Unnatural Selection / Неестественный отбор

      Стоит отметить, что Тсуна не очень любил долгие поездки.       В этом есть что-то расслабляющее, но все его воспоминания на этот счет были связаны со школьными экскурсиями или больницами. Так уж вышло, что мама не очень любила отпускать единственного сына куда-либо без присмотра; вероятно, она не хотела повторения истории с мужем, Емицу, даже открытки присылающим через раз.       Поэтому, да, Савада не переваривал многочасовые путешествия.       Все, кроме одного.       Последнего.       Хотя тут всё дело в спутниках.       Кен и Чикуса, как было оговорено, оставили их сразу после приземления, получив адрес нужной больницы и имя. Они заверили, что это легкая работенка и будет быстро исполнена, на что Джошима и Рокудо заключили шуточный спор, кто приедет в особняк первыми, а Какимото закатил глаза.       Кто бы ни был новым членом нашей безумной команды, он еще пожалеет, что присоединился, сказал он Тсуне так, чтобы те двое не услышали.       После быстрого – но теплого – прощания ребята скрылись в арендованной машине, оставив соулмейтов наедине со стареньким такси и болтливым водителем. Что ж…       Эта дорога могла бы стать самой невыносимой из всех, если бы не Мукуро. Всю поездку, а она занимала, без малого, семь часов, он умудрялся поддерживать разговор с безатрибутным старичком, впечатленным тем, что встретил настоящих соулмейтов, одновременно пытаясь усыпить замученное Небо, не понимая, что от перебирания волос хочется не спать, а обниматься.       Было хорошо. Очень хорошо. Просто лежать в трещащей на каждой кочке машине, уткнувшись носом в потрепанные джинсы и чувствуя, как в твоих волосах хозяйствуют осторожные холодные пальцы, под монотонный бубнеж. Слишком хорошо.       Савада не мог заснуть всю дорогу, наслаждаясь происходящим, а когда машина остановилась у окраины густого леса, не захотел уходить. Только мысль о ждущей его кроватке и многочасовом сне подгоняла его.       Ну и настойчивый соулмейт, конечно.       — Добро пожаловать домой, — так он сказал, когда за деревьями стали проявляться внушающие трепет очертания особняка.       Огромный, разрушенный, богатый. Напрямую связанный с мафией, что очевидно для знающего человека: на крыше есть проемы для снайперов на случай нападения, обгорелые части здания абсолютно не похожи на последствия пожара, огромная подъездная дорожка для многих экипажей, пристройка, в отличие от центральной части, выглядящая однообразно и дешево, потому что там были казармы, не говоря уже о символах Вонголы и Первого на каждом шагу.       В то время они были достаточно сильны, чтобы не скрывать свой дом.       И где они теперь?       — Значит, это оно, — полушепотом, с должным благоговением выдыхает Тсунаеши, делая всего несколько шагов по шуршащему гравию.       За плечом плавно возникает иллюзионист.       Он был здесь ранее, но каждый раз поражается, как в первый.       Дело даже не в богатстве этого места, не в его искусности, нет.       Атмосфера – вот что важно.       Здесь творилась история, и это чувствуешь, стоит только попасть сюда. Эмоции пропитывают каждую частицу особняка Первого Поколения Вонголы, а врожденная связь с ними лишь усиливает ощущения.       — Обитель Джотто Примо, — подтверждает Рокудо, снова улыбаясь при мысли о прошлых владельцах этого места, что, если честно, вызывает легкую ревность, — и часть его наследства, оставленная тебе.       Савада вскидывает голову, широко распахивая глаза.       — Что? Разве оно не принадлежит правительству, как исторический памятник? Даже не Вонголе?       — Официально о нём все забыли, — заявляет иллюзионист. — Но записи Джотто говорят о том, что это место было оставлено его наследнику. Не по крови. По пламени.       Вау.       То есть: вау.       — Значит, это место…       — Полноправно твоё.       Теперь смотреть на это здание стало приятнее.       До появления Реборна Тсу считал себя самым обычным, за исключением пламени Ада. Потом, со слов Аркобалено, узнал про родословную, но это всегда казалось чем-то далеким. Титулом, просто ярлыком, которым восхищаются все мафиози. Чем-то, что ничего не значит.       Но – вот оно.       Тот самый Первый Вонгола, о котором так много говорят, – не просто мифический образ.       Он был здесь, в этом особняке. И он позаботился о своём наследии, оставив множество всего, помимо пламени. Оставив для Тсуны, чтобы тому было легче существовать с бременем своего титула, своего пламени и своей крови. Он беспокоился о будущем пра-пра-правнука.       Мукуро замечает, что Тсунаеши задумался о чем-то серьезном, и потому решает действовать. Гравий не хрустит под ногами, когда он шагает вправо, вставая впритык. Чуть наклонившись вперед, он почти касается губами уха соулмейта:       — Хочешь осмотреть свои владения вблизи? — усмехается, опаляя кожу дыханием и вызывая мурашки, он. — Внутри гораздо больше интересного.       Тсу поднимает глаза, блестящие от полуденного солнца, и растягивает губы в широкой улыбке, когда кивает.       Стоит ему это сделать, как Мукуро ловит его ладонь в свою и тянет вперед:       — Давай бегом!       Во время движения всё кажется другим.       Вокруг тихо-тихо, нет ни единой души, кроме этих двоих, а в ушах отдается быстрое сердцебиение и тяжелое дыхание. Гравий периодически сменяется заросшими клумбами и потрескавшейся плиткой, отчего меняется и топот. Виды уже далеко не такие четкие, скорее это сплошные яркие пятна в золотистых, осенних оттенках. «Пятна» смазываются, сливаются, резко меняются – делают все, чтобы внезапные гости этого места почувствовали себя героями талантливо снятого арт-хаусного фильма.       Того и гляди – из-за ближайшего фонтана выйдет призрак прошлого.       Мысль об этом лишь сильнее подогревает любопытство. Потрясающе, потрясающе, потрясающе…       Ветер бьет Тсунаеши в лицо, когда он запрокидывает голову во время бега, чтобы оглядеть огромное здание вблизи. Он чуть затормаживает, а Мукуро всё еще тянет вперед, поэтому не проходит минуты, как всё заканчивается столкновением.       Шатен налетает на спину иллюзиониста, почти сбивая того с ног, но успевает вцепиться в его плечи и зафиксировать на одном месте. На мгновенье они замирают в таком положении и тяжело дышат, ничего не говоря, но это быстро заканчивается с первым смешком.       Они смеются, и Савада бессильно утыкается лбом между подрагивающих от хохота лопаток Рокудо. Лес, окружающий особняк, размеренно шумит, создавая подходящую обстановку, в которой нет места неловкости.       Пальцы, сжатые на острых плечах, расслабляются. Тсу скользит тыльной стороной ладоней по мягкой рубашке, а на уровне локтей вдруг сжимает руки, обхватывая торс поперёк.       Он чувствует, как Мукуро вздрагивает с непривычки.       Он слышит, как сердце Мукуро начинает грохотать под ребрами от волнения.       И он знает, что это может быть интимнее, чем чертов – «не то, чтобы он об этом думал» – секс.       В конце концов, каждому сломленному человеку нужен тот, кто починит.       Иллюзионист последний раз вздыхает тяжело, нервно и позволяет себе расслабиться в руках соулмейта. Его сердце колотится все так же быстро, но дыхание выравнивается, как теряют напряжение и мышцы. Кажется, он привыкает к физическому контакту без подвоха.       Медленно, но привыкает.       Это главное.       — Тсунаеши?..       — Хм? — мямлит Небо, даже не отрывая лица от удобной спины, но по голосу понятно, что он улыбается.       Рокудо давит смешок, из-за чего его грудь вздрагивает.       — Не думаешь, что нам пора идти? — с намеком тянет он сквозь улыбку. Факт: его голос становится ниже и приобретает хрипотцу, когда он чувствует смущение или нежность.       — М-м-м… — задумчиво тянет Савада. — Неа.       Он крепче стискивает руки, и Мукуро смеется. Низко, рвано, эмоционально.       — Если бы я знал, что ты спрячешь свои «иголки», как только попадешь в Италию, то не ждал бы целую неделю.       — Если бы я знал, что соулмейт с пламенем Ада может быть таким невинным, то не смеялся бы над словами Реборна о тебе, — передразнивает Тсунаеши, но объятья, всё-таки, разрывает. Тепло от чужого тела быстро покидает его, и это отвратительно.       Но, с другой стороны, разве это не повод обниматься чаще?       Рокудо выглядит довольным, когда оборачивается, чтобы сделать театральный поклон и потянуть «после вас, Вонгола Дечимо», на что Савада закатывает глаза.       — Сколько раз я должен повторять одно и то же?       — Пока не смиришься со своим титулом.       Он решает не начинать бесконечный спор, зная, что ничем хорошим это не закончится. Вместо этого он поднимается по широкой, осыпавшейся лестнице к центральному входу. Узорчатая, массивная дверь выглядит устрашающе, будучи в высоту, как три Тсунаеши, да еще и заперта. Полный набор.       Парень оборачивается, вопросительно приподнимая брови:       — Поищем запасной вход?       Иллюзионист отрицательно мотает головой, вставая рядом. Он поднимает руку ладонью вверх и криво усмехается.       — Негоже хозяину особняка залезать через черный ход, как мелкому вору, — излишне пафосно заявляет он, когда поверх его руки ложится чужая. — Это место не видело пламени Джотто много столетий. — Тсу понимает намек с первого раза, переплетая их пальцы.       Да. Сейчас.       Организм совсем не восстановился после реабилитации, но долгое отсутствие пламени Ада делает свое дело, когда он уходит в гипер-режим. Небо не ранит Мукуро, как Туман не ранит Тсунаеши. Яркое, переливающееся разными оттенками пламя обходит друг друга, несмотря на точку соприкосновения, как вода избегает масло. Плохо-плохо-плохо. Они пытаются сосредоточиться, пытаются думать о слиянии, но толку ноль.       Почему это так…       — Черт.       Пальцы иллюзиониста сильнее впиваются в ладонь Савады.       Они оба ловят взглядом момент, когда самые крошечные искры принимают красно-фиолетовый цвет.       И это единственное, что они видят, потому что через мгновенье переплетенные руки вспыхивают насыщенным пламенем, цепляя рукава одежды, захватывая все вокруг и заставляя обоих отшатнуться, не отпуская друг друга.       — Вау. Это…       — …вау, — смешком заканчивает Рокудо, неспособный отвести глаза от странного действа.       — Именно, — кивает с улыбкой Тсу, пока смешанное пламя стабилизируется.       Прищуренный взгляд разноцветных глаз и подбадривающая улыбка; нельзя понять, кто это сделал первым, но пламя вместе со сцепленными руками оказывается вплотную к незамысловатому замку.       Старый, проржавевший металл чернеет и обугливается под едкой смесью таких непохожих, редких атрибутов. Прежние владельцы вряд ли позволили бы себе такое кощунство, а новым всё весело. Особенно когда замок раскаляется до светло-красного, почти белого оттенка и становится мягким, податливым.       Таким, какой не выдерживает мощного пинка иллюзиониста, распахивающего дверь с жалостливым скрипом.       Пламя резко потухает, но расцеплять руки не хочется.       Мукуро смотрит сверху вниз, и есть в его глазах что-то, заставляющее чувствовать себя дома.       — С возвращением, Вонгола.       В этот раз поправлять обращение не хочется.

***

      Есть что-то потрясающее в том, что электропроводки в особняке нет, и приходится пользоваться свечами, витиеватыми канделябрами и масляными светильниками. Свет открытого огня отбрасывает странные блики на стены и кожу присутствующих, творя с атмосферой нечто безумное. Спустя жалкий час обследования помещений Тсунаеши уже не в первый раз ловит себя на мысли, что не уверен, нет ли тут временной воронки.       В веке Первого Поколения было немало технологий, которые семья могла себе позволить, но они всегда делали выбор в пользу старины. Вероятно, это был странный заскок Примо, через столетия выглядящий так уютно.       Это вообще успело стать своеобразной шуткой: то, сколько раз за экскурсию по особняку Савада говорил «я понимаю его» в адрес Джотто. Каждый раз, стоило этому произойти, Мукуро забавно поднимал брови, ожидая, когда он поймет, что сказал, а после глухо смеялся. Но этот смех был не издевательским, а теплым, и потому Тсуна старался делать это чаще, чтобы слышать его.       Общаться тет-а-тет оказалось легко, легче, чем могло бы показаться на первый взгляд.       Рокудо был интересным собеседником, умеющим и поспорить о чем угодно, и ловко обойти «опасные» темы, чтобы не вызывать неловкости, а, стоило уставшему после перелета Саваде впервые зевнуть, он моментально отреагировал, заводя в дальнее крыло и отправляя спать.       Стоит ли говорить, что перед забвением в мире Морфия Тсунаеши без зазрения совести признался себе в зарождающейся привязанности? Это было очевидно. Кто бы устоял? А они еще и соулмейты…       Сны шатена были чистые и приятные. Когда он проснулся, то на трезвую голову сразу отметил – вырезанный на спинке кровати символ – не простой узор, а, черт, это так предсказуемо, Мукуро!       Удивительно, но первый сон в покоях Джотто не стал началом безумного ужастика о призраках и духах. Не было ничего, кроме осознания – вот оно, между ними опять проводятся параллели. Первый и Десятый – почему столько столетий должно было пройти, чтобы эта связь наладилась? Как бы хотелось поговорить с ним лично…       Телефон, упрятанный под пыльную подушку, сообщил о том, что на дворе ночь. Немало часов прошло с полудня, неудивительно, что сна ни в одном глазу.       Савада резко садится на скрипучем матраце, нащупывая на прикроватной тумбе подсвечник, и наугад отправляет туда огонек пламени. Хорошо, что его координация неплоха из-за тренировок, поэтому он с первого раза попадает по фитилю.       Свет озаряет маленькую часть величественных покоев Первого Вонголы.       Это место такое потрясающее. Было. Теперь у него нет будущего, как и у его изначальных владельцев.       Заняться нечем. Тсунаеши с легким тремором осознает, что не в курсе, где остановился Мукуро, поэтому прикидывает шансы – пойти искать иллюзиониста, возможно, отдыхающего после тяжелого дня, или найти себе дело самостоятельно?       Выбор сделать легко.       Из спальни ведут две двери, одна из которых – в коридор, а вторая прежде была заперта. Савада медленно доходит до нее, держа подсвечник в одной руке, а другой поправляя перекосившуюся после сна одежду.       Раз, два – дверь и правда заперта.       Думать о безопасном варианте слишком лень, поэтому старая, прогнившая дверь выбивается одним ударом и… сразу за ней стоит задняя стенка шкафа. Очевидно, проход пытались скрыть мебелью. Его легко обойти, даже в темноте, и уже скоро перед глазами предстает огромный кабинет.       Кабинет Джотто Примо.       Блять.       Дышать становится трудно, и в этом виновен не запах плесени и старины. Шторы раздвинуты, и тусклый лунный свет освещает пространство гораздо лучше, чем крохотная свеча, но всё равно недостаточно.       Савада делает несколько шагов вперед. На третьем под ногами скрипит половица, отчего он вздрагивает.       Ему начинает казаться, что тени сгущаются.       Привычным движением он отгоняет созданных своим воображением демонов, зажигая под потолком крохотные огоньки чистого, оранжевого пламени Неба, чтобы осветить каждый угол. Да так и замирает, подняв глаза вверх, сумев разглядеть масштабную фреску, прямо над массивным, темным столом.       Старая карта Италии в темно-серых тонах, на которой замысловатыми гербами отмечены владения Вонголы и дружественных семей. От центрального – этого – особняка, изображенного в виде большого, яркого герба со скрещенными ружьями, раковиной моллюска и пулей Посмертной Воли, ведут тонкие золотистые нити, соединяющие обитель Первого Поколения с временными пристанищами в виде уменьшенных гербов, «Железного форта» и поместья дружественной семьи, символ которой выглядит круто, но не является информативным для непутевого наследника.       Помимо золотых линий, поблескивающих в свете пламени Неба, там есть другие, красные.       Эти герба трудно не узнать после краткого ликбеза по структуре Альянса и его противникам от Хаято, проведенного на химии, пока учитель не видел. Конечно, Ураган далеко не мастер в рисовании, но и не совсем неудачник – семьи, вроде Нуэво, Дифо и Леилеи, вспоминаются ничуть не медленнее, чем Каваллоне или Бовино, благодаря отличительным чертам в своей символике.       И мысль о том, что эти семьи были в Альянсе столетия назад, ударяет, как многотонная кувалда – Тсунаеши уверен, что семьи Бэккио и Трад сейчас находятся в оппозиции Альянса.       Что могло произойти, чтобы дружественные организации, работающие вместе и поддерживающие друг друга, не просто прекратили сотрудничество, а стали врагами?       Узнать правду спустя столько времени вряд ли получится, но то, насколько богатой и искусной была фреска, заставляет Саваду чувствовать себя плохо. Это был своеобразный символ единства Альянса, который Примо хотел видеть каждый раз, когда работает или принимает посетителей; он действительно ценил своё детище, и что стало с Вонголой теперь?       Странно, но в груди появляется болезненно-тянущее чувство, словно ответственность за разрушение прежнего Альянса полностью на плечах Тсуны.       Это так глупо – винить себя в грехах предков, но он всегда был слишком впечатлительным.       К тому же, никто из предыдущих боссов не был истинным наследником Первого.       Значит, то, что стало с семьей, все-таки его вина?..       Парень тяжело вздыхает на собственную совестливость, устало проводя рукой по лицу. Он разминает затекшую шею и мысленно отмечает, что нужно будет сфотографировать карту владений Альянса и навестить их всех потом, когда его взгляд цепляется за поблескивающую, лакированную шкатулку на краю стола.       Странно, что он не заметил её раньше, но она такая неприметная, без каких-либо символов, замков или опознавательных знаков – совсем не вписывается в обстановку этого кабинета.       Любопытство берет верх моментально, и Савада даже не думает его контролировать. Быстро обогнув стол, он осторожно поднимает её и сразу замечает – легкая и не пыльная, её принесли сюда недавно. Возможно, это было дело рук Мукуро.       Что ж, нет ничего зазорного в том, что он взглянет одним глазком?       Усевшись на пол, потому что там, очевидно, удобнее, шатен подзывает к себе парочку ярких огоньков и поднимает крышку.       Вот это да, ох…       В пустых кулонах отражается блеск пламени Неба, отчего моментально перехватывает дыхание. Тсунаеши не понимает, почему его руки дрожат, когда он тянется к сцепленным вместе сосудам, извлекая их из шкатулки и поднимая на уровень своих глаз. Незамысловатое крепление «капелькой» выглядит довольно обычно и неприметно – такое носит большинство, но узоры, выгравированные на блестящем, ничуть не испортившемся металле, заставляют что-то внутри неприятно сжаться.       Символы Тумана и Неба не могут быть более болезненными, чем в сочетании со знаком Первого Поколения.       Почему они оставили их здесь? Почему именно они? Что могло заставить – очевидно, трепетно относящихся к системе соулмейтов – людей похоронить то, что даже большинство скептиков не снимает никогда, в разрушенном особняке?       По спине пробегает холодок от предположений, подкрепленных картинами разрушений после бойни в этом здании, и парень нервно откладывает кулоны в сторону, словно то, что он их держит, усиливает неприятные эмоции.       Что здесь произошло, черт возьми?!       Последняя вещь в шкатулке, сероватый блокнот с пожелтевшими страницами, кажется, может дать ответ.

***

      Всего второй раз в особняке, а Мукуро уже отлично знает, где находится каждая комната. Этим можно было бы гордиться, если бы он мог сейчас думать о чем-то, кроме неприятного предчувствия, разбудившего его пару минут назад.       Несмотря на то, что его кулон пуст уже не первый день, та связь, наладившаяся за все годы, осталась. Это странно, потому что, он знает, у Кена и Чикусы нет подобного. Похоже, странности придется опять сваливать на особенность их пламени или наследие Первого Поколения – этими теориями можно отмазываться бесконечно.       Но, всё же, это хорошо, это полезно.       Например, сейчас, когда может произойти всё, что угодно, он знает, куда идти. Да, можно было догадаться интуитивно, но терять время, если он ошибется, никому не хочется. А пламя зовет в верном направлении.       Удивился ли он, когда в очередной раз оказался у двери кабинета Примо?       Совсем нет.       Зато шок превысил все границы, когда из-за неё раздался всхлип.       Что ж, очевидно, он нашел дневник Джотто раньше времени. Следовало ожидать это, оставляя его на ночь в соседней от кабинета комнате.       Иллюзионист делает глубокий вдох, чтобы взять себя в руки, несмотря на несуществующую, но ощутимую боль внутри от мучений соулмейта, и только после этого тихо толкает дверь.       Первое, что бросается в его глаза – огоньки пламени Неба, то и дело потухающие, и разгорающиеся вновь из-за отсутствия какой-либо концентрации у создателя. Они усеивают весь потолок, освещая помещение лучше, чем богатые канделябры. Да и выглядят, по скромному мнению Рокудо, невероятно.       Может быть, дело в том, что он привык видеть их. Может быть, в том, что они успокаивают его, как и прежде.       Думать об этом некогда, ведь следующим взгляд цепляется за свернувшееся в клубочек, у стола, тело, чьи плечи подрагивают от рыданий. Слишком яркая реакция даже для того, кому нужно быть сентиментальным. Отсюда вывод: эмоциональная связь Джотто и Тсунаеши сильнее, чем предполагалось ранее. И это не очень-то хорошо.       Тихие шаги глухо звучат в мёртвой тишине кабинета, пока Мукуро медленно движется к столу, неспособный оторвать взгляд от меняющих высоту и постоянно передвигающихся огоньков. Это больше похоже на момент из детской сказки, и он не может удержаться от глупости – тянет руку к ближайшему, тыкая в него пальцем. Пламя дергается, словно от ветра, и обдает теплом, но не обжигает.       Чистое Небо. Примести пламени Ада не осталось.       Это просто отлично.       Оказавшись рядом, иллюзионист садится на пол и поднимает взгляд вверх, неспособный прекратить разглядывать странное действо. Повторяющийся всхлип рядом не заставляет его повернуться, в то время как Савада, осознавший, что уже не один, неистово трёт глаза, тщетно стараясь скрыть последствия истерики.       — Не стоит стесняться, — вполголоса заявляет Рокудо. — Вряд ли хоть кто-то может прочесть это без слёз.       — Ты тоже? — хрипит посаженным горлом шатен и опирается на локоть, рискуя взглянуть на соулмейта.       Тот плавно поворачивает голову, смотря сверху вниз, и грустно улыбается.       — И я тоже.       В его глазах блестят не слезы, как у Тсунаеши, а искры пламени Неба, и даже тот, что проклят, выглядит скорее сказочно-очаровательно, чем устрашающе. Символ «шесть» в нём вряд ли можно связать с Путями Ада, как только увидишь подобное. Это завораживает. А расслабившееся, умиротворенное лицо, не завешанное синими прядями, как обычно, дополняет эту картинку, заставляя чувствовать себя хорошо.       Савада делает усилие, вынуждая себя сдвинуться с места, и всё, что он может, – это положить голову на удобные колени, как тогда, как в машине во время поездки.       Руки сами притягивают к себе залпом прочитанный блокнот, крепко прижимая к груди, словно самую важную вещь на всем белом свете, которую нельзя отпускать ни на секунду. По сути, это так и есть для него сейчас.       Самая важная вещь.       Самые важные знания.       Самое важное наследство.       Самый важный че…       Человек, чье наследие – ответственность за глупость предка, презрение со стороны мафии и слава самого ненадежного Хранителя из всех, способного разрушить тысячи жизней.       Рокудо, скорее рефлекторно, тянет руку к растрепанным каштановым волосам, но Савада резко распахивает глаза, встречаясь с ним взглядом, и он останавливается на полпути.       Есть в выражении лица парнишки что-то такое, отчего внутренности скручиваются в узел. Приходится перебрать биллионы вариантов, чтобы найти самый подходящий, и это не то, что иллюзионист хотел бы видеть в свой адрес.       Подозрение.       Это было всего мгновенье. Короткая эмоция, скользнувшая по радужке глаз цвета горелой карамели, тут же скрывшаяся за опустившимися от изнеможения веками. Просто секундная мысль, которой не избежать после показательной истории из прошлого.       И всё же, она ударила поддых лучше, чем пожирающее душу пламя.       И когда Тсунаеши закрыл глаза, расслабляясь и ожидая – уже привычных – поглаживаний, то остался ни с чем. Не принципиально, потому что усомнился в собственном соулмейте, нет.       А потому что, на какую-то секунду, тот сам поддался сомнениям на свой счет.       Чем он лучше нашумевшего Спейда? Они оба убивали, оба обманывали и пытались подстроить мир под себя. Они пользуются одним пламенем, а, значит, схожи внутри. И даже желание восстановить Вонголу не делает чести, ведь Деймон тоже хотел сделать её сильнее из-за благих целей.       И закончилось всё…       — Мукуро? — шепотом, даже не пытаясь напрягать голосовые связки, бормочет Тсунаеши и морщится от жжения в глазах после литров слез. Он боится даже вдохнуть глубже, чтобы случайно не спугнуть единственного человека, способного понять его эмоции сполна. Он так боится потерять едва знакомого парня, что это больше не смешно.       — Да? — в тон ему, беззвучно выдает иллюзионист, чувствующий, что сейчас будет неприятно.       И он прав.       — Ты ведь не поступишь, как он?       Бум.       То, что должно было прозвучать, прозвучало.       Теперь всё будущее зависит от правильного ответа.       Но что ему сказать? «Нет» будет большой ложью, ведь никто не может обещать подобное, не зная будущего наперед. «Да» будет бредом, потому что ему не хочется этого делать. Это так сложно, что проще промолчать или переключиться на другую тему, словно ничего не произошло, но тогда соулмейт сделает выводы сам.       Плохой вариант.       Тсунаеши интерпретирует затянувшееся молчание по-своему и настороженно открывает глаза, сползая с таких удобных коленей. Он уже начинает думать о самом плохом, когда Мукуро поднимает взгляд.       — Я сделаю всё возможное и невозможное, чтобы стать лучшим Хранителем и соулмейтом, чем он.       Ни один мускул на лице Савады не дергается, скрывая любые эмоции, и ему нравится видеть, как иллюзионист, сидящий так близко, ежится под пристальным взглядом, думая, что ошибся, сказал что-то не то. Он волнуется за то, что получится в итоге, и это самое главное. Это, действительно, главное.       Поэтому Рокудо не мучается долго, через считанные секунды получая ласковую улыбку.       — Я верю тебе.