Легкое покалывание, каким это показалось сначала, со скоростью света разрастается до предела, заставляя стискивать зубы от боли. Что. Черт. Возьми. Произошло? На языке ощущается горьковатый привкус; Тсуна логично догадывается, что в его состоянии виновно обезболивающее, прекратившее действие.
Не хотелось привлекать внимание, но сейчас ему необходима помощь.
— …х-хэй, мож-но м-не немно-ого морфи-я? — хрипло выдыхает парень, и голоса вокруг затихают.
Он ждет секунду. Две.
Он ожидает услышать голос матери или, на худой конец, Хаято, но даже не удивляется, когда его начинает отчитывать Реборн.
— Ты не получишь морфия. Сам нарвался. И не смей говорить, что я не предупреждал тебя, Савада Тсунаеши, — строго начинает он. Подросток хмурится от жжения в груди, слыша все будто бы сквозь толщу воды. — Молодец. Ты должен испытывать эту боль. Пламя Ада скрывало её от тебя, чтобы не свести с ума, но ты умудрился истощить его на глупые стычки. Теперь терпи.
Хочется ответить что-то язвительное, высказать всё, что Тсу думает о своем репетиторе и его методах воспитания, но даже сделать вдох без резкой боли не выходит.
Поэтому он пытается всеми силами игнорировать Аркобалено.
— Знаешь, что это болит, мальчишка? — с садистской усмешкой интересуется Реборн. — Твоя душа. Это то, что ты сделал с ней за все эти годы. Думал, тебе не придется отвечать за это? Думал, этой части пламени Ада не хватит, чтобы разрушить тебя? Может, ты надеялся на гармонию пламени Неба? — Смешок звучит громче. — Ты переоценил себя. И поэтому будешь терпеть медленное восстановление своей души. Ну, или того, что от неё осталось.
Хлопок двери оповещает о том, что Савада снова один, но он не может даже открыть глаза.
***
Неделю спустя.
Время тянулось невероятно медленно. Тсунаеши понял, что репетитор имел в виду под «восстановлением»: в его одиночную палату никого не пускали; он несколько раз терял сознание от болевого шока, но не получал обезболивающего; когда Хаято тайно пробрался в больницу, чтобы навестить, то объяснил, что Реборн запретил помогать боссу пламенем Солнца; а процесс лечения практически не сдвигался с мертвой точки. Только через сутки он смог открыть глаза. Еще через день – голос перестал быть, как у курильщика с многолетним стажем. На третий у него получилось самостоятельно съесть хоть что-то, а потом – тупик. Четыре дня прошло без хоть каких-нибудь прорывов, и это вгоняло в апатию. Тсуна не мог сесть, встать и – что самое разочаровывающее – использовать пламя Ада. Его возможности ограничивались слабыми сгустками атрибута Неба, которые едва ли были полезны; просто немного развлекали в скучных больничных буднях. Что было очень кстати, ведь боль не позволяла заснуть, и Саваде приходилось бы неотрывно пялиться в потолок, если бы не ярко-оранжевые огоньки пламени, создающие созвездия под потолком и просто кружащие вокруг. Обычно в боях никому не нужна мелкая моторика и способность манипулировать маленькими искрами, но Тсу, что провел большую часть жизни в одиночестве, любил этот навык практически так же сильно, как выжигать рисунки на твердых поверхностях смешанным пламенем. И всё же, несмотря на плюс в виде спокойствия, госпитализация была ему не по душе.***
«Намимори – маленький и грубый городок» – вот, что уяснили беглые преступники, когда прибыли туда. Нет, ну что за беспринципный народ – стоило попытаться прогуляться по улицам, чтобы вычислить, куда ведет пламя Первого Вонголы, как почти сразу на них напал странный болван! Ладно, допустим, Мукуро ожидал, что в этом месте немало мафиози; в конце концов, его соулмейт – важная персона. Но какого черта они сразу атакуют?! Разве не нужно сначала спросить, что «бешенный чудак с красным глазом» забыл в больнице? Может, ему стало плохо? Да, в три часа ночи. Благо, Кен взял пепельноволосого подростка на себя, пока Чикуса искал им пристанище на ночь. Такой расклад радовал, потому что Рокудо с самого начала хотел встретить соулмейта тет-а-тет, без глупых шуточек друзей. А то, чем это закончится, не так важно.***
Миниатюрный будильник светится в темноте, показывая, что за окном уже четвертый час утра, и Тсуна недовольно хмурится – он ужасно хочет спать, но, стоит ему перестать концентрироваться на создании пламени, боль снова выходит на первый план, не позволяя сомкнуть глаза. Он так вымотан. Он так вымотан, что не сразу слышит грохот за окном, а когда слышит, то игнорирует, не боясь даже апокалипсиса. Ему плевать. Абсолютно. Он устал и просто хочет отдохнуть. Ничего больше. Только отдых во сне. Разве он многого просит? Это так сложно?.. В криках на улице удается различить голос Хаято, и тот, очевидно, ужасно зол. В ответ на его агрессию звучит звонкий мужской смех. Ясно. Мафия. Что ж, зато стало не так скучно. Савада перекатывает огонек между пальцами прислушиваясь, наконец, к переполоху, и уже через мгновенье с ужасом замечает топот в коридоре, недалеко от его палаты. Нет-нет-нет-нет! Он же пошутил! Он не хочет умирать, он не готов к бою, он не… Враг, кем бы он ни был, резко затормаживает около этой двери с характерным скрипом подошвы по полу. Его тяжелое дыхание слышно даже внутри. Тсунаеши нервно оглядывается, понимая, что он не может двигаться, не может драться, не может сбежать; он в полном дерьме. Его взгляд цепляется за кулон с пламенем Ада, лежащий на прикроватной тумбочке. Но ему нельзя. Это убьет его. Душа не восстановилась, это просто глупо! Дверной замок щелкает, когда в него – не с первой попытки – вставляют ключ. К черту. Савада резко дергается в сторону, вскрикивая от преследующей его боли, чтобы сжать свой сосуд в руке. Тот теплеет в ответ на прикосновение, но впервые пламя Ада не успокаивает, а вызывает дрожь в коленках. Щелчок повторяется. В горле встает ком, когда на дверную ручку надавливают. Кулон с пламенем внезапно дергается в ту сторону. Он ищет бой или что? Разве не очевидно, что владелец не готов к этому? Разве он не должен своеобразно оберегать? Почему… Дверь мягко поддается, открываясь всего на пару футов и бесшумно. Три. Край двери обхватывают длинные пальцы, затянутые в черные кожаные перчатки. Два. В проем просовывается синяя – что очевидно даже в полутьме – макушка. Один. Блять. Тсунаеши ловит на себе любопытный взгляд красно-синих, чуть прищуренных глаз. Ловит и… Бля-ять. В области солнечного сплетения появляется тянущее, теплое чувство от инстинктивного волнения. Воздух больше не поступает в легкие. Кончики пальцев немеют одновременно с тем, как сердце решает сломать кардиометр, чей писк доходит до абсурдной частоты, вызывая головную боль. Ком в горле превращается в то-самое-чувство, когда ты на грани от истерики с литрами слез. Сжатый в кулаке сосуд обжигает в последний раз, прежде чем пламя пробивается сквозь пальцы и по прямой летит к двери, откуда, в свою очередь, спешит ярко-оранжевый огонёк. Такой же, какими еще полчаса назад была заполнена вся комната. Тсуна ловит момент, когда пламя Неба возвращается к нему, и это последнее, что он помнит. Боль. От места, где рыжий огонек соприкоснулся с кожей, до точки между ключиц, к солнечному сплетению, пупку, чашечкам коленец и, наконец, стопам. Пламя, которое не должно причинять вред, скользит по артериям и венам, разрушая изнутри, поднимая температуру тела до максимума и заставляя выгибать спину до хруста. Лава, самая настоящая лава вместо крови. Больно, так больно, больно, больно, больно, больно… Савада понимает, что бормочет, словно в бреду, только когда слышит над ухом встревоженный голос. — Не пугай меня, Вонгола. Что случилось? Приходится напрячь всё тело, чтобы ответить, из-за чего по лбу скатываются крупные бисеринки пота. — …н-не… з-зовимен-ня… та-ак-к… — Что? — приятный, бархатный голос сквозит удивлением. — А как мне тебя звать? Господи, блять, помоги или отвали, как же невыносимо, блять-блять-блять. — …Т-с-сун-на… еш-и… Плечам становится тяжелее, а попадающий в полные слез глаза пот одним аккуратным движением смахивается, уже не мешая. Сенсорные ощущения обостряются из-за лихорадки. — Хорошо, Тсунаеши, — забавно перекатывает на языке выведанное имя соулмейт, обдавая дыханием висок, — я попытаюсь помочь тебе. Что именно болит? — …плм-яАд-да… ч-черт… д-душ-ша… мядуш-ша… аргх… Сквозь периодично накатывающие волны боли удается различить, как незнакомец чертыхается на это заявление. Ну да. Точно. Пламя Ада – его пламя. Наверно, совесть грызет даже преступников. Тихий стук по задней части черепа разрастается до дикой мигрени, когда – разгоряченной от болезни – кожи касаются холодные пальцы, больше не скрытые перчатками. Сначала это кажется странным. Очень странным. Но потом, черт, Тсуне стоит взять этого парня в рабство ради таких ощущений. Там, где он касается, болит меньше, а сознание почему-то затягивается пьяной дымкой, хотя алкоголя в больнице нет. Узел у солнечного сплетения, откуда шли спазмы, обдает ледяным холодом, но это хорошо, это правильно, так легче. Легкие с недовольством поддаются, разрешая глотнуть воздух полной грудью, и Тсунаеши кашляет с непривычки. Безболезненно кашляет, а через несколько минут вообще не испытывает никаких неприятных ощущений. Словно его накачали слоновой дозой морфия, только спать так сильно не хочется, как от лекарства. Это невероятно. Наконец, Савада может различить равномерное дыхание сидящего рядом парня, как и – непривычную для вечно сражающихся мафиози – мягкость его рук, без мозолей и шрамов. Прошло всего ничего, но подросток уже уверен, что Реборн ошибался насчет этого человека. — Тебе уже лучше? — едва слышно интересуется объект размышлений, словно боясь потревожить или ненароком навредить. — Не самое ужасное, что приходилось переживать, — неоднозначно усмехается Тсуна, медленно приоткрывая глаза. В темноте разглядеть соулмейта трудно, но то, что удается запечатлеть, радует. — Откуда ты знал, что нужно делать? Иллюзионист коротко пожимает плечами и усмехается так, будто сам себя убеждает в несерьезности ответа. — Уже сталкивался с этим в детстве. Пламя Ада вредило мне так же, как тебе сейчас, пока я еще был человеком. — Он трясет головой, делает глубокий вдох и пытается снова – улыбается, пристально смотря в карие глаза наследника Примо. В этот раз, искренне улыбается. — Это нечестно, что я знаю твое имя, а ты моё – нет, Тсу. — Соулмейт протягивает руку, чуть поддаваясь вперед. – Рокудо Мукуро к твоим услугам. От этого голоса внутри всё сжимается и переворачивается. Вот я попал. Шатен отвечает на рукопожатие с такой же предвкушающе-восторженной ухмылкой. — Мой репетитор говорил, что я не захочу тебя находить, — спокойно признает он и с каким-то издевательским удовольствием отмечает, что Мукуро напрягся. — Еще раз убеждаюсь, что не зря нарушал все его запреты. Фраза звучит, словно шутка, но становится уютнее. Гораздо, гораздо уютнее. Всё так хорошо идёт, если так будет и дальше, ох, сколько всего они смогут сделать вместе… — Значит, если я скажу, что собираюсь украсть тебя в Италию, он не остановит? — Пусть попробует, — с самоуверенной улыбкой хмыкает Савада. Он буквально чувствует, как жизнь улучшается с каждой минутой благодаря этому чудаковатому иллюзионисту, о котором он пока ничего не знает. Но это стоило всех бед. Звуки за окном резко затихают, но это абсолютно не привлекает внимания. Савада трет лицо, радуясь, что может хоть немного двигаться, и, наконец, избавляется от жжения в глазах после вынужденных слез. Организм функционирует довольно хорошо. Стоило бы спросить, как это получилось, но не хочется разрушать спокойную атмосферу. К тому же, у них итак есть о чем поговорить. — Эм, Мукуро? — Иллюзионист поднимает глаза, смотря с какой-то странной эмоцией, которую трудно различить. — Ты ведь приехал не один? — Он отвечает без слов, слабо качая головой. — Тогда это твои друзья были внизу? Уверен, что они будут в порядке? Хаято – сильный противник. Волнение за незнакомых людей так очевидно, что соулмейт даже не скрывает своего впечатления мягкостью будущего босса мафии. Но вместо напрашивающегося подкола на эту тему, он поднимает уголки губ и весело растрепывает каштановые волосы, заставляя смущаться. — Кен тоже не слаб, — заверяет он. — Нам стоило бы сделать ставки, чей человек победит, но они дерутся не на смерть. Тсунаеши закатывает глаза: — Скажи это Хаято. Он иначе не умеет. И Мукуро смеется необычным, куфуфукающим смехом, абсолютно не вызывающим неприязни. Только восторг от новой особенности этого человека. — Да, Джошима обычно тоже не сдается до последнего, пока его не оттащить, — кивает самому себе он, задумчиво улыбаясь при мысли о друзьях. — Но сегодня у него другой приказ, и Чикуса, если что, подстрахует. К слову, об этих двух… кажется, они уже закончили. — Там стало как-то тихо, — соглашается Савада. — Нам ждать гостей? Рокудо молча кивает, прислушиваясь к происходящему вокруг. На мгновенье становится так тихо, что можно различить чужое дыхание, но не проходит и полминуты, как на этаже раздается грохот выбитой двери. Оба рефлекторно вздрагивают, но, когда встречаются взглядами, просто усмехаются. Работают как часы. Хорошие подчиненные. Гулкий топот двух пар ног становится все ближе и ближе, пока не проносится мимо. Приходит время иллюзиониста закатывать глаза и тяжко вздыхать. Он бросает короткое «секундочку», прежде чем подойти к двери и осторожно выглянуть в коридор. Тсунаеши слышит, как он подзывает друзей, что не смогли найти нужную палату, но не дожидается их, возвращаясь на своё место, на кровати. По нему видно, что он недоволен надобностью отходить хотя бы на метр, и это вызывает тихий смех, который становится только громче от резкого недоумения на эту реакцию. — Не смей смеяться надо мной, мелкий, — беззлобно шипит соулмейт, угрожающе прищуриваясь, на что Савада окончательно срывается, хохоча в полный голос. Когда в палату без смущения вваливаются два подростка, то видят, как Мукуро искренне старается сдерживать улыбку, и это, по правде сказать, вгоняет их в ступор. Сильный-сильный ступор. Чикуса первым вспоминает, что подрывник мог проследить. — Простите, что отвлекаю, но нам нужно уходить, — безэмоционально и громко заявляет, привлекая внимание каждого в помещении. Когда он встречается взглядом с лежащим на больничной койке подростком, то кивает на манер неофициального поклона: — Какимото Чикуса, — представляется и качает головой в сторону своего соулмейта, — Джошима Кен. С радостью бы познакомился, но у нас абсолютно нет времени. Конечно, наследник Примо отлично понимает такую спешку. — Савада Тсунаеши, — добродушно отзывается шатен, будто совсем забыл про свою агрессивную маску, которую не снимал уже много лет. Он так же кивает, переводя взгляд на иллюзиониста: — Иди. Уже пора. Тот, кажется, хотел бы посопротивляться, но уверенность в голосе соулмейта берет своё. Мукуро недовольно хмыкает. — Можешь не пытаться сбежать отсюда, пока меня не будет. Всё равно найду и без пламени, — в шутку угрожает он, поднимаясь со скрипучей койки. — Твоё состояние должно стабилизироваться благодаря поддержке иллюзией, поэтому через неделю будешь здоров, если не станешь ввязываться в драки. — Не могу ничего обещать – не поверишь, сколько людей хочет меня убить, — беззаботно пожимает плечами Тсуна, на что Рокудо лишь усмехается: — Теперь, когда я здесь, ни один из них не подойдет близко, — клятвенно заверяет он, и есть в его голосе что-то, что заставляет поверить. — Поэтому выздоравливай, а через неделю я вернусь. Кен и Чикуса решают, что можно уже выходить, но не закрывают за собой дверь, чтобы своенравный иллюзионист не вздумал задержаться, заставляя ждать. Тот замечает этот жест с их стороны, понимая, что времени больше нет. Он рвано дергается вперед, словно хочет сделать что-то, но вовремя останавливает себя. Не сейчас. — Увидимся, Савада Тсунаеши. — Ровно через неделю, и не заставляй меня ждать, Рокудо Мукуро. Хаято врывается в палату через три минуты после ухода этой безумной компашки, и Тсуна тут же посылает его домой, заявляя, что ужасно хочет спать. И, черт, он, действительно, хочет и может спать. Впервые за столько дней его клонит в сон без ощущения разрывающей изнутри боли! Если полчаса назад он проклинал весь этот мир, то теперь ему так хорошо, что он, кажется, способен свернуть горы. Савада переворачивается на бок, подтягивая колени к груди и зарываясь носом в подушку, когда рукой задевает что-то непривычно-гладкое, непохожее на материал постельного белья. Секундное недоумение сменяется необъяснимым восторгом, стоит ему нащупать и вытащить на свет забытые иллюзионистом перчатки, которые тот снял во время первой помощи. Хотя, может, он оставил их специально – кто знает? В любом случае, они быстро оказываются надеты на – неподходяще-маленькие по размеру – руки, отчего и без того спокойное состояние превращается в удивительное умиротворение. Тсунаеши почти тут же проваливается в сон, с улыбкой мямля себе под нос «спокойной ночи», адресованное кому-то, кто не смог бы это услышать, даже если бы захотел.
